In June the battle of Friedland was fought, in which the Pávlograds did not take part, and after that an armistice was proclaimed. Rostóv, who felt his friend’s absence very much, having no news of him since he left and feeling very anxious about his wound and the progress of his affairs, took advantage of the armistice to get leave to visit Denísov in hospital.
В июне месяце произошло Фридландское сражение, в котором не участвовали павлоградцы, и вслед за ним объявлено было перемирие. Ростов, тяжело чувствовавший отсутствие своего друга, не имея со времени его отъезда никаких известий о нем и беспокоясь о ходе дела и раны, воспользовался перемирием и отпросился в госпиталь проведать Денисова.
The hospital was in a small Prussian town that had been twice devastated by Russian and French troops. Because it was summer, when it is so beautiful out in the fields, the little town presented a particularly dismal appearance with its broken roofs and fences, its foul streets, tattered inhabitants, and the sick and drunken soldiers wandering about.
Госпиталь находился в маленьком прусском местечке, два раза разоренном русскими и французскими войсками. Именно потому, что это было летом, когда в поле было так хорошо, местечко это с своими разломанными крышами и заборами и своими загаженными улицами, оборванными жителями и пьяными и больными солдатами, бродившими по нем, представляло особенно мрачное зрелище.
The hospital was in a brick building with some of the window frames and panes broken and a courtyard surrounded by the remains of a wooden fence that had been pulled to pieces. Several bandaged soldiers, with pale swollen faces, were sitting or walking about in the sunshine in the yard.
В каменном доме, на дворе с остатками разобранного забора, выбитыми частью рамами и стеклами, помещался госпиталь. Несколько перевязанных, бледных и опухших солдат ходили и сидели на дворе на солнушке.
Directly Rostóv entered the door he was enveloped by a smell of putrefaction and hospital air. On the stairs he met a Russian army doctor smoking a cigar. The doctor was followed by a Russian assistant.
Как только Ростов вошел в двери дома, его обхватил запах гниющего тела и больницы. На лестнице он встретил военного русского доктора с сигарою во рту. За доктором шел русский фельдшер.
“I can’t tear myself to pieces,” the doctor was saying. “Come to Makár Alexéevich in the evening. I shall be there.” The assistant asked some further questions.
— Не могу же я разорваться, — говорил доктор; — приходи вечерком к Макару Алексеевичу, я там буду. — Фельдшер что-то еще спросил у него.
“Oh, do the best you can! Isn’t it all the same?” The doctor noticed Rostóv coming upstairs.
— Э! делай как знаешь! Разве не всё равно? — Доктор увидал подымающегося на лестницу Ростова.
“What do you want, sir?” said the doctor. “What do you want? The bullets having spared you, do you want to try typhus? This is a pesthouse, sir.”
— Вы зачем, ваше благородие? — сказал доктор. — Вы зачем? Или пуля вас не брала, так вы тифу набраться хотите? Тут, батюшка, дом прокаженных.
“How so?” asked Rostóv.
— Отчего? — спросил Ростов.
“Typhus, sir. It’s death to go in. Only we two, Makéev and I” (he pointed to the assistant), “keep on here. Some five of us doctors have died in this place.... When a new one comes he is done for in a week,” said the doctor with evident satisfaction. “Prussian doctors have been invited here, but our allies don’t like it at all.”
— Тиф, батюшка. Кто ни взойдет — смерть. Только мы двое с Макеевым (он указал на фельдшера) тут треплемся. Тут уж нашего брата докторов человек пять перемерло. Как поступит новенький, через недельку готов, — с видимым удовольствием сказал доктор. — Прусских докторов вызывали, так не любят союзники-то наши.
Rostóv explained that he wanted to see Major Denísov of the hussars, who was wounded.
Ростов объяснил ему, что он желал видеть здесь лежащего гусарского майора Денисова.
“I don’t know. I can’t tell you, sir. Only think! I am alone in charge of three hospitals with more than four hundred patients! It’s well that the charitable Prussian ladies send us two pounds of coffee and some lint each month or we should be lost!” he laughed. “Four hundred, sir, and they’re always sending me fresh ones. There are four hundred? Eh?” he asked, turning to the assistant.
— Не знаю, не ведаю, батюшка. Ведь вы подумайте, у меня на одного три госпиталя, 400 больных слишком! Еще хорошо, прусские дамы-благодетельницы нам кофе и корпию присылают по два фунта в месяц, а то бы пропали. — Он засмеялся. 400, батюшка; а мне всё новеньких присылают. Ведь 400 есть? А? — обратился он к фельдшеру.
The assistant looked fagged out. He was evidently vexed and impatient for the talkative doctor to go.
Фельдшер имел измученный вид. Он, видимо, с досадой дожидался, скоро ли уйдет заболтавшийся доктор.
