Rostóv’s share in Dólokhov’s duel with Bezúkhov was hushed up by the efforts of the old count, and instead of being degraded to the ranks as he expected he was appointed an adjutant to the governor general of Moscow. As a result he could not go to the country with the rest of the family, but was kept all summer in Moscow by his new duties. Dólokhov recovered, and Rostóv became very friendly with him during his convalescence. Dólokhov lay ill at his mother’s who loved him passionately and tenderly, and old Mary Ivánovna, who had grown fond of Rostóv for his friendship to her Fédya, often talked to him about her son.
Участие Ростова в дуэли Долохова с Безуховым было замято стараниями старого графа, и Ростов вместо того, чтобы быть разжалованным, как он ожидал, был определен адъютантом к московскому генерал-губернатору. Вследствие этого он не мог ехать в деревню со всем семейством, а оставался при своей новой должности всё лето в Москве. Долохов выздоровел, и Ростов особенно сдружился с ним в это время его выздоровления. Долохов больной лежал у матери, страстно и нежно любившей его. Старушка Марья Ивановна, полюбившая Ростова за его дружбу к Феде, часто говорила ему про своего сына.
“Yes, Count,” she would say, “he is too noble and pure-souled for our present, depraved world. No one now loves virtue; it seems like a reproach to everyone. Now tell me, Count, was it right, was it honorable, of Bezúkhov? And Fédya, with his noble spirit, loved him and even now never says a word against him. Those pranks in Petersburg when they played some tricks on a policeman, didn’t they do it together? And there! Bezúkhov got off scotfree, while Fédya had to bear the whole burden on his shoulders. Fancy what he had to go through! It’s true he has been reinstated, but how could they fail to do that? I think there were not many such gallant sons of the fatherland out there as he. And now—this duel! Have these people no feeling, or honor? Knowing him to be an only son, to challenge him and shoot so straight! It’s well God had mercy on us. And what was it for? Who doesn’t have intrigues nowadays? Why, if he was so jealous, as I see things he should have shown it sooner, but he lets it go on for months. And then to call him out, reckoning on Fédya not fighting because he owed him money! What baseness! What meanness! I know you understand Fédya, my dear count; that, believe me, is why I am so fond of you. Few people do understand him. He is such a lofty, heavenly soul!”
— Да, граф, он слишком благороден и чист душою, — говаривала она, — для нашего нынешнего, развращенного света. Добродетели никто не любит, она всем глаза колет. Ну, скажите, граф, справедливо это, честно это со стороны Безухова? А Федя по своему благородству любил его, и теперь никогда ничего дурного про него не говорит. В Петербурге эти шалости с квартальным, там что-то шутили, ведь они вместе делали? Что ж, Безухову ничего, а Федя всё на своих плечах перенес! Ведь чтò он перенес! Положим, возвратили, да ведь как же и не возвратить? Я думаю таких, как он, храбрецов и сынов отечества не много там было. Чтò ж теперь — эта дуэль? Есть ли чувство честь у этих людей! Зная, что он единственный сын, вызвать на дуэль и стрелять так прямо! Хорошо, что Бог помиловал нас. И за чтò же? Ну, кто же в наше время не имеет интриги? Что ж, коли он так ревнив? Я понимаю, ведь он прежде мог дать почувствовать, а то год ведь продолжалось. И чтò же, вызвал на дуэль, полагая, что Федя не будет драться, потому что он ему должен. Какая низость! Какая гадость! Я знаю, вы Федю поняли, мой милый граф, оттого-то я вас душой люблю, верьте мне. Его редкие понимают. Это такая высокая, небесная душа!
Dólokhov himself during his convalescence spoke to Rostóv in a way no one would have expected of him.
Сам Долохов часто во время своего выздоровления говорил Ростову такие слова, которых никак нельзя было ожидать от него.
“I know people consider me a bad man!” he said. “Let them! I don’t care a straw about anyone but those I love; but those I love, I love so that I would give my life for them, and the others I’d throttle if they stood in my way. I have an adored, a priceless mother, and two or three friends—you among them—and as for the rest I only care about them in so far as they are harmful or useful. And most of them are harmful, especially the women. Yes, dear boy,” he continued, “I have met loving, noble, high-minded men, but I have not yet met any women—countesses or cooks—who were not venal. I have not yet met that divine purity and devotion I look for in women. If I found such a one I’d give my life for her! But those!...” and he made a gesture of contempt. “And believe me, if I still value my life it is only because I still hope to meet such a divine creature, who will regenerate, purify, and elevate me. But you don’t understand it.”
