The duel between Pierre and Dólokhov was hushed up and, in spite of the Emperor’s severity regarding duels at that time, neither the principals nor their seconds suffered for it. But the story of the duel, confirmed by Pierre’s rupture with his wife, was the talk of society. Pierre who had been regarded with patronizing condescension when he was an illegitimate son, and petted and extolled when he was the best match in Russia, had sunk greatly in the esteem of society after his marriage—when the marriageable daughters and their mothers had nothing to hope from him—especially as he did not know how, and did not wish, to court society’s favor. Now he alone was blamed for what had happened, he was said to be insanely jealous and subject like his father to fits of bloodthirsty rage. And when after Pierre’s departure Hélène returned to Petersburg, she was received by all her acquaintances not only cordially, but even with a shade of deference due to her misfortune. When conversation turned on her husband Hélène assumed a dignified expression, which with characteristic tact she had acquired though she did not understand its significance. This expression suggested that she had resolved to endure her troubles uncomplainingly and that her husband was a cross laid upon her by God. Prince Vasíli expressed his opinion more openly. He shrugged his shoulders when Pierre was mentioned and, pointing to his forehead, remarked:
Дело Пьера с Долоховым было замято, и, несмотря на тогдашнюю строгость государя в отношении дуэлей, ни оба противника, ни их секунданты не пострадали. Но история дуэли, подтвержденная разрывом Пьера с женой, разгласилась в обществе. Пьер, на которого смотрели снисходительно, покровительственно, когда он был незаконным сыном, которого ласкали и прославляли, когда он был лучшим женихом Российской империи, после своей женитьбы, когда невестам и матерям нечего было ожидать от него, сильно потерял во мнении общества, тем более, что он не умел и не желал заискивать общественного благоволения. Теперь его одного обвиняли в происшедшем, говорили, что он бестолковый ревнивец, подверженный таким же припадкам кровожадного бешенства, как и его отец. И когда, после отъезда Пьера, Элен вернулась в Петербург, она была не только радушно, но с оттенком почтительности, относившейся к ее несчастию, принята всеми своими знакомыми. Когда разговор заходил о ее муже, Элен принимала достойное выражение, которое она — хотя и не понимая его значения — по свойственному ей такту, усвоила себе. Выражение это говорило, что она решилась, не жалуясь, переносить свое несчастие, и что ее муж есть крест, посланный ей от Бога. Князь Василий откровеннее высказывал свое мнение. Он пожимал плечами, когда разговор заходил о Пьере, и, указывая на лоб, говорил:
“A bit touched—I always said so.”
— Un cerveau fêlé — je le disais toujours.
“I said from the first,” declared Anna Pávlovna referring to Pierre, “I said at the time and before anyone else” (she insisted on her priority) “that that senseless young man was spoiled by the depraved ideas of these days. I said so even at the time when everybody was in raptures about him, when he had just returned from abroad, and when, if you remember, he posed as a sort of Marat at one of my soirees. And how has it ended? I was against this marriage even then and foretold all that has happened.”
— Я вперед сказала, — говорила Анна Павловна о Пьере, — я тогда же сейчас сказала, и прежде всех (она настаивала на своем первенстве), что это безумный молодой человек, испорченный развратными идеями века. Я тогда еще сказала это, когда все восхищались им и он только что приехал из-за границы, и помните, у меня как-то вечером представлял из себя какого-то Марата. Чем же кончилось? Я тогда еще не желала этой свадьбы и предсказала всё, чтò случится.
Anna Pávlovna continued to give on free evenings the same kind of soirees as before—such as she alone had the gift of arranging—at which was to be found “the cream of really good society, the bloom of the intellectual essence of Petersburg,” as she herself put it. Besides this refined selection of society Anna Pávlovna’s receptions were also distinguished by the fact that she always presented some new and interesting person to the visitors and that nowhere else was the state of the political thermometer of legitimate Petersburg court society so dearly and distinctly indicated.
Анна Павловна по прежнему давала у себя в свободные дни такие вечера, как и прежде, и такие, какие она одна имела дар устраивать, вечера, на которых собиралась, во-первых, 1а crême de la véritable bonne société, la fine fleur de l’essence intellectuelle de la société de Pétersbourg, как говорила сама Анна Павловна. Кроме этого утонченного выбора общества, вечера Анны Павловны отличались еще тем, что всякий раз на своем вечере Анна Павловна подавала своему обществу какое-нибудь новое, интересное лицо, и что нигде, как на этих вечерах, не высказывался так очевидно и твердо градус политического термометра, на котором стояло настроение придворного легитимистского петербургского общества.
