Going along the corridor, the assistant led Rostóv to the officers’ wards, consisting of three rooms, the doors of which stood open. There were beds in these rooms and the sick and wounded officers were lying or sitting on them. Some were walking about the rooms in hospital dressing gowns. The first person Rostóv met in the officers’ ward was a thin little man with one arm, who was walking about the first room in a nightcap and hospital dressing gown, with a pipe between his teeth. Rostóv looked at him, trying to remember where he had seen him before.
Пройдя коридор, фельдшер ввел Ростова в офицерские палаты, состоявшие из трех, с растворенными дверями, комнат. В комнатах этих были кровати; раненые и больные офицеры лежали и сидели на них. Некоторые в больничных халатах ходили по комнатам. Первое лицо, встретившееся Ростову в офицерских палатах, был маленький, худой человек без руки, в колпаке и больничном халате с закушенною трубочкой, ходивший в первой комнате. Ростов, вглядываясь в него, старался вспомнить, где он его видел.
“See where we’ve met again!” said the little man. “Túshin, Túshin, don’t you remember, who gave you a lift at Schön Grabern? And I’ve had a bit cut off, you see...” he went on with a smile, pointing to the empty sleeve of his dressing gown. “Looking for Vasíli Dmítrich Denísov? My neighbor,” he added, when he heard who Rostóv wanted. “Here, here,” and Túshin led him into the next room, from whence came sounds of several laughing voices.
— Вот где Бог привел свидеться, — сказал маленький человек. — Тушин, Тушин, помните довез вас под Шенграбеном? А мне кусочек отрезали, вот... — сказал он, улыбаясь, показывая на пустой рукав халата. — Василья Дмитриевича Денисова ищете? — сожитель! — сказал он, узнав, кого нужно было Ростову. — Здесь, здесь — и Тушин повел его в другую комнату, из которой слышался хохот нескольких голосов.
“How can they laugh, or even live at all here?” thought Rostóv, still aware of that smell of decomposing flesh that had been so strong in the soldiers’ ward, and still seeming to see fixed on him those envious looks which had followed him out from both sides, and the face of that young soldier with eyes rolled back.
«И как они могут не только хохотать, но жить тут?» думал Ростов, всё слыша еще этот запах мертвого тела, которого он набрался еще в солдатском госпитале, и всё еще видя вокруг себя эти завистливые взгляды, провожавшие его с обеих сторон, и лицо этого молодого солдата с закаченными глазами.
Denísov lay asleep on his bed with his head under the blanket, though it was nearly noon.
Денисов, закрывшись с головой одеялом, спал на постели, несмотря на то, что был 12-й час дня.
“Ah, Wostóv? How are you, how are you?” he called out, still in the same voice as in the regiment, but Rostóv noticed sadly that under this habitual ease and animation some new, sinister, hidden feeling showed itself in the expression of Denísov’s face and the intonations of his voice.
— А, Ростов? Здорово, здорово! — закричал он всё тем же голосом, как бывало и в полку; но Ростов с грустью заметил, как с этою привычною развязностью и оживленностью какое-то новое дурное, затаенное чувство проглядывало в выражении лица, в интонациях и словах Денисова.
His wound, though a slight one, had not yet healed even now, six weeks after he had been hit. His face had the same swollen pallor as the faces of the other hospital patients, but it was not this that struck Rostóv. What struck him was that Denísov did not seem glad to see him, and smiled at him unnaturally. He did not ask about the regiment, nor about the general state of affairs, and when Rostóv spoke of these matters did not listen.
Рана его, несмотря на свою ничтожность, всё еще не заживала, хотя уже прошло шесть недель, как он был ранен. В лице его была та же бледная опухлость, которая была на всех гошпитальных лицах. Но не это поразило Ростова; его поразило то, что Денисов как будто не рад был ему и неестественно ему улыбался. Денисов не расспрашивал ни про полк, ни про общий ход дела. Когда Ростов говорил про это, Денисов не слушал.
Rostóv even noticed that Denísov did not like to be reminded of the regiment, or in general of that other free life which was going on outside the hospital. He seemed to try to forget that old life and was only interested in the affair with the commissariat officers. On Rostóv’s inquiry as to how the matter stood, he at once produced from under his pillow a paper he had received from the commission and the rough draft of his answer to it. He became animated when he began reading his paper and specially drew Rostóv’s attention to the stinging rejoinders he made to his enemies. His hospital companions, who had gathered round Rostóv—a fresh arrival from the world outside—gradually began to disperse as soon as Denísov began reading his answer. Rostóv noticed by their faces that all those gentlemen had already heard that story more than once and were tired of it. Only the man who had the next bed, a stout Uhlan, continued to sit on his bed, gloomily frowning and smoking a pipe, and little one-armed Túshin still listened, shaking his head disapprovingly. In the middle of the reading, the Uhlan interrupted Denísov.
Ростов заметил даже, что Денисову неприятно было, когда ему напоминали о полке и вообще о той, другой, вольной жизни, которая шла вне госпиталя. Он, казалось, старался забыть ту прежнюю жизнь и интересовался только своим делом с провиантскими чиновниками. На вопрос Ростова, в каком положении было дело, он тотчас достал из-под подушки бумагу, полученную из комиссии, и свой черновой ответ на нее. Он оживился, начав читать свою бумагу и особенно давал заметить Ростову колкости, которые он в этой бумаге говорил своим врагам. Госпитальные товарищи Денисова, окружившие было Ростова — вновь прибывшее из вольного света лицо, — стали понемногу расходиться, как только Денисов стал читать свою бумагу. По их лицам Ростов понял, что все эти господа уже не раз слышали всю эту успевшую им надоесть историю. Только сосед на кровати, толстый улан, сидел на своей койке, мрачно нахмурившись и куря трубку и, маленький Тушин без руки продолжал слушать, неодобрительно покачивая головой. В середине чтения улан перебил Денисова.
