Silence ensued. The countess looked at her callers, smiling affably, but not concealing the fact that she would not be distressed if they now rose and took their leave. The visitor’s daughter was already smoothing down her dress with an inquiring look at her mother, when suddenly from the next room were heard the footsteps of boys and girls running to the door and the noise of a chair falling over, and a girl of thirteen, hiding something in the folds of her short muslin frock, darted in and stopped short in the middle of the room. It was evident that she had not intended her flight to bring her so far. Behind her in the doorway appeared a student with a crimson coat collar, an officer of the Guards, a girl of fifteen, and a plump rosy-faced boy in a short jacket.
Наступило молчание. Графиня глядела на гостью, приятно улыбаясь, впрочем, не скрывая того, что не огорчится теперь нисколько, если гостья поднимется и уедет. Дочь гостьи уже оправляла платье, вопросительно глядя на мать, как вдруг из соседней комнаты послышался бег к двери нескольких мужских и женских ног, грохот зацепленного и поваленного стула, и в комнату вбежала тринадцатилетняя девочка, запахнув что-то короткою кисейною юбкою, и остановилась по середине комнаты. Очевидно было, она нечаянно, с нерассчитанного бега, заскочила так далеко. В дверях в ту же минуту показались студент с малиновым воротником, гвардейский офицер, пятнадцатилетняя девочка и толстый румяный мальчик в детской курточке.
The count jumped up and, swaying from side to side, spread his arms wide and threw them round the little girl who had run in.
Граф вскочил и, раскачиваясь, широко расставил руки вокруг вбежавшей девочки.
“Ah, here she is!” he exclaimed laughing. “My pet, whose name day it is. My dear pet!”
— А, вот она! — смеясь закричал он. — Именинница! Ma chère, именинница!
“Ma chère, there is a time for everything,” said the countess with feigned severity. “You spoil her, Ilyá,” she added, turning to her husband.
— Ma chère, il у a un temps pour tout, — сказала графиня, притворяясь строгою. — Ты ее все балуешь, Еlіе, — прибавила она мужу.
“How do you do, my dear? I wish you many happy returns of your name day,” said the visitor. “What a charming child,” she added, addressing the mother.
— Bonjour, ma chère, je vous félicite, — сказала гостья. — Quelle délicieuse enfant! — прибавила она, обращаясь к матери.
This black-eyed, wide-mouthed girl, not pretty but full of life—with childish bare shoulders which after her run heaved and shook her bodice, with black curls tossed backward, thin bare arms, little legs in lace-frilled drawers, and feet in low slippers—was just at that charming age when a girl is no longer a child, though the child is not yet a young woman. Escaping from her father she ran to hide her flushed face in the lace of her mother’s mantilla—not paying the least attention to her severe remark—and began to laugh. She laughed, and in fragmentary sentences tried to explain about a doll which she produced from the folds of her frock.
Черноглазая, с большим ртом, некрасивая, но живая девочка, с своими детскими открытыми плечиками, выскочившими из корсажа от быстрого бега, с своими сбившимися назад черными кудрями, тоненькими оголенными руками и маленькими ножками в кружевных панталончиках и открытых башмачках, была в том милом возрасте, когда девочка уже не ребенок, а ребенок еще не девушка. Вывернувшись от отца, она подбежала к матери и, не обращая никакого внимания на ее строгое замечание, спрятала свое раскрасневшееся лицо в кружевах материной мантильи и засмеялась. Она смеялась чему-то, толкуя отрывисто про куклу, которую вынула из-под юбочки.
“Do you see?... My doll... Mimi... You see...” was all Natásha managed to utter (to her everything seemed funny). She leaned against her mother and burst into such a loud, ringing fit of laughter that even the prim visitor could not help joining in.
— Видите?.. Кукла... Мими... Видите. И Наташа не могла больше говорить (ей всё смешно казалось). Она упала на мать и расхохоталась так громко и звонко, что все, даже чопорная гостья, против воли засмеялись.
“Now then, go away and take your monstrosity with you,” said the mother, pushing away her daughter with pretended sternness, and turning to the visitor she added: “She is my youngest girl.”
— Ну, поди, поди с своим уродом! — сказала мать, притворно сердито отталкивая дочь. — Это моя меньшая, — обратилась она к гостье.
Natásha, raising her face for a moment from her mother’s mantilla, glanced up at her through tears of laughter, and again hid her face.
