On the third day after Christmas Nicholas dined at home, a thing he had rarely done of late. It was a grand farewell dinner, as he and Denísov were leaving to join their regiment after Epiphany. About twenty people were present, including Dólokhov and Denísov.
На третий день Рождества, Николай обедал дома, что в последнее время редко случалось с ним. Это был официально-прощальный обед, так как он с Денисовым уезжал в полк после Крещенья. Обедало человек двадцать, в том числе Долохов и Денисов.
Never had love been so much in the air, and never had the amorous atmosphere made itself so strongly felt in the Rostóvs’ house as at this holiday time. “Seize the moments of happiness, love and be loved! That is the only reality in the world, all else is folly. It is the one thing we are interested in here,” said the spirit of the place.
Никогда в доме Ростовых любовный воздух, атмосфера влюбленности не давали себя чувствовать с такою силой, как в эти дни праздников. «Лови минуты счастия, заставляй себя любить, влюбляйся сам! Только это одно есть настоящее на свете — остальное всё вздор. И этим одним мы здесь только и заняты», — говорила эта атмосфера.
Nicholas, having as usual exhausted two pairs of horses, without visiting all the places he meant to go to and where he had been invited, returned home just before dinner. As soon as he entered he noticed and felt the tension of the amorous air in the house, and also noticed a curious embarrassment among some of those present. Sónya, Dólokhov, and the old countess were especially disturbed, and to a lesser degree Natásha. Nicholas understood that something must have happened between Sónya and Dólokhov before dinner, and with the kindly sensitiveness natural to him was very gentle and wary with them both at dinner. On that same evening there was to be one of the balls that Iogel (the dancing master) gave for his pupils during the holidays.
Николай, как и всегда, замучив две пары лошадей и то не успев побывать во всех местах, где ему надо было быть и куда его звали, приехал домой перед самым обедом. Как только он вошел, он заметил и почувствовал напряженность любовной атмосферы в доме, но кроме того он заметил странное замешательство, царствующее между некоторыми из членов общества. Особенно взволнованы были Соня; Долохов, старая графиня и немного Наташа. Николай понял, что что-то должно было случиться до обеда между Соней и Долоховым и с свойственною ему чуткостью сердца был очень нежен и осторожен, во время обеда, в обращении с ними обоими. В этот же вечер третьего дня праздников должен был быть один из тех балов у Иогеля (танцовального учителя), которые он давал по праздникам для всех своих учеников и учениц.
“Nicholas, will you come to Iogel’s? Please do!” said Natásha. “He asked you, and Vasíli Dmítrich * is also going.” * Denísov.
— Николинька, ты поедешь к Иогелю? Пожалуста, поезжай, — сказала ему Наташа, — он тебя особенно просил, и Василий Дмитрич (это был Денисов) едет.
“Where would I not go at the countess’ command!” said Denísov, who at the Rostóvs’ had jocularly assumed the role of Natásha’s knight. “I’m even weady to dance the pas de châle.”
— Куда я не поеду по приказанию графини! — сказал Денисов, шутливо поставивший себя в доме Ростовых на ногу рыцаря Наташи, — pas de châle готов танцовать.
“If I have time,” answered Nicholas. “But I promised the Arkhárovs; they have a party.”
— Коли успею! Я обещал Архаровым, у них вечер, — сказал Николай.
“And you?” he asked Dólokhov, but as soon as he had asked the question he noticed that it should not have been put.
— А ты?... — обратился он к Долохову. И только что спросил это, заметил, что этого не надо было спрашивать.
“Perhaps,” coldly and angrily replied Dólokhov, glancing at Sónya, and, scowling, he gave Nicholas just such a look as he had given Pierre at the club dinner.
— Да, может быть... — холодно и сердито отвечал Долохов, взглянув на Соню и, нахмурившись, точно таким взглядом, каким он на клубном обеде смотрел на Пьера, опять взглянул на Николая.
“There is something up,” thought Nicholas, and he was further confirmed in this conclusion by the fact that Dólokhov left immediately after dinner. He called Natásha and asked her what was the matter.
«Что-нибудь есть», подумал Николай и еще более утвердился в этом предположении тем, что Долохов тотчас же после обеда уехал. Он вызвал Наташу и спросил, чтò такое?
“And I was looking for you,” said Natásha running out to him. “I told you, but you would not believe it,” she said triumphantly. “He has proposed to Sónya!”
— А я тебя искала, — сказала Наташа, выбежав к нему. — Я говорила, ты всё не хотел верить, — торжествующе сказала она, — он сделал предложение Соне.
Little as Nicholas had occupied himself with Sónya of late, something seemed to give way within him at this news. Dólokhov was a suitable and in some respects a brilliant match for the dowerless, orphan girl. From the point of view of the old countess and of society it was out of the question for her to refuse him. And therefore Nicholas’ first feeling on hearing the news was one of anger with Sónya.... He tried to say, “That’s capital; of course she’ll forget her childish promises and accept the offer,” but before he had time to say it Natásha began again. “And fancy! she refused him quite definitely!” adding, after a pause, “she told him she loved another.”
