The only young people remaining in the drawing room, not counting the young lady visitor and the countess’ eldest daughter (who was four years older than her sister and behaved already like a grown-up person), were Nicholas and Sónya, the niece. Sónya was a slender little brunette with a tender look in her eyes which were veiled by long lashes, thick black plaits coiling twice round her head, and a tawny tint in her complexion and especially in the color of her slender but graceful and muscular arms and neck. By the grace of her movements, by the softness and flexibility of her small limbs, and by a certain coyness and reserve of manner, she reminded one of a pretty, half-grown kitten which promises to become a beautiful little cat. She evidently considered it proper to show an interest in the general conversation by smiling, but in spite of herself her eyes under their thick long lashes watched her cousin who was going to join the army, with such passionate girlish adoration that her smile could not for a single instant impose upon anyone, and it was clear that the kitten had settled down only to spring up with more energy and again play with her cousin as soon as they too could, like Natásha and Borís, escape from the drawing room.
Из молодежи, не считая старшей дочери графини (которая была четырьмя годами старше сестры и держала себя уже, как большая) и гостьи-барышни, в гостиной остались Николай и Соня-племянница. Соня была тоненькая, миниатюрненькая брюнетка с мягким, отененным длинными ресницами взглядом, густою черною косою, два раза обвивавшею ее голову, и желтоватым оттенком кожи на лице и в особенности на обнаженных худощавых, но грациозных мускулистых руках и шее. Плавностью движений, мягкостью и гибкостью маленьких членов и несколько хитрою и сдержанною манерой она напоминала красивого, но еще не сформировавшегося котенка, который будет прелестною кошечкой. Она, видимо, считала приличным выказывать улыбкой участие к общему разговору; но против воли, ее глаза из-под длинных густых ресниц смотрели на уезжавшего в армию cousin с таким девическим страстным обожанием, что улыбка ее не могла ни на мгновение обмануть никого, и видно было, что кошечка присела только для того, чтоб еще энергичнее прыгнуть и заиграть с своим cousin, как скоро только они так же, как Борис с Наташей, выберутся из этой гостиной.
“Ah yes, my dear,” said the count, addressing the visitor and pointing to Nicholas, “his friend Borís has become an officer, and so for friendship’s sake he is leaving the university and me, his old father, and entering the military service, my dear. And there was a place and everything waiting for him in the Archives Department! Isn’t that friendship?” remarked the count in an inquiring tone.
— Да, ma chère, — сказал старый граф, обращаясь к гостье и указывая на своего Николая. — Вот его друг Борис произведен в офицеры, и он из дружбы не хочет отставать от него; бросает и университет и меня старика: идет в военную службу, ma chère. А уж ему место в архиве было готово, и всё. Вот дружба-то? — сказал граф вопросительно.
“But they say that war has been declared,” replied the visitor.
— Да, ведь война, говорят, объявлена, — сказала гостья.
“They’ve been saying so a long while,” said the count, “and they’ll say so again and again, and that will be the end of it. My dear, there’s friendship for you,” he repeated. “He’s joining the hussars.”
— Давно говорят, — сказал граф. — Опять поговорят, поговорят, да так и оставят. Ma chère, вот дружба-то! — повторил он. — Он идет в гусары.
The visitor, not knowing what to say, shook her head.
Гостья, не зная, чтò сказать, покачала головой.
“It’s not at all from friendship,” declared Nicholas, flaring up and turning away as if from a shameful aspersion. “It is not from friendship at all; I simply feel that the army is my vocation.”
— Совсем не из дружбы, — отвечал Николай, вспыхнув и отговариваясь как будто от постыдного на него наклепа. — Совсем не дружба, а просто чувствую призвание к военной службе.
He glanced at his cousin and the young lady visitor; and they were both regarding him with a smile of approbation.
Он оглянулся на кузину и на гостью-барышню: обе смотрели на него с улыбкой одобрения.
“Schubert, the colonel of the Pávlograd Hussars, is dining with us today. He has been here on leave and is taking Nicholas back with him. It can’t be helped!” said the count, shrugging his shoulders and speaking playfully of a matter that evidently distressed him.
— Нынче обедает у нас Шуберт, полковник Павлоградского гусарского полка. Он был в отпуску здесь и берет его с собой. Что делать? — сказал граф, пожимая плечами и говоря шуточно о деле, которое, видимо, стоило ему много горя.
“I have already told you, Papa,” said his son, “that if you don’t wish to let me go, I’ll stay. But I know I am no use anywhere except in the army; I am not a diplomat or a government clerk.—I don’t know how to hide what I feel.” As he spoke he kept glancing with the flirtatiousness of a handsome youth at Sónya and the young lady visitor.
