In the evening Andrew and Pierre got into the open carriage and drove to Bald Hills. Prince Andrew, glancing at Pierre, broke the silence now and then with remarks which showed that he was in a good temper.
Вечером князь Андрей и Пьер сели в коляску и поехали в Лысые Горы. Князь Андрей, поглядывая на Пьера, прерывал изредка молчание речами, доказывавшими, что он находился в хорошем расположении духа.
Pointing to the fields, he spoke of the improvements he was making in his husbandry.
Он говорил ему, указывая на поля, о своих хозяйственных усовершенствованиях.
Pierre remained gloomily silent, answering in monosyllables and apparently immersed in his own thoughts.
Пьер мрачно молчал, отвечая односложно, и казался погруженным в свои мысли.
He was thinking that Prince Andrew was unhappy, had gone astray, did not see the true light, and that he, Pierre, ought to aid, enlighten, and raise him. But as soon as he thought of what he should say, he felt that Prince Andrew with one word, one argument, would upset all his teaching, and he shrank from beginning, afraid of exposing to possible ridicule what to him was precious and sacred.
Пьер думал о том, что князь Андрей несчастлив, что он заблуждается, что он не знает истинного света и что Пьер должен притти на помощь ему, просветить и поднять его. Но как только Пьер придумывал, как и чтó он станет говорить, он предчувствовал, что князь Андрей одним словом, одним аргументом уронит всё в его ученьи, и он боялся начать, боялся выставить на возможность осмеяния свою любимую святыню.
“No, but why do you think so?” Pierre suddenly began, lowering his head and looking like a bull about to charge, “why do you think so? You should not think so.”
— Нет, отчего же вы думаете, — вдруг начал Пьер, опуская голову и принимая вид бодающегося быка, отчего вы так думаете? Вы не должны так думать.
“Think? What about?” asked Prince Andrew with surprise.
— Про чтó я думаю, — спросил князь Андрей с удивлением.
“About life, about man’s destiny. It can’t be so. I myself thought like that, and do you know what saved me? Freemasonry! No, don’t smile. Freemasonry is not a religious ceremonial sect, as I thought it was: Freemasonry is the best expression of the best, the eternal, aspects of humanity.” And he began to explain Freemasonry as he understood it to Prince Andrew. He said that Freemasonry is the teaching of Christianity freed from the bonds of State and Church, a teaching of equality, brotherhood, and love.
— Про жизнь, про назначение человека. Это не может быть. Я так же думал, и меня спасло, вы знаете чтó? масонство. Нет, вы не улыбайтесь. Масонство — это не религиозная, не обрядная секта, как и я думал, а масонство есть лучшее, единственное выражение лучших, вечных сторон человечества. — И он начал излагать князю Андрею масонство, как он понимал его. Он говорил, что масонство есть учение христианства, освободившегося от государственных и религиозных оков; учение равенства, братства и любви.
“Only our holy brotherhood has the real meaning of life, all the rest is a dream,” said Pierre. “Understand, my dear fellow, that outside this union all is filled with deceit and falsehood and I agree with you that nothing is left for an intelligent and good man but to live out his life, like you, merely trying not to harm others. But make our fundamental convictions your own, join our brotherhood, give yourself up to us, let yourself be guided, and you will at once feel yourself, as I have felt myself, a part of that vast invisible chain the beginning of which is hidden in heaven,” said Pierre.
— Только наше святое братство имеет действительный смысл в жизни; всё остальное есть сон, — говорил Пьер. — Вы поймите, мой друг, что вне этого союза всё исполнено лжи и неправды, и я согласен с вами, что умному и доброму человеку ничего не остается, как только, как вы, доживать свою жизнь, стараясь только не мешать другим. Но усвойте себе наши основные убеждения, вступите в наше братство, дайте нам себя, позвольте руководить собой, и вы сейчас почувствуете себя, как и я почувствовал, частью этой огромной, невидимой цепи, которой начало скрывается в небесах, — говорил Пьер.
Prince Andrew, looking straight in front of him, listened in silence to Pierre’s words. More than once, when the noise of the wheels prevented his catching what Pierre said, he asked him to repeat it, and by the peculiar glow that came into Prince Andrew’s eyes and by his silence, Pierre saw that his words were not in vain and that Prince Andrew would not interrupt him or laugh at what he said.
Князь Андрей, молча, глядя перед собой, слушал речь Пьера. Несколько раз он, не расслышав от шума коляски, переспрашивал у Пьера нерасслышанные слова. По особенному блеску, загоревшемуся в глазах князя Андрея, и по его молчанию Пьер видел, что слова его не напрасны, что князь Андрей не перебьет его и не будет смеяться над его словами.
