“Well, begin!” said Dólokhov.
— Ну, начинать! — сказал Долохов.
“All right,” said Pierre, still smiling in the same way. A feeling of dread was in the air. It was evident that the affair so lightly begun could no longer be averted but was taking its course independently of men’s will. Denísov first went to the barrier and announced: “As the adve’sawies have wefused a weconciliation, please pwoceed. Take your pistols, and at the word thwee begin to advance.
— Чтò ж, — сказал Пьер, всё так же улыбаясь. Становилось страшно. Очевидно было, что дело, начавшееся так легко, уже ничем не могло быть предотвращено, что оно шло само собою, уже независимо от воли людей, и должно было совершиться. Денисов первый вышел вперед до барьера и провозгласил: — Так как противники отказались от примирения, то не угодно ли начать: взять пистолеты и по слову три начинать сходиться.
“O-ne! T-wo! Thwee!” he shouted angrily and stepped aside. The combatants advanced along the trodden tracks, nearer and nearer to one another, beginning to see one another through the mist. They had the right to fire when they liked as they approached the barrier. Dólokhov walked slowly without raising his pistol, looking intently with his bright, sparkling blue eyes into his antagonist’s face. His mouth wore its usual semblance of a smile.
— Р...аз! Два! Три!... — сердито прокричал Денисов и отошел в сторону. Оба пошли по протоптанным дорожкам всё ближе и ближе, в тумане узнавая друг друга. Противники имели право, сходясь до барьера, стрелять, когда кто захочет. Долохов шел медленно, не поднимая пистолета, вглядываясь своими светлыми, блестящими, голубыми глазами в лицо своего противника. Рот его, как и всегда, имел на себе подобие улыбки.
“So I can fire when I like!” said Pierre, and at the word “three,” he went quickly forward, missing the trodden path and stepping into the deep snow. He held the pistol in his right hand at arm’s length, apparently afraid of shooting himself with it. His left hand he held carefully back, because he wished to support his right hand with it and knew he must not do so. Having advanced six paces and strayed off the track into the snow, Pierre looked down at his feet, then quickly glanced at Dólokhov and, bending his finger as he had been shown, fired. Not at all expecting so loud a report, Pierre shuddered at the sound and then, smiling at his own sensations, stood still. The smoke, rendered denser by the mist, prevented him from seeing anything for an instant, but there was no second report as he had expected. He only heard Dólokhov’s hurried steps, and his figure came in view through the smoke. He was pressing one hand to his left side, while the other clutched his drooping pistol. His face was pale. Rostóv ran toward him and said something.
При слове три Пьер быстрыми шагами пошел вперед, сбиваясь с протоптанной дорожки и шагая по цельному снегу. Пьер держал пистолет, вытянув вперед правую руку, видимо боясь как бы из этого пистолета не убить самого себя. Левую руку он старательно отставлял назад, потому что ему хотелось поддержать ею правую руку, а он знал, что этого нельзя было. Пройдя шагов шесть и сбившись с дорожки в снег, Пьер оглянулся под ноги, опять быстро взглянул на Долохова, и потянув пальцем, как его учили, выстрелил. Никак не ожидая такого сильного звука, Пьер вздрогнул от своего выстрела, потом улыбнулся сам своему впечатлению и остановился. Дым, особенно-густой от тумана, помешал ему видеть в первое мгновение; но другого выстрела, которого он ждал, не последовало. Только слышны были торопливые шаги Долохова, и из-за дыма показалась его фигура. Одною рукою он держался за левый бок, другой сжимал опущенный пистолет. Лицо его было бледно. Ростов подбежал и что-то сказал ему.
“No-o-o!” muttered Dólokhov through his teeth, “no, it’s not over.” And after stumbling a few staggering steps right up to the saber, he sank on the snow beside it. His left hand was bloody; he wiped it on his coat and supported himself with it. His frowning face was pallid and quivered.
— Не... нет, — проговорил сквозь зубы Долохов, — нет, не кончено, — и сделав еще несколько падающих, ковыляющих шагов до самой сабли, упал на снег подле нее. Левая рука его была в крови, он обтер ее о сюртук и оперся ею. Лицо его было бледно, нахмуренно и дрожало.
“Plea...” began Dólokhov, but could not at first pronounce the word. “Please,” he uttered with an effort. Pierre, hardly restraining his sobs, began running toward Dólokhov and was about to cross the space between the barriers, when Dólokhov cried: “To your barrier!” and Pierre, grasping what was meant, stopped by his saber. Only ten paces divided them. Dólokhov lowered his head to the snow, greedily bit at it, again raised his head, adjusted himself, drew in his legs and sat up, seeking a firm center of gravity. He sucked and swallowed the cold snow, his lips quivered but his eyes, still smiling, glittered with effort and exasperation as he mustered his remaining strength. He raised his pistol and aimed.