Toward the end of 1806, when all the sad details of Napoleon’s destruction of the Prussian army at Jena and Auerstädt and the surrender of most of the Prussian fortresses had been received, when our troops had already entered Prussia and our second war with Napoleon was beginning, Anna Pávlovna gave one of her soirees. The “cream of really good society” consisted of the fascinating Hélène, forsaken by her husband, Mortemart, the delightful Prince Hippolyte who had just returned from Vienna, two diplomatists, the old aunt, a young man referred to in that drawing room as “a man of great merit” (un homme de beaucoup de mérite), a newly appointed maid of honor and her mother, and several other less noteworthy persons.
В конце 1806 года, когда получены были уже все печальные подробности об уничтожении Наполеоном прусской армии под Иеной и Ауерштетом и о сдаче большей части прусских крепостей, когда войска наши уж вступили в Пруссию, и началась наша вторая война с Наполеоном, Анна Павловна собрала у себя вечер. La crême de la véritable bonne société состояла из обворожительной и несчастной, покинутой мужем, Элен, из Mortemart’a, обворожительного князя Ипполита, только что приехавшего из Вены, двух дипломатов, тетушки, одного молодого человека, пользовавшегося в гостиной наименованием просто d’un homme de beaucoup de mérite, одной вновь пожалованной фрейлины с матерью и некоторых других менее заметных особ.
The novelty Anna Pávlovna was setting before her guests that evening was Borís Drubetskóy, who had just arrived as a special messenger from the Prussian army and was aide-de-camp to a very important personage.
Лицо, которым как новинкой угащивала в этот вечер Анна Павловна своих гостей, был Борис Друбецкой, только что приехавший курьером из прусской армии и находившийся адъютантом у очень важного лица.
The temperature shown by the political thermometer to the company that evening was this: “Whatever the European sovereigns and commanders may do to countenance Bonaparte, and to cause me, and us in general, annoyance and mortification, our opinion of Bonaparte cannot alter. We shall not cease to express our sincere views on that subject, and can only say to the King of Prussia and others: ‘So much the worse for you. Tu l’as voulu, George Dandin,’ that’s all we have to say about it!” When Borís, who was to be served up to the guests, entered the drawing room, almost all the company had assembled, and the conversation, guided by Anna Pávlovna, was about our diplomatic relations with Austria and the hope of an alliance with her.
Градус политического термометра, указанный на этом вечере обществу, был следующий: сколько бы все европейские государи и полководцы ни старались потворствовать Бонапартию, для того чтобы сделать мне и вообще нам эти неприятности и огорчения, мнение наше на счет Бонапартия не может измениться. Мы не перестанем высказывать свой непритворный на этот счет образ мыслей, и можем сказать только прусскому королю и другим: «тем хуже для вас. Tu l’as voulu, George Dandin, вот всё, чтò мы можем сказать». Вот чтò указывал политический термометр на вечере Анны Павловны. Когда Борис, который должен был быть поднесен гостям, вошел в гостиную, уже почти всё общество было в сборе, и разговор, руководимый Анной Павловной, шел о наших дипломатических сношениях с Австрией и о надежде на союз с нею.
Borís, grown more manly and looking fresh, rosy and self-possessed, entered the drawing room elegantly dressed in the uniform of an aide-de-camp and was duly conducted to pay his respects to the aunt and then brought back to the general circle.
Борис в щегольском, адъютантском мундире, возмужавший, свежий и румяный, свободно вошел в гостиную и был отведен, как следовало, для приветствия к тетушке и снова присоединен к общему кружку.
Anna Pávlovna gave him her shriveled hand to kiss and introduced him to several persons whom he did not know, giving him a whispered description of each.
Анна Павловна дала поцеловать ему свою сухую руку, познакомила его с некоторыми незнакомыми ему лицами и каждого шопотом определила ему.
“Prince Hippolyte Kurágin—charming young fellow; M. Kronq,—chargé d’affaires from Copenhagen—a profound intellect,” and simply, “Mr. Shítov—a man of great merit”—this of the man usually so described.