They reached a river that had overflowed its banks and which they had to cross by ferry. While the carriage and horses were being placed on it, they also stepped on the raft.
Они подъехали к разлившейся реке, которую им надо было переезжать на пароме. Пока устанавливали коляску и лошадей, они прошли на паром.
Prince Andrew, leaning his arms on the raft railing, gazed silently at the flooding waters glittering in the setting sun.
Князь Андрей, облокотившись о перила, молча смотрел вдоль по блестящему от заходящего солнца разливу.
“Well, what do you think about it?” Pierre asked. “Why are you silent?”
— Ну, чтò же вы думаете об этом? — спросил Пьер. — Чтò же вы молчите?
“What do I think about it? I am listening to you. It’s all very well.... You say: join our brotherhood and we will show you the aim of life, the destiny of man, and the laws which govern the world. But who are we? Men. How is it you know everything? Why do I alone not see what you see? You see a reign of goodness and truth on earth, but I don’t see it.”
— Чтò я думаю? я слушал тебя. Всё это так, — сказал князь Андрей. — Но ты говоришь: вступи в наше братство, и мы тебе укажем цель жизни и назначение человека, и законы, управляющие миром. Да кто же мы? — люди? Отчего же вы всё знаете? Отчего я один не вижу того, чтó вы видите? Вы видите на земле царство добра и правды, а я его не вижу.
Pierre interrupted him.
Пьер перебил его.
“Do you believe in a future life?” he asked.
— Верите вы в будущую жизнь? — спросил он.
“A future life?” Prince Andrew repeated, but Pierre, giving him no time to reply, took the repetition for a denial, the more readily as he knew Prince Andrew’s former atheistic convictions.
— В будущую жизнь? — повторил князь Андрей, но Пьер не дал ему времени ответить и принял это повторение за отрицание, тем более, что он знал прежние атеистические убеждения князя Андрея.
“You say you can’t see a reign of goodness and truth on earth. Nor could I, and it cannot be seen if one looks on our life here as the end of everything. On earth, here on this earth” (Pierre pointed to the fields), “there is no truth, all is false and evil; but in the universe, in the whole universe there is a kingdom of truth, and we who are now the children of earth are—eternally—children of the whole universe. Don’t I feel in my soul that I am part of this vast harmonious whole? Don’t I feel that I form one link, one step, between the lower and higher beings, in this vast harmonious multitude of beings in whom the Deity—the Supreme Power if you prefer the term—is manifest? If I see, clearly see, that ladder leading from plant to man, why should I suppose it breaks off at me and does not go farther and farther? I feel that I cannot vanish, since nothing vanishes in this world, but that I shall always exist and always have existed. I feel that beyond me and above me there are spirits, and that in this world there is truth.”
— Вы говорите, что не можете видеть царства добра и правды на земле. И я не видал его и его нельзя видеть, ежели смотреть на нашу жизнь как на конец всего. На земле, именно на этой земле (Пьер указал в поле), нет правды — всё ложь и зло; но в мире, во всем мире есть царство правды, и мы теперь дети земли, а вечно дети всего мира. Разве я не чувствую в своей душе, что я составляю часть этого огромного, гармонического целого? Разве я не чувствую, что я в этом огромном бесчисленном количестве существ, в которых проявляется Божество, — высшая сила, как хотите, — что я составлю одно звено, одну ступень от низших существ к высшим? Ежели я вижу, ясно вижу эту лестницу, которая ведет от растения к человеку, то отчего же я предположу, что эта лестница прерывается со мною, а не ведет дальше и дальше? Я чувствую, что я не только не могу исчезнуть, как ничто не исчезает в мире, но что я всегда буду и всегда был. Я чувствую, что кроме меня надо мной живут духи и что в этом мире есть правда.
“Yes, that is Herder’s theory,” said Prince Andrew, “but it is not that which can convince me, dear friend—life and death are what convince. What convinces is when one sees a being dear to one, bound up with one’s own life, before whom one was to blame and had hoped to make it right” (Prince Andrew’s voice trembled and he turned away), “and suddenly that being is seized with pain, suffers, and ceases to exist.... Why? It cannot be that there is no answer. And I believe there is.... That’s what convinces, that is what has convinced me,” said Prince Andrew.
— Да, это учение Гердера, — сказал князь Андрей, — но не то, душа моя, убедит меня, а жизнь и смерть, вот чтò убеждает. Убеждает то, что видишь дорогое тебе существо, которое связано с тобой, перед которым ты был виноват и надеялся оправдаться (князь Андрей дрогнул голосом и отвернулся) и вдруг это существо страдает, мучается и перестает быть... Зачем? Не может быть, чтоб не было ответа! И я верю, что он есть... Вот чтò убеждает, вот чтò убедило меня, — сказал князь Андрей.