“Major Denísov,” Rostóv said again. “He was wounded at Molliten.” “Dead, I fancy. Eh, Makéev?” queried the doctor, in a tone of indifference.
— Майор Денисов, — повторил Ростов; — он под Молитеном ранен был. — Кажется, умер. А? Макеев, — равнодушно спросил доктор у фельдшера.
The assistant, however, did not confirm the doctor’s words.
Фельдшер однако не подтвердил слов доктора.
“Is he tall and with reddish hair?” asked the doctor.
— Чтò, он такой длинный, рыжеватый? — спросил доктор.
Rostóv described Denísov’s appearance.
Ростов описал наружность Денисова.
“There was one like that,” said the doctor, as if pleased. “That one is dead, I fancy. However, I’ll look up our list. We had a list. Have you got it, Makéev?”
— Был, был такой, — как бы радостно проговорил доктор, — этот должно быть умер, а впрочем я справлюсь, у меня списки были. Есть у тебя, Макеев?
“Makár Alexéevich has the list,” answered the assistant. “But if you’ll step into the officers’ wards you’ll see for yourself,” he added, turning to Rostóv.
— Списки у Макара Алексеича, — сказал фельдшер. — А пожалуйте в офицерские палаты, там сами увидите, — прибавил он, обращаясь к Ростову.
“Ah, you’d better not go, sir,” said the doctor, “or you may have to stay here yourself.” But Rostóv bowed himself away from the doctor and asked the assistant to show him the way.
— Эх, лучше не ходить, батюшка! — сказал доктор: — а то как бы сами тут не остались. — Но Ростов откланялся доктору и попросил фельдшера проводить его.
“Only don’t blame me!” the doctor shouted up after him.
— Не пенять же чур на меня, — прокричал доктор из под лестницы.
Rostóv and the assistant went into the dark corridor. The smell was so strong there that Rostóv held his nose and had to pause and collect his strength before he could go on. A door opened to the right, and an emaciated sallow man on crutches, barefoot and in underclothing, limped out and, leaning against the doorpost, looked with glittering envious eyes at those who were passing. Glancing in at the door, Rostóv saw that the sick and wounded were lying on the floor on straw and overcoats.
Ростов с фельдшером вошли в коридор. Больничный запах был так силен в этом темном коридоре, что Ростов схватился за нос и должен был остановиться, чтобы собраться с силами и итти дальше. Направо отворилась дверь, и оттуда высунулся на костылях худой, желтый человек, босой и в одном белье. Он, опершись о притолку, блестящими, завистливыми глазами поглядывал на проходящих. Заглянув в дверь, Ростов увидал, что больные и раненые лежали там на полу, на соломе и шинелях.
“May I go in and look?”
— А можно войти посмотреть? — спросил Ростов.
“What is there to see?” said the assistant. But, just because the assistant evidently did not want him to go in, Rostóv entered the soldiers’ ward. The foul air, to which he had already begun to get used in the corridor, was still stronger here. It was a little different, more pungent, and one felt that this was where it originated.
— Чтò же смотреть? — сказал фельдшер. Но именно потому, что фельдшер очевидно не желал впустить туда, Ростов вошел в солдатские палаты. Запах, к которому он уже успел придышаться в коридоре, здесь был еще сильнее. Запах этот здесь несколько изменился; он был резче, и чувствительно было, что отсюда-то именно он и происходил.
In the long room, brightly lit up by the sun through the large windows, the sick and wounded lay in two rows with their heads to the walls, and leaving a passage in the middle. Most of them were unconscious and paid no attention to the newcomers. Those who were conscious raised themselves or lifted their thin yellow faces, and all looked intently at Rostóv with the same expression of hope, of relief, reproach, and envy of another’s health. Rostóv went to the middle of the room and looking through the open doors into the two adjoining rooms saw the same thing there. He stood still, looking silently around. He had not at all expected such a sight. Just before him, almost across the middle of the passage on the bare floor, lay a sick man, probably a Cossack to judge by the cut of his hair. The man lay on his back, his huge arms and legs outstretched. His face was purple, his eyes were rolled back so that only the whites were seen, and on his bare legs and arms which were still red, the veins stood out like cords. He was knocking the back of his head against the floor, hoarsely uttering some word which he kept repeating. Rostóv listened and made out the word. It was “drink, drink, a drink!” Rostóv glanced round, looking for someone who would put this man back in his place and bring him water.