— Пожалу... — начал Долохов, но не мог сразу выговорить... — пожалуйте, договорил он с усилием. Пьер, едва удерживая рыдания, побежал к Долохову, и хотел уже перейти пространство, отделяющее барьеры, как Долохов крикнул: — к барьеру! — и Пьер, поняв в чем дело, остановился у своей сабли. Только десять шагов разделяло их. Долохов опустился головой к снегу, жадно укусил снег, опять поднял голову, поправился, подобрал ноги и сел, отыскивая прочный центр тяжести. Он глотал холодный снег и сосал его; губы его дрожали, но всё улыбаясь; глаза блестели усилием и злобой последних собранных сил. Он поднял пистолет и стал целиться.
“Sideways! Cover yourself with your pistol!” ejaculated Nesvítski.
— Боком, закройтесь пистолетом, — проговорил Несвицкий.
“Cover yourself!” even Denísov cried to his adversary.
— Закройтесь! — не выдержав, крикнул даже Денисов своему противнику.
Pierre, with a gentle smile of pity and remorse, his arms and legs helplessly spread out, stood with his broad chest directly facing Dólokhov and looked sorrowfully at him. Denísov, Rostóv, and Nesvítski closed their eyes. At the same instant they heard a report and Dólokhov’s angry cry.
Пьер с кроткою улыбкой сожаления и раскаяния, беспомощно расставив ноги и руки, прямо своею широкою грудью стоял перед Долоховым и грустно смотрел на него. Денисов, Ростов и Несвицкий зажмурились. В одно и то же время они услыхали выстрел и злой крик Долохова.
“Missed!” shouted Dólokhov, and he lay helplessly, face downwards on the snow. Pierre clutched his temples, and turning round went into the forest, trampling through the deep snow, and muttering incoherent words:
— Мимо! — крикнул Долохов и бессильно лег на снег лицом книзу. Пьер схватился за голову и, повернувшись назад, пошел в лес, шагая целиком по снегу и вслух приговаривая непонятные слова:
“Folly... folly! Death... lies...” he repeated, puckering his face. Nesvítski stopped him and took him home.
— Глупо... глупо! Смерть... ложь... — твердил он морщась. Несвицкий остановил его и повез домой.
Rostóv and Denísov drove away with the wounded Dólokhov.
Ростов с Денисовым повезли раненого Долохова.
The latter lay silent in the sleigh with closed eyes and did not answer a word to the questions addressed to him. But on entering Moscow he suddenly came to and, lifting his head with an effort, took Rostóv, who was sitting beside him, by the hand. Rostóv was struck by the totally altered and unexpectedly rapturous and tender expression on Dólokhov’s face.
Долохов, молча, с закрытыми глазами, лежал в санях и ни слова не отвечал на вопросы, которые ему делали; но, въехав в Москву, он вдруг очнулся и, с трудом приподняв голову, взял за руку сидевшего подле себя Ростова. Ростова поразило совершенно-изменившееся и неожиданно восторженно-нежное выражение лица Долохова.
“Well? How do you feel?” he asked.
— Ну, чтò? как ты чувствуешь себя? — спросил Ростов.
“Bad! But it’s not that, my friend—” said Dólokhov with a gasping voice. “Where are we? In Moscow, I know. I don’t matter, but I have killed her, killed... She won’t get over it! She won’t survive....”
— Скверно! но не в том дело. Друг мой, — сказал Долохов прерывающимся голосом, — где мы? Мы в Москве, я знаю. Я ничего, но я убил ее, убил... Она не перенесет этого. Она не перенесет...
“Who?” asked Rostóv.
— Кто? — спросил Ростов.
“My mother! My mother, my angel, my adored angel mother,” and Dólokhov pressed Rostóv’s hand and burst into tears. When he had become a little quieter, he explained to Rostóv that he was living with his mother, who, if she saw him dying, would not survive it. He implored Rostóv to go on and prepare her.
— Мать моя. Моя мать, мой ангел, мой обожаемый ангел, мать, — и Долохов заплакал, сжимая руку Ростова. Когда он несколько успокоился, он объяснил Ростову, что живет с матерью, что ежели мать увидит его умирающим, она не перенесет этого. Он умолял Ростова ехать к ней и приготовить ее.
Rostóv went on ahead to do what was asked, and to his great surprise learned that Dólokhov the brawler, Dólokhov the bully, lived in Moscow with an old mother and a hunchback sister, and was the most affectionate of sons and brothers.
Ростов поехал вперед исполнять поручение, и к великому удивлению своему узнал, что Долохов, этот буян, бретёр-Долохов жил в Москве с старушкой-матерью и горбатою сестрой, и был самый нежный сын и брат.