“Yes, yes, of course,” said Pierre, “isn’t that what I’m saying?”
— Ну да, ну да, — говорил Пьер, — разве не то же самое и я говорю!
“No. All I say is that it is not argument that convinces me of the necessity of a future life, but this: when you go hand in hand with someone and all at once that person vanishes there, into nowhere, and you yourself are left facing that abyss, and look in. And I have looked in....”
— Нет. Я говорю только, что убеждают в необходимости будущей жизни не доводы, а то, когда идешь в жизни рука об руку с человеком, и вдруг человек этот исчезнет там в нигде, и ты сам останавливаешься перед этою пропастью и заглядываешь туда. И я заглянул...
“Well, that’s it then! You know that there is a there and there is a Someone? There is the future life. The Someone is—God.”
— Ну, так чтò ж! Вы знаете, чтò есть там и что есть кто-то? Там есть — будущая жизнь. Кто-то есть — Бог.
Prince Andrew did not reply. The carriage and horses had long since been taken off, onto the farther bank, and reharnessed. The sun had sunk half below the horizon and an evening frost was starring the puddles near the ferry, but Pierre and Andrew, to the astonishment of the footmen, coachmen, and ferrymen, still stood on the raft and talked.
Князь Андрей не отвечал. Коляска и лошади уже давно были выведены на другой берег и уже заложены, и уж солнце скрылось до половины, и вечерний мороз покрывал звездами лужи у перевоза, а Пьер и Андрей, к удивлению лакеев, кучеров и перевозчиков, еще стояли на пароме и говорили.
“If there is a God and future life, there is truth and good, and man’s highest happiness consists in striving to attain them. We must live, we must love, and we must believe that we live not only today on this scrap of earth, but have lived and shall live forever, there, in the Whole,” said Pierre, and he pointed to the sky. Prince Andrew stood leaning on the railing of the raft listening to Pierre, and he gazed with his eyes fixed on the red reflection of the sun gleaming on the blue waters. There was perfect stillness. Pierre became silent. The raft had long since stopped and only the waves of the current beat softly against it below. Prince Andrew felt as if the sound of the waves kept up a refrain to Pierre’s words, whispering: “It is true, believe it.”
— Ежели есть Бог и есть будущая жизнь, то есть истина, есть добродетель; и высшее счастье человека состоит в том, чтобы стремиться к достижению их. Надо жить, надо любить, надо верить, — говорил Пьер, — что живем не нынче только на этом клочке земли, а жили и будем жить вечно там во всем (он указал на небо). Князь Андрей стоял, облокотившись на перила парома и, слушая Пьера, не спуская глаз, смотрел на красный отблеск солнца по синеющему разливу. Пьер замолк. Было совершенно тихо. Паром давно пристал, и только волны теченья с слабым звуком ударялись о дно парома. Князю Андрею казалось, что это полосканье волн к словам Пьера приговаривало: «правда, верь этому».
He sighed, and glanced with a radiant, childlike, tender look at Pierre’s face, flushed and rapturous, but yet shy before his superior friend.
Князь Андрей вздохнул, и лучистым, детским, нежным взглядом взглянул в раскрасневшееся восторженное, но всё робкое перед первенствующим другом, лицо Пьера.
“Yes, if it only were so!” said Prince Andrew. “However, it is time to get on,” he added, and, stepping off the raft, he looked up at the sky to which Pierre had pointed, and for the first time since Austerlitz saw that high, everlasting sky he had seen while lying on that battlefield; and something that had long been slumbering, something that was best within him, suddenly awoke, joyful and youthful, in his soul. It vanished as soon as he returned to the customary conditions of his life, but he knew that this feeling which he did not know how to develop existed within him. His meeting with Pierre formed an epoch in Prince Andrew’s life. Though outwardly he continued to live in the same old way, inwardly he began a new life.
— Да, коли бы это так было! — сказал он. — Однако пойдем садиться, — прибавил князь Андрей, и выходя с парома, он поглядел на небо, на которое указал ему Пьер, и в первый раз, после Аустерлица, он увидал то высокое, вечное небо, которое он видел лежа на Аустерлицком поле, и что-то давно заснувшее, что-то лучшее чтò было в нем, вдруг радостно и молодо проснулось в его душе. Чувство это исчезло, как скоро князь Андрей вступил опять в привычные условия жизни, но он знал, что это чувство, которое он не умел развить, жило в нем. Свидание с Пьером было для князя Андрея эпохой, с которой началась хотя во внешности и та же самая, но во внутреннем мире его новая жизнь.