— Меня считают злым человеком, я знаю, — говорил он, — и пускай. Я никого знать не хочу кроме тех, кого люблю; но кого я люблю, того люблю так, что жизнь отдам, а остальных передавлю всех, коли станут на дороге. У меня есть обожаемая, неоцененная мать, два-три друга, ты в том числе, а на остальных я обращаю внимание только на столько, на сколько они полезны или вредны. И все почти вредны, в особенности женщины. Да, душа моя, — продолжал он, — мужчин я встречал любящих, благородных, возвышенных; но женщин, кроме продажных тварей — графинь или кухарок, всё равно, — я не встречал еще. Я не встречал еще той небесной чистоты, преданности, которых я ищу в женщине. Ежели бы я нашел такую женщину, я бы жизнь отдал за нее. А эти!... — Он сделал презрительный жест. — И веришь ли мне, ежели я еще дорожу жизнью, то дорожу только потому, что надеюсь еще встретить такое небесное существо, которое бы возродило, очистило и возвысило меня. Но ты не понимаешь этого.
“Oh, yes, I quite understand,” answered Rostóv, who was under his new friend’s influence.
— Нет, я очень понимаю, — отвечал Ростов, находившийся под влиянием своего нового друга. —————
In the autumn the Rostóvs returned to Moscow. Early in the winter Denísov also came back and stayed with them. The first half of the winter of 1806, which Nicholas Rostóv spent in Moscow, was one of the happiest, merriest times for him and the whole family. Nicholas brought many young men to his parents’ house. Véra was a handsome girl of twenty; Sónya a girl of sixteen with all the charm of an opening flower; Natásha, half grown up and half child, was now childishly amusing, now girlishly enchanting.
Осенью семейство Ростовых вернулось в Москву. В начале зимы вернулся и Денисов и остановился у Ростовых. Это первое время зимы 1806 года, проведенное Николаем Ростовым в Москве, было одно из самых счастливых и веселых для него и для всего его семейства. Николай привлек с собой в дом родителей много молодых людей. Вера была двадцатилетняя, красивая девица; Соня шестнадцатилетняя девушка во всей прелести только что распустившегося цветка; Наташа полу-барышня, полу-девочка, то детски смешная, то девически обворожительная.
At that time in the Rostóvs’ house there prevailed an amorous atmosphere characteristic of homes where there are very young and very charming girls. Every young man who came to the house—seeing those impressionable, smiling young faces (smiling probably at their own happiness), feeling the eager bustle around him, and hearing the fitful bursts of song and music and the inconsequent but friendly prattle of young girls ready for anything and full of hope—experienced the same feeling; sharing with the young folk of the Rostóvs’ household a readiness to fall in love and an expectation of happiness.
В доме Ростовых завелась в это время какая-то особенная атмосфера любовности, как это бывает в доме, где очень милые и очень молодые девушки. Всякий молодой человек, приезжавший в дом Ростовых, глядя на эти молодые, восприимчивые, чему-то (вероятно своему счастию) улыбающиеся, девические лица, на эту оживленную беготню, слушая этот непоследовательный, но ласковый ко всем, на всё готовый, исполненный надежды лепет женской молодежи, слушая эти непоследовательные звуки, то пенья, то музыки, испытывал одно и то же чувство готовности к любви и ожидания счастья, которое испытывала и сама молодежь дома Ростовых.
Among the young men introduced by Rostóv one of the first was Dólokhov, whom everyone in the house liked except Natásha. She almost quarreled with her brother about him. She insisted that he was a bad man, and that in the duel with Bezúkhov, Pierre was right and Dólokhov wrong, and further that he was disagreeable and unnatural.
В числе молодых людей, введенных Ростовым, был одним из первых — Долохов, который понравился всем в доме, исключая Наташи. За Долохова она чуть не поссорилась с братом. Она настаивала на том, что он злой человек, что в дуэли с Безуховым Пьер был прав, а Долохов виноват, что он неприятен и неестествен.
“There’s nothing for me to understand,” she cried out with resolute self-will, “he is wicked and heartless. There now, I like your Denísov though he is a rake and all that, still I like him; so you see I do understand. I don’t know how to put it... with this one everything is calculated, and I don’t like that. But Denísov...”