— Le Prince Hyppolite Kouraguine — charmant jeune homme. M-r Kroug chargé d’affaires de Kopenhague — un esprit profond, и просто: M-r Shittoff un homme de beaucoup de mérite про того, который носил это наименование.
Thanks to Anna Mikháylovna’s efforts, his own tastes, and the peculiarities of his reserved nature, Borís had managed during his service to place himself very advantageously. He was aide-de-camp to a very important personage, had been sent on a very important mission to Prussia, and had just returned from there as a special messenger. He had become thoroughly conversant with that unwritten code with which he had been so pleased at Olmütz and according to which an ensign might rank incomparably higher than a general, and according to which what was needed for success in the service was not effort or work, or courage, or perseverance, but only the knowledge of how to get on with those who can grant rewards, and he was himself often surprised at the rapidity of his success and at the inability of others to understand these things. In consequence of this discovery his whole manner of life, all his relations with old friends, all his plans for his future, were completely altered. He was not rich, but would spend his last groat to be better dressed than others, and would rather deprive himself of many pleasures than allow himself to be seen in a shabby equipage or appear in the streets of Petersburg in an old uniform. He made friends with and sought the acquaintance of only those above him in position and who could therefore be of use to him. He liked Petersburg and despised Moscow. The remembrance of the Rostóvs’ house and of his childish love for Natásha was unpleasant to him and he had not once been to see the Rostóvs since the day of his departure for the army. To be in Anna Pávlovna’s drawing room he considered an important step up in the service, and he at once understood his role, letting his hostess make use of whatever interest he had to offer. He himself carefully scanned each face, appraising the possibilities of establishing intimacy with each of those present, and the advantages that might accrue. He took the seat indicated to him beside the fair Hélène and listened to the general conversation.
Борис за это время своей службы, благодаря заботам Анны Михайловны, собственным вкусам и свойствам своего сдержанного характера, успел поставить себя в самое выгодное положение по службе. Он находился адъютантом при весьма важном лице, имел весьма важное поручение в Пруссию и только что возвратился оттуда курьером. Он вполне усвоил себе ту понравившуюся ему в Ольмюце неписанную субординацию, по которой прапорщик мог стоять без сравнения выше генерала, и по которой, для успеха на службе, были нужны не усилия, не труды, не храбрость, не постоянство, а нужно было только уменье обращаться с теми, которые вознаграждают за службу, — и он часто сам удивлялся своим быстрым успехам и тому, как другие могли не понимать этого. Вследствие этого открытия его, весь образ жизни его, все отношения с прежними знакомыми, все его планы на будущее — совершенно изменились. Он был не богат, но последние свои деньги он употреблял на то, чтобы быть одетым лучше других; он скорее лишил бы себя многих удовольствий, чем позволил бы себе ехать в дурном экипаже или показаться в старом мундире на улицах Петербурга. Сближался он и искал знакомств только с людьми, которые были выше его, и потому могли быть ему полезны. Он любил Петербург и презирал Москву. Воспоминание о доме Ростовых и о его детской любви к Наташе — было ему неприятно, и он с самого отъезда в армию ни разу не был у Ростовых. В гостиной Анны Павловны, в которой присутствовать он считал за важное повышение по службе, он теперь тотчас же понял свою роль и предоставил Анне Павловне воспользоваться тем интересом, который в нем заключался, внимательно наблюдая каждое лицо и оценивая выгоды и возможности сближения с каждым из них. Он сел на указанное ему место возле красивой Элен, и вслушивался в общий разговор.
“Vienna considers the bases of the proposed treaty so unattainable that not even a continuity of most brilliant successes would secure them, and she doubts the means we have of gaining them. That is the actual phrase used by the Vienna cabinet,” said the Danish chargé d’affaires.
— «Vienne trouve les bases du traité proposé tellement hors d’atteinte, qu’on ne saurait y parvenir même par une continuité de succès les plus brillants, et elle mêt en doute les moyens qui pourraient nous les procurer». C’est la phrase authentique du cabinet de Vienne, — говорил датский chargé d’affaires.
“The doubt is flattering,” said “the man of profound intellect,” with a subtle smile.
— C’est le doute qui est flatteur! — сказал l’homme à l’esprit profond, с тонкою улыбкой.