В длинной комнате, ярко освещенной солнцем в большие окна, в два ряда, головами к стенам и оставляя проход по середине, лежали больные и раненые. Бòльшая часть из них были в забытьи и не обратили внимания на вошедших. Те, которые были в памяти, все приподнялись или подняли свои худые, желтые лица, и все с одним и тем же выражением надежды на помощь, упрека и зависти к чужому здоровью, не спуская глаз, смотрели на Ростова. Ростов вышел на середину комнаты, заглянул в соседние двери комнат с растворенными дверями, и с обеих сторон увидал то же самое. Он остановился, молча оглядываясь вокруг себя. Он никак не ожидал видеть это. Перед самым им лежал почти поперек среднего прохода, на голом полу, больной, вероятно казак, потому что волосы его были обстрижены в скобку. Казак этот лежал навзничь, раскинув огромные руки и ноги. Лицо его было багрово-красно, глаза совершенно закачены, так что видны были одни белки, и на босых ногах его и на руках, еще красных, жилы напружились как веревки. Он стукнулся затылком о пол и что-то хрипло проговорил и стал повторять это слово. Ростов прислушался к тому, чтò он говорил, и разобрал повторяемое им слово. Слово это было: испить — пить — испить! Ростов оглянулся, отыскивая того, кто бы мог уложить на место этого больного и дать ему воды.
“Who looks after the sick here?” he asked the assistant. Just then a commissariat soldier, a hospital orderly, came in from the next room, marching stiffly, and drew up in front of Rostóv.
— Кто тут ходит за больными? — спросил он фельдшера. В это время из соседней комнаты вышел фурштатский солдат, больничный служитель, и отбивая шаг вытянулся перед Ростовым.
“Good day, your honor!” he shouted, rolling his eyes at Rostóv and evidently mistaking him for one of the hospital authorities.
— Здравия желаю, ваше высокоблагородие! — прокричал этот солдат, выкатывая глаза на Ростова и, очевидно, принимая его за больничное начальство.
“Get him to his place and give him some water,” said Rostóv, pointing to the Cossack.
— Убери же его, дай ему воды, — сказал Ростов, указывая на казака.
“Yes, your honor,” the soldier replied complacently, and rolling his eyes more than ever he drew himself up still straighter, but did not move.
— Слушаю, ваше высокоблагородие, — с удовольствием проговорил солдат, еще старательнее выкатывая глаза и вытягиваясь, но не трогаясь с места.
“No, it’s impossible to do anything here,” thought Rostóv, lowering his eyes, and he was going out, but became aware of an intense look fixed on him on his right, and he turned. Close to the corner, on an overcoat, sat an old, unshaven, gray-bearded soldier as thin as a skeleton, with a stern sallow face and eyes intently fixed on Rostóv. The man’s neighbor on one side whispered something to him, pointing at Rostóv, who noticed that the old man wanted to speak to him. He drew nearer and saw that the old man had only one leg bent under him, the other had been amputated above the knee. His neighbor on the other side, who lay motionless some distance from him with his head thrown back, was a young soldier with a snub nose. His pale waxen face was still freckled and his eyes were rolled back. Rostóv looked at the young soldier and a cold chill ran down his back.
«Нет, тут ничего не сделаешь», подумал Ростов, опустив глаза, и хотел уже выходить, но с правой стороны он чувствовал устремленный на себя значительный взгляд и оглянулся на него. Почти в самом углу на шинели сидел с желтым, как скелет, худым, строгим лицом и небритою седою бородой, старый солдат и упорно смотрел на Ростова. С одной стороны, сосед старого солдата что-то шептал ему, указывая на Ростова. Ростов понял, что старик намерен о чем-то просить его. Он подошел ближе и увидал, что у старика была согнута только одна нога, а другой совсем не было выше колена. Другой сосед старика, неподвижно лежавший с закинутою головой, довольно далеко от него, был молодой солдат с восковою бледностью на курносом, покрытом еще веснушками, лице и с закаченными под веки глазами. Ростов поглядел на курносого солдата, и мороз пробежал по его спине.
“Why, this one seems...” he began, turning to the assistant.
— Да ведь этот, кажется... — обратился он к фельдшеру.
“And how we’ve been begging, your honor,” said the old soldier, his jaw quivering. “He’s been dead since morning. After all we’re men, not dogs.”
— Уж как просили, ваше благородие, — сказал старый солдат с дрожанием нижней челюсти. — Еще утром кончился. Ведь тоже люди, а не собаки...
“I’ll send someone at once. He shall be taken away—taken away at once,” said the assistant hurriedly. “Let us go, your honor.”
— Сейчас пришлю, уберут, уберут, — поспешно сказал фельдшер. — Пожалуйте, ваше благородие.
“Yes, yes, let us go,” said Rostóv hastily, and lowering his eyes and shrinking, he tried to pass unnoticed between the rows of reproachful envious eyes that were fixed upon him, and went out of the room.
— Пойдем, пойдем, — поспешно сказал Ростов, и опустив глаза, и сжавшись, стараясь пройти незамеченным сквозь строй этих укоризненных и завистливых глаз, устремленных на него, он вышел из комнаты.