Как ни мало занимался Николай Соней за это время, но что-то как бы оторвалось в нем, когда он услыхал это. Долохов был приличная и в некоторых отношениях блестящая партия для бесприданной сироты-Сони. С точки зрения старой графини и света нельзя было отказать ему. И потому первое чувство Николая, когда он услыхал это, было озлобление против Сони. Он приготавливался к тому, чтобы сказать: «И прекрасно, разумеется, надо забыть детские обещания и принять предложение»; но не успел он еще сказать этого... — Можешь себе представить! она отказала, совсем отказала! — заговорила Наташа. — Она сказала, что любит другого, — прибавила она, помолчав немного.
“Yes, my Sónya could not have done otherwise!” thought Nicholas.
«Да иначе и не могла поступить моя Соня!» подумал Николай.
“Much as Mamma pressed her, she refused, and I know she won’t change once she has said...”
— Сколько ее ни просила мама, она отказала, и я знаю, она не переменит, если чтò сказала...
“And Mamma pressed her!” said Nicholas reproachfully.
— А мама просила ее! — с упреком сказал Николай.
“Yes,” said Natásha. “Do you know, Nicholas—don’t be angry—but I know you will not marry her. I know, heaven knows how, but I know for certain that you won’t marry her.”
— Да, — сказала Наташа. — Знаешь, Николинька, не сердись; но я знаю, что ты на ней не женишься. Я знаю, Бог знает отчего, я знаю верно, ты не женишься.
“Now you don’t know that at all!” said Nicholas. “But I must talk to her. What a darling Sónya is!” he added with a smile.
— Ну, этого ты никак не знаешь, — сказал Николай; — но мне надо поговорить с ней. Чтò за прелесть, эта Соня! — прибавил он улыбаясь.
“Ah, she is indeed a darling! I’ll send her to you.” And Natásha kissed her brother and ran away.
— Это такая прелесть! Я тебе пришлю ее. — И Наташа, поцеловав брата, убежала.
A minute later Sónya came in with a frightened, guilty, and scared look. Nicholas went up to her and kissed her hand. This was the first time since his return that they had talked alone and about their love.
Через минуту вошла Соня, испуганная, растерянная и виноватая. Николай подошел к ней и поцеловал ее руку. Это был первый раз, что они в этот приезд говорили с глазу на глаз и о своей любви.
“Sophie,” he began, timidly at first and then more and more boldly, “if you wish to refuse one who is not only a brilliant and advantageous match but a splendid, noble fellow... he is my friend...”
— Sophie, — сказал он сначала робко, и потом всё смелее и смелее, — ежели вы хотите отказаться не только от блестящей, от выгодной партии; но он прекрасный, благородный человек... он мой друг...
Sónya interrupted him.
Соня перебила его.
“I have already refused,” she said hurriedly.
— Я уж отказалась, — сказала она поспешно.
“If you are refusing for my sake, I am afraid that I...”
— Ежели вы отказываетесь для меня, то я боюсь, что на мне...
Sónya again interrupted. She gave him an imploring, frightened look.
Соня опять перебила его. Она умоляющим, испуганным взглядом посмотрела на него.
“Nicholas, don’t tell me that!” she said.
— Nicolas, не говорите мне этого, — сказала она.
“No, but I must. It may be arrogant of me, but still it is best to say it. If you refuse him on my account, I must tell you the whole truth. I love you, and I think I love you more than anyone else....”
— Нет, я должен. Может быть это suffisance с моей стороны, но всё лучше сказать. Ежели вы откажетесь для меня, то я должен вам сказать всю правду. Я вас люблю, я думаю, больше всех...
“That is enough for me,” said Sónya, blushing.
— Мне и довольно, — вспыхнув, сказала Соня.
“No, but I have been in love a thousand times and shall fall in love again, though for no one have I such a feeling of friendship, confidence, and love as I have for you. Then I am young. Mamma does not wish it. In a word, I make no promise. And I beg you to consider Dólokhov’s offer,” he said, articulating his friend’s name with difficulty.
— Нет, но я тысячу раз влюблялся и буду влюбляться, хотя такого чувства дружбы, доверия, любви, я ни к кому не имею, как к вам. Потом я молод. Maman не хочет этого. Ну, просто, я ничего не обещаю. И я прошу вас подумать о предложении Долохова, — сказал он, с трудом выговаривая фамилию своего друга.
“Don’t say that to me! I want nothing. I love you as a brother and always shall, and I want nothing more.”
— Не говорите мне этого. Я ничего не хочу. Я люблю вас, как брата, и всегда буду любить, и больше мне ничего не надо.
“You are an angel: I am not worthy of you, but I am afraid of misleading you.” And Nicholas again kissed her hand.
— Вы ангел, я вас не стòю, но я только боюсь обмануть вас. — Николай еще раз поцеловал ее руку.