The day after he had been received into the Lodge, Pierre was sitting at home reading a book and trying to fathom the significance of the Square, one side of which symbolized God, another moral things, a third physical things, and the fourth a combination of these. Now and then his attention wandered from the book and the Square and he formed in imagination a new plan of life. On the previous evening at the Lodge, he had heard that a rumor of his duel had reached the Emperor and that it would be wiser for him to leave Petersburg. Pierre proposed going to his estates in the south and there attending to the welfare of his serfs. He was joyfully planning this new life, when Prince Vasíli suddenly entered the room.
На другой день после приема в ложу, Пьер сидел дома, читая книгу и стараясь вникнуть в значение квадрата, изображавшего одной своею стороною Бога, другою нравственное, третьею физическое и четвертою смешанное. Изредка он отрывался от книги и квадрата и в воображении своем составлял себе новый план жизни. Вчера в ложе ему сказали, что до сведения государя дошел слух о дуэли, и что Пьеру благоразумнее бы было удалиться из Петербурга. Пьер предполагал ехать в свои южные имения и заняться там своими крестьянами. Он радостно обдумывал эту новую жизнь, когда неожиданно в комнату вошел князь Василий.
“My dear fellow, what have you been up to in Moscow? Why have you quarreled with Hélène, mon cher? You are under a delusion,” said Prince Vasíli, as he entered. “I know all about it, and I can tell you positively that Hélène is as innocent before you as Christ was before the Jews.”
— Мой друг, чтò ты наделал в Москве? За чтò ты поссорился с Лёлей, mon cher? Ты в заблуждении, — сказал князь Василий, входя в комнату. — Я всё узнал, я могу тебе сказать верно, что Элен невинна перед тобой, как Христос перед жидами.
Pierre was about to reply, but Prince Vasíli interrupted him.
Пьер хотел отвечать, но он перебил его. —
“And why didn’t you simply come straight to me as to a friend? I know all about it and understand it all,” he said. “You behaved as becomes a man who values his honor, perhaps too hastily, but we won’t go into that. But consider the position in which you are placing her and me in the eyes of society, and even of the court,” he added, lowering his voice. “She is living in Moscow and you are here. Remember, dear boy,” and he drew Pierre’s arm downwards, “it is simply a misunderstanding. I expect you feel it so yourself. Let us write her a letter at once, and she’ll come here and all will be explained, or else, my dear boy, let me tell you it’s quite likely you’ll have to suffer for it.”
— И зачем ты не обратился прямо и просто ко мне, как к другу? Я всё знаю, я всё понимаю, — сказал он, — ты вел себя, как прилично человеку, дорожащему своею честью; может быть слишком поспешно, но об этом мы не будем судить. Одно ты помни, в какое положение ты ставишь ее и меня в глазах всего общества и даже двора, — прибавил он, понизив голос. — Она живет в Москве, ты здесь. Помни, мой милый, — он потянул его вниз за руку, — здесь одно недоразуменье; ты сам, я думаю, чувствуешь. Напиши сейчас со мною письмо, и она приедет сюда, всё объяснится, а то я тебе скажу, ты очень легко можешь пострадать, мой милый.
Prince Vasíli gave Pierre a significant look.
Князь Василий внушительно взглянул на Пьера.
“I know from reliable sources that the Dowager Empress is taking a keen interest in the whole affair. You know she is very gracious to Hélène.”
— Мне из хороших источников известно, что вдовствующая императрица принимает живой интерес во всем этом деле. Ты знаешь, она очень милостива к Элен.
Pierre tried several times to speak, but, on one hand, Prince Vasíli did not let him and, on the other, Pierre himself feared to begin to speak in the tone of decided refusal and disagreement in which he had firmly resolved to answer his father-in-law. Moreover, the words of the Masonic statutes, “be kindly and courteous,” recurred to him. He blinked, went red, got up and sat down again, struggling with himself to do what was for him the most difficult thing in life—to say an unpleasant thing to a man’s face, to say what the other, whoever he might be, did not expect. He was so used to submitting to Prince Vasíli’s tone of careless self-assurance that he felt he would be unable to withstand it now, but he also felt that on what he said now his future depended—whether he would follow the same old road, or that new path so attractively shown him by the Masons, on which he firmly believed he would be reborn to a new life.
Несколько раз Пьер собирался говорить, но с одной стороны князь Василий не допускал его до этого, с другой стороны сам Пьер боялся начать говорить в том тоне решительного отказа и несогласия, в котором он твердо решился отвечать своему тестю. Кроме того слова масонского устава: «буди ласков и приветлив» вспоминались ему. Он морщился, краснел, вставал и опускался, работая над собою в самом трудном для него в жизни деле — сказать неприятное в глаза человеку, сказать не то, чего ожидал этот человек, кто бы он ни был. Он так привык повиноваться этому тону небрежной самоуверенности князя Василия, что и теперь он чувствовал, что не в силах будет противостоять ей; но он чувствовал, что от того, чтò он скажет сейчас, будет зависеть вся дальнейшая судьба его: пойдет ли он по старой, прежней дороге, или по той новой, которая так привлекательно была указана ему масонами, и на которой он твердо верил, что найдет возрождение к новой жизни.
“Now, dear boy,” said Prince Vasíli playfully, “say ‘yes,’ and I’ll write to her myself, and we will kill the fatted calf.” But before Prince Vasíli had finished his playful speech, Pierre, without looking at him, and with a kind of fury that made him like his father, muttered in a whisper:
— Ну, мой милый, — шутливо сказал князь Василий, — скажи же мне: «да», и я от себя напишу ей, и мы убьем жирного тельца. — Но князь Василий не успел договорить своей шутки, как Пьер с бешенством в лице, которое напоминало его отца, не глядя в глаза собеседнику, проговорил шопотом:
“Prince, I did not ask you here. Go, please go!” And he jumped up and opened the door for him. “Go!” he repeated, amazed at himself and glad to see the look of confusion and fear that showed itself on Prince Vasíli’s face.
— Князь, я вас не звал к себе, идите, пожалуста, идите! — Он вскочил и отворил ему дверь. — Идите же, — повторил он, сам себе не веря и радуясь выражению смущенности и страха, показавшемуся на лице князя Василия.
“What’s the matter with you? Are you ill?”
— Чтò с тобой? Ты болен?
“Go!” the quivering voice repeated. And Prince Vasíli had to go without receiving any explanation.
— Идите! — еще раз проговорил дрожащий голос. И князь Василий должен был уехать, не получив никакого объяснения.
A week later, Pierre, having taken leave of his new friends, the Masons, and leaving large sums of money with them for alms, went away to his estates. His new brethren gave him letters to the Kiev and Odessa Masons and promised to write to him and guide him in his new activity.
Через неделю Пьер, простившись с новыми друзьями масонами и оставив им большие суммы на милостыни, уехал в свои именья. Его новые братья дали ему письма в Киев и Одессу, к тамошним масонам, и обещали писать ему и руководить его в его новой деятельности.