“But what I say is,” he said, turning to Rostóv, “it would be best simply to petition the Emperor for pardon. They say great rewards will now be distributed, and surely a pardon would be granted....”
— А по мне, сказал он, обращаясь к Ростову, — надо просто просить государя о помиловании. Теперь, говорят, награды будут большие, и верно простят...
“Me petition the Empewo’!” exclaimed Denísov, in a voice to which he tried hard to give the old energy and fire, but which sounded like an expression of irritable impotence. “What for? If I were a wobber I would ask mercy, but I’m being court-martialed for bwinging wobbers to book. Let them twy me, I’m not afwaid of anyone. I’ve served the Tsar and my countwy honowably and have not stolen! And am I to be degwaded?... Listen, I’m w’iting to them stwaight. This is what I say: ‘If I had wobbed the Tweasuwy...’”
— Мне просить государя! — сказал Денисов голосом, которому он хотел придать прежнюю энергию и горячность, но который звучал бесполезною раздражительностью. — О чем? Ежели бы я был разбойник, я бы просил милости, а то я сужусь за то, что вывожу на чистую воду разбойников. Пускай судят, я никого не боюсь; я честно служил царю, отечеству и не крал! И меня разжаловать, и... Слушай, я так прямо и пишу им, вот и пишу: «ежели бы я был казнокрад...»
“It’s certainly well written,” said Túshin, “but that’s not the point, Vasíli Dmítrich,” and he also turned to Rostóv. “One has to submit, and Vasíli Dmítrich doesn’t want to. You know the auditor told you it was a bad business.”
— Ловко написано, чтò и говорить, — сказал Тушин. Да не в том дело, Василий Дмитрич, — он тоже обратился к Ростову, — покориться надо, а вот Василий Дмитрич не хочет. Ведь аудитор говорил вам, что дело ваше плохо.
“Well, let it be bad,” said Denísov.
— Ну, пускай будет плохо, — сказал Денисов.
“The auditor wrote out a petition for you,” continued Túshin, “and you ought to sign it and ask this gentleman to take it. No doubt he” (indicating Rostóv) “has connections on the staff. You won’t find a better opportunity.”
— Вам написал аудитор просьбу, — продолжал Тушин, — и надо подписать, да вот с ними и отправить. У них верно (он указал на Ростова) и рука в штабе есть. Уж лучше случая не найдете.
“Haven’t I said I’m not going to gwovel?” Denísov interrupted him, went on reading his paper.
— Да ведь я сказал, что подличать не стану, — перебил Денисов и опять продолжал чтение своей бумаги.
Rostóv had not the courage to persuade Denísov, though he instinctively felt that the way advised by Túshin and the other officers was the safest, and though he would have been glad to be of service to Denísov. He knew his stubborn will and straightforward hasty temper.
Ростов не смел уговаривать Денисова, хотя он инстинктом чувствовал, что путь, предлагаемый Тушиным и другими офицерами, был самый верный, и хотя он считал бы себя счастливым, ежели бы мог оказать помощь Денисову: он знал непреклонность воли Денисова и его правдивую горячность.
When the reading of Denísov’s virulent reply, which took more than an hour, was over, Rostóv said nothing, and he spent the rest of the day in a most dejected state of mind amid Denísov’s hospital comrades, who had gathered round him, telling them what he knew and listening to their stories. Denísov was moodily silent all the evening.
Когда кончилось чтение ядовитых бумаг Денисова, продолжавшееся более часа, Ростов ничего не сказал, и в самом грустном расположении духа, в обществе опять собравшихся около него госпитальных товарищей Денисова, провел остальную часть дня, рассказывая про то, чтò он знал, и слушая рассказы других. Денисов мрачно молчал в продолжение всего вечера.
Late in the evening, when Rostóv was about to leave, he asked Denísov whether he had no commission for him.
Поздно вечером Ростов собрался уезжать и спросил Денисова, не будет ли каких поручений?
“Yes, wait a bit,” said Denísov, glancing round at the officers, and taking his papers from under his pillow he went to the window, where he had an inkpot, and sat down to write.
— Да, постой, — сказал Денисов, оглянулся на офицеров и достав из-под подушки свои бумаги, пошел к окну, на котором у него стояла чернильница, и сел писать.
“It seems it’s no use knocking one’s head against a wall!” he said, coming from the window and giving Rostóv a large envelope. In it was the petition to the Emperor drawn up by the auditor, in which Denísov, without alluding to the offenses of the commissariat officials, simply asked for pardon.
— Видно плетью обуха не перешибешь, — сказал он, отходя от окна и подавая Ростову большой конверт. — Это была просьба на имя государя, составленная аудитором, в которой Денисов, ничего не упоминая о винах провиантского ведомства, просил только о помиловании.
“Hand it in. It seems...” He did not finish, but gave a painfully unnatural smile.
— Передай, видно... — Он не договорил и улыбнулся болезненно-фальшивою улыбкой.