— Я уж вам говорил, папенька, — сказал сын, — что, ежели вам не хочется меня отпустить, я останусь. Но я знаю, что никуда не гожусь, кроме как в военную службу; я не дипломат, не чиновник, не умею скрывать того, чтò чувствую, — говорил он, всё поглядывая с кокетством красивой молодости на Соню и гостью-барышню.
The little kitten, feasting her eyes on him, seemed ready at any moment to start her gambols again and display her kittenish nature.
Кошечка, впиваясь в него глазами, казалась каждую секунду готовою заиграть и выказать всю свою кошечью натуру.
“All right, all right!” said the old count. “He always flares up! This Buonaparte has turned all their heads; they all think of how he rose from an ensign and became Emperor. Well, well, God grant it,” he added, not noticing his visitor’s sarcastic smile.
— Ну, ну, хорошо! — сказал старый граф, — всё горячится... Всё Бонапарте всем голову вскружил; все думают, как это он из поручиков попал в императоры. Что ж, дай Бог, — прибавил он, не замечая насмешливой улыбки гостьи.
The elders began talking about Bonaparte. Julie Karágina turned to young Rostóv.
Большие заговорили о Бонапарте. Жюли, дочь Карагиной, обратилась к молодому Ростову:
“What a pity you weren’t at the Arkhárovs’ on Thursday. It was so dull without you,” said she, giving him a tender smile.
— Как жаль, что вас не было в четверг у Архаровых. Мне скучно было без вас, — сказала она, нежно улыбаясь ему.
The young man, flattered, sat down nearer to her with a coquettish smile, and engaged the smiling Julie in a confidential conversation without at all noticing that his involuntary smile had stabbed the heart of Sónya, who blushed and smiled unnaturally. In the midst of his talk he glanced round at her. She gave him a passionately angry glance, and hardly able to restrain her tears and maintain the artificial smile on her lips, she got up and left the room. All Nicholas’ animation vanished. He waited for the first pause in the conversation, and then with a distressed face left the room to find Sónya.
Польщенный молодой человек с кокетливою улыбкой молодости ближе пересел к ней и вступил с улыбающеюся Жюли в отдельный разговор, совсем не замечая того, что эта его невольная улыбка ножом ревности резала сердце красневшей и притворно улыбавшейся Сони. В середине разговора он оглянулся на нее. Соня страстно-озлобленно взглянула на него и, едва удерживая на глазах слезы, а на губах притворную улыбку, встала и вышла из комнаты. Всё оживление Николая исчезло. Он выждал первый перерыв разговора и с расстроенным лицом вышел из комнаты отыскивать Соню.
“How plainly all these young people wear their hearts on their sleeves!” said Anna Mikháylovna, pointing to Nicholas as he went out. “Cousinage—dangereux voisinage,” * she added.
— Как секреты-то этой всей молодежи шиты белыми нитками! — сказала Анна Михайловна, указывая на выходящего Николая. — Cousinage dangereux voisinage, — прибавила она.
* Cousinhood is a dangerous neighborhood. “Yes,” said the countess when the brightness these young people had brought into the room had vanished; and as if answering a question no one had put but which was always in her mind, “and how much suffering, how much anxiety one has had to go through that we might rejoice in them now! And yet really the anxiety is greater now than the joy. One is always, always anxious! Especially just at this age, so dangerous both for girls and boys.”
— Да, сказала графиня, после того как луч солнца, проникнувший в гостиную вместе с этим молодым поколением, исчез, и как будто отвечая на вопрос, которого никто ей не делал, но который постоянно занимал ее. — Сколько страданий, сколько беспокойств перенесено за то, чтобы теперь на них радоваться! А и теперь, право, больше страха, чем радости. Всё боишься, всё боишься! Именно тот возраст, в котором так много опасностей и для девочек и для мальчиков.
“It all depends on the bringing up,” remarked the visitor.
— Всё от воспитания зависит, — сказала гостья.
“Yes, you’re quite right,” continued the countess. “Till now I have always, thank God, been my children’s friend and had their full confidence,” said she, repeating the mistake of so many parents who imagine that their children have no secrets from them. “I know I shall always be my daughters’ first confidante, and that if Nicholas, with his impulsive nature, does get into mischief (a boy can’t help it), he will all the same never be like those Petersburg young men.”