“We must distinguish between the Vienna cabinet and the Emperor of Austria,” said Mortemart. “The Emperor of Austria can never have thought of such a thing, it is only the cabinet that says it.”
— Il faut distinguer entre le cabinet de Vienne et l’Empereur d’Autriche, — сказал Mortemart. — L’Empereur d’Autriche n’a jamais pu penser à une chose pareille, ce n’est que le cabinet qui le dit.
“Ah, my dear vicomte,” put in Anna Pávlovna, “L’Urope” (for some reason she called it Urope as if that were a specially refined French pronunciation which she could allow herself when conversing with a Frenchman), “L’Urope ne sera jamais notre alliée sincère.” * * “Europe will never be our sincere ally.”
— Eh, mon cher vicomte, — вмешалась Анна Павловна, — l’Urope (она почему то выговаривала l’Urope, как особенную тонкость французского языка, которую она могла себе позволить, говоря с французом) l’Urope ne sera jamais notre alliée sincère.
After that Anna Pávlovna led up to the courage and firmness of the King of Prussia, in order to draw Borís into the conversation.
Вслед за этим Анна Павловна навела разговор на мужество и твердость прусского короля с тем, чтобы ввести в дело Бориса.
Borís listened attentively to each of the speakers, awaiting his turn, but managed meanwhile to look round repeatedly at his neighbor, the beautiful Hélène, whose eyes several times met those of the handsome young aide-de-camp with a smile.
Борис внимательно слушал того, кто говорит, ожидая своего череда, но вместе с тем успевал несколько раз оглядываться на свою соседку, красавицу Элен, которая с улыбкой несколько раз встретилась глазами с красивым молодым адъютантом.
Speaking of the position of Prussia, Anna Pávlovna very naturally asked Borís to tell them about his journey to Glogau and in what state he found the Prussian army. Borís, speaking with deliberation, told them in pure, correct French many interesting details about the armies and the court, carefully abstaining from expressing an opinion of his own about the facts he was recounting. For some time he engrossed the general attention, and Anna Pávlovna felt that the novelty she had served up was received with pleasure by all her visitors. The greatest attention of all to Borís’ narrative was shown by Hélène. She asked him several questions about his journey and seemed greatly interested in the state of the Prussian army. As soon as he had finished she turned to him with her usual smile.
Весьма естественно, говоря о положении Пруссии, Анна Павловна попросила Бориса рассказать свое путешествие в Глогау и положение, в котором он нашел прусское войско. Борис, не торопясь, чистым и правильным французским языком, рассказал весьма много интересных подробностей о войсках, о дворе, во всё время своего рассказа старательно избегая заявления своего мнения насчет тех фактов, которые он передавал. На несколько времени Борис завладел общим вниманием, и Анна Павловна чувствовала, что ее угощенье новинкой было принято с удовольствием всеми гостями. Более вcех внимания к рассказу Бориса выказала Элен. Она несколько раз спрашивала его о некоторых подробностях его поездки и, казалось, весьма была заинтересована положением прусской армии. Как только он кончил, она с своею обычною улыбкой обратилась к нему:
“You absolutely must come and see me,” she said in a tone that implied that, for certain considerations he could not know of, this was absolutely necessary. “On Tuesday between eight and nine. It will give me great pleasure.”
— Il faut absolument que vous veniez me voir, — сказала она ему таким тоном, как будто по некоторым соображениям, которые он не мог знать, это было совершенно необходимо. — Mardi entre les 8 et 9 heures. Vous me ferez grand plaisir.
Borís promised to fulfill her wish and was about to begin a conversation with her, when Anna Pávlovna called him away on the pretext that her aunt wished to hear him.
Борис обещал исполнить ее желание и хотел вступить с ней в разговор, когда Анна Павловна отозвала его под предлогом тетушки, которая желала его слышать.
“You know her husband, of course?” said Anna Pávlovna, closing her eyes and indicating Hélène with a sorrowful gesture. “Ah, she is such an unfortunate and charming woman! Don’t mention him before her—please don’t! It is too painful for her!”
— Вы ведь знаете ее мужа? — сказала Анна Павловна, закрыв глаза и грустным жестом указывая на Элен. — Ах, это такая несчастная и прелестная женщина! Не говорите при ней о нем, пожалуста не говорите. Ей слишком тяжело!