— Нѐчего мне понимать! — с упорным своевольством кричала Наташа, — он злой и без чувств. Вот ведь я же люблю твоего Денисова, он и кутила, и всё, а я всё-таки его люблю, стало быть я понимаю. Не умею, как тебе сказать; у него всё назначено, а я этого не люблю. Денисова...
“Oh, Denísov is quite different,” replied Nicholas, implying that even Denísov was nothing compared to Dólokhov—“you must understand what a soul there is in Dólokhov, you should see him with his mother. What a heart!”
— Ну, Денисов другое дело, — отвечал Николай, давая чувствовать, что в сравнении с Долоховым даже и Денисов был ничто, — надо понимать, какая душа у этого Долохова, надо видеть его с матерью, это такое сердце!
“Well, I don’t know about that, but I am uncomfortable with him. And do you know he has fallen in love with Sónya?”
— Уж этого я не знаю, но с ним мне неловко. И ты знаешь ли, что он влюбился в Соню?
“What nonsense...”
— Какие глупости...
“I’m certain of it; you’ll see.”
— Я уверена, вот увидишь.
Natásha’s prediction proved true. Dólokhov, who did not usually care for the society of ladies, began to come often to the house, and the question for whose sake he came (though no one spoke of it) was soon settled. He came because of Sónya. And Sónya, though she would never have dared to say so, knew it and blushed scarlet every time Dólokhov appeared.
Предсказание Наташи сбывалось. Долохов, не любивший дамского общества, стал часто бывать в доме, и вопрос о том, для кого он ездит, скоро (хотя никто и не говорил про это) был решен так, что он ездит для Сони. И Соня, хотя никогда не посмела бы сказать этого, знала это и всякий раз, как кумач, краснела при появлении Долохова.
Dólokhov often dined at the Rostóvs’, never missed a performance at which they were present, and went to Iogel’s balls for young people which the Rostóvs always attended. He was pointedly attentive to Sónya and looked at her in such a way that not only could she not bear his glances without coloring, but even the old countess and Natásha blushed when they saw his looks.
Долохов часто обедал у Ростовых, никогда не пропускал спектакля, где они были, и бывал на балах adolescentes y Иогеля, где всегда бывали Ростовы. Он оказывал преимущественное внимание Соне и смотрел на нее такими глазами, что не только она без краски не могла выдержать этого взгляда, но и старая графиня и Наташа краснели, заметив этот взгляд.
It was evident that this strange, strong man was under the irresistible influence of the dark, graceful girl who loved another.
Видно было, что этот сильный, странный мужчина находился под неотразимым влиянием, производимым на него этою черненькою, грациозною, любящею другого девочкой.
Rostóv noticed something new in Dólokhov’s relations with Sónya, but he did not explain to himself what these new relations were. “They’re always in love with someone,” he thought of Sónya and Natásha. But he was not as much at ease with Sónya and Dólokhov as before and was less frequently at home.
Ростов замечал что-то новое между Долоховым и Соней; но он не определял себе, какие это были новые отношения. «Они там все влюблены в кого-то», думал он про Соню и Наташу. Но ему было не так, как прежде, ловко с Соней и Долоховым, и он реже стал бывать дома.
In the autumn of 1806 everybody had again begun talking of the war with Napoleon with even greater warmth than the year before. Orders were given to raise recruits, ten men in every thousand for the regular army, and besides this, nine men in every thousand for the militia. Everywhere Bonaparte was anathematized and in Moscow nothing but the coming war was talked of. For the Rostóv family the whole interest of these preparations for war lay in the fact that Nicholas would not hear of remaining in Moscow, and only awaited the termination of Denísov’s furlough after Christmas to return with him to their regiment. His approaching departure did not prevent his amusing himself, but rather gave zest to his pleasures. He spent the greater part of his time away from home, at dinners, parties, and balls.
С осени 1806 года опять всё заговорило о войне с Наполеоном, еще с бòльшим жаром, чем в прошлом году. Назначен был не только набор 10 рекрут, но и еще 9 ратников с тысячи. Повсюду проклинали анафемой Бонапартия, и в Москве только и толков было, чтò о предстоящей войне. Для семейства Ростовых весь интерес этих приготовлений к войне заключался только в том, что Николушка ни за чтò не соглашался оставаться в Москве и выжидал только конца отпуска Денисова, с тем, чтобы с ним вместе ехать в полк после праздников. Предстоящий отъезд не только не мешал ему веселиться, но еще поощрял его к этому. Большую часть времени он проводил вне дома, на обедах, вечерах и балах.