— Да, ваша правда, — продолжала графиня. — До сих пор я была, слава Богу, другом своих детей и пользуюсь полным их доверием, — говорила графиня, повторяя заблуждение многих родителей, полагающих, что у детей их нет тайн от них. — Я знаю, что я всегда буду первою confidente моих дочерей, и что Николинька, по своему пылкому характеру, ежели будет шалить (мальчику нельзя без этого), то всё не так, как эти петербургские господа.
“Yes, they are splendid, splendid youngsters,” chimed in the count, who always solved questions that seemed to him perplexing by deciding that everything was splendid. “Just fancy: wants to be an hussar. What’s one to do, my dear?”
— Да, славные, славные ребята, — подтвердил граф, всегда разрешавший запутанные для него вопросы тем, что всё находил славным. — Вот подите! захотел в гусары! Да вот, чтò вы хотите, ma chère!
“What a charming creature your younger girl is,” said the visitor; “a little volcano!” “Yes, a regular volcano,” said the count. “Takes after me! And what a voice she has; though she’s my daughter, I tell the truth when I say she’ll be a singer, a second Salomoni! We have engaged an Italian to give her lessons.”
— Какое милое существо ваша меньшая! — сказала гостья. — Порох! — Да, порох, — сказал граф. — В меня пошла! И какой голос: хоть и моя дочь, а я правду скажу, певица будет, Саломони другая. Мы взяли итальянца ее учить.
“Isn’t she too young? I have heard that it harms the voice to train it at that age.”
— Не рано ли? Говорят, вредно для голоса учиться в эту пору.
“Oh no, not at all too young!” replied the count. “Why, our mothers used to be married at twelve or thirteen.”
— О, нет, какой рано! — сказал граф. — Как же наши матери выходили в двенадцать-тринадцать лет замуж?
“And she’s in love with Borís already. Just fancy!” said the countess with a gentle smile, looking at Borís and went on, evidently concerned with a thought that always occupied her: “Now you see if I were to be severe with her and to forbid it ... goodness knows what they might be up to on the sly” (she meant that they would be kissing), “but as it is, I know every word she utters. She will come running to me of her own accord in the evening and tell me everything. Perhaps I spoil her, but really that seems the best plan. With her elder sister I was stricter.”
— Уж она и теперь влюблена в Бориса! Какова? — сказала графиня, тихо улыбаясь, глядя на мать Бориса, и, видимо отвечая на мысль, всегда ее занимавшую, продолжала. — Ну, вот видите, держи я ее строго, запрещай я ей... Бог знает, чтò бы они делали потихоньку (графиня разумела, они целовались бы), а теперь я знаю каждое ее слово. Она сама вечером прибежит и всё мне расскажет. Может быть, я балую ее, но, право, это, кажется, лучше. Я старшую держала строго.
“Yes, I was brought up quite differently,” remarked the handsome elder daughter, Countess Véra, with a smile.
— Да, меня совсем иначе воспитывали, — сказала старшая, красивая графиня Вера, улыбаясь.
But the smile did not enhance Véra’s beauty as smiles generally do; on the contrary it gave her an unnatural, and therefore unpleasant, expression. Véra was good-looking, not at all stupid, quick at learning, was well brought up, and had a pleasant voice; what she said was true and appropriate, yet, strange to say, everyone—the visitors and countess alike—turned to look at her as if wondering why she had said it, and they all felt awkward.
Но улыбка не украсила лица Веры, как это обыкновенно бывает; напротив, лицо ее стало неестественно и оттого неприятно. Старшая, Вера, была хороша, была неглупа, училась прекрасно, была хорошо воспитана, голос у нее был приятный, то, чтò она сказала, было справедливо и уместно; но, странное дело, все, и гостья и графиня, оглянулись на нее, как будто удивились, зачем она это сказала, и почувствовали неловкость.
“People are always too clever with their eldest children and try to make something exceptional of them,” said the visitor.
— Всегда с старшими детьми мудрят, хотят сделать что-нибудь необыкновенное, — сказала гостья.
“What’s the good of denying it, my dear? Our dear countess was too clever with Véra,” said the count. “Well, what of that? She’s turned out splendidly all the same,” he added, winking at Véra.
— Чтò греха таить, ma chère! Графинюшка мудрила с Верой, — сказал граф. — Ну, да чтò ж! всё-таки славная вышла, — прибавил он, одобрительно подмигивая Вере.
The guests got up and took their leave, promising to return to dinner.
Гостьи встали и уехали, обещаясь приехать к обеду.
“What manners! I thought they would never go,” said the countess, when she had seen her guests out.
— Чтò за манера! Уж сидели, сидели! — сказала графиня, проводя гостей.