Наташа, оторвав на минуту лицо от кружевной косынки матери, взглянула на нее снизу сквозь слезы смеха и опять спрятала лицо.
The visitor, compelled to look on at this family scene, thought it necessary to take some part in it.
Гостья, принужденная любоваться семейною сценой, сочла нужным принять в ней какое-нибудь участие.
“Tell me, my dear,” said she to Natásha, “is Mimi a relation of yours? A daughter, I suppose?”
— Скажите, моя милая, — сказала она, обращаясь к Наташе, — как же вам приходится эта Мими? Дочь, верно?
Natásha did not like the visitor’s tone of condescension to childish things. She did not reply, but looked at her seriously.
Наташе не понравился тон снисхождения до детского разговора, с которым гостья обратилась к ней. Она ничего не ответила и серьезно посмотрела на гостью.
Meanwhile the younger generation: Borís, the officer, Anna Mikháylovna’s son; Nicholas, the undergraduate, the count’s eldest son; Sónya, the count’s fifteen-year-old niece, and little Pétya, his youngest boy, had all settled down in the drawing room and were obviously trying to restrain within the bounds of decorum the excitement and mirth that shone in all their faces. Evidently in the back rooms, from which they had dashed out so impetuously, the conversation had been more amusing than the drawing room talk of society scandals, the weather, and Countess Apráksina. Now and then they glanced at one another, hardly able to suppress their laughter.
Между тем всё это молодое поколение: Борис — офицер, сын княгини Анны Михайловны, Николай — студент, старший сын графа, Соня — пятнадцатилетняя племянница графа, и маленький Петруша — меньшой сын, все разместились в гостиной и, видимо, старались удержать в границах приличия оживление и веселость, которыми еще дышала каждая их черта. Видно было, что там, в задних комнатах, откуда они все так стремительно прибежали, у них были разговоры веселее, чем здесь о городских сплетнях, погоде и comtesse Apraksine. Изредка они взглядывали друг на друга и едва удерживались от смеха.
The two young men, the student and the officer, friends from childhood, were of the same age and both handsome fellows, though not alike. Borís was tall and fair, and his calm and handsome face had regular, delicate features. Nicholas was short with curly hair and an open expression. Dark hairs were already showing on his upper lip, and his whole face expressed impetuosity and enthusiasm. Nicholas blushed when he entered the drawing room. He evidently tried to find something to say, but failed. Borís on the contrary at once found his footing, and related quietly and humorously how he had known that doll Mimi when she was still quite a young lady, before her nose was broken; how she had aged during the five years he had known her, and how her head had cracked right across the skull. Having said this he glanced at Natásha. She turned away from him and glanced at her younger brother, who was screwing up his eyes and shaking with suppressed laughter, and unable to control herself any longer, she jumped up and rushed from the room as fast as her nimble little feet would carry her. Borís did not laugh.
Два молодые человека, студент и офицер, друзья с детства, были одних лет и оба красивы, но не похожи друг на друга. Борис был высокий белокурый юноша с правильными тонкими чертами спокойного и красивого лица — Николай был невысокий курчавый молодой человек с открытым выражением лица. На верхней губе его уже показывались черные волосики, и во всем лице выражались стремительность и восторженность. Николай покраснел, как только вошел в гостиную. Видно было, что он искал и не находил, чтò сказать; Борис, напротив, тотчас же нашелся и рассказал спокойно, шутливо, как эту Мими куклу он знал еще молодою девицей с неиспорченным еще носом, как она в пять лет на его памяти состарелась и как у ней по всему черепу треснула голова. Сказав это, он взглянул на Наташу. Наташа отвернулась от него, взглянула на младшего брата, который, зажмурившись, трясся от беззвучного смеха, и, не в силах более удерживаться, прыгнула и побежала из комнаты так скоро, как только могли нести ее быстрые ножки. Борис не рассмеялся.
“You were meaning to go out, weren’t you, Mamma? Do you want the carriage?” he asked his mother with a smile.
— Вы, кажется, тоже хотели ехать, maman? Карета нужна? — сказал он, с улыбкой обращаясь к матери.
“Yes, yes, go and tell them to get it ready,” she answered, returning his smile.
— Да, поди, поди, вели приготовить, — сказала она, улыбаясь.
Borís quietly left the room and went in search of Natásha. The plump boy ran after them angrily, as if vexed that their program had been disturbed.
Борис вышел тихо в двери и пошел за Наташей, толстый мальчик сердито побежал за ними, как будто досадуя на расстройство, происшедшее в его занятиях.