As for the prospect of my call upon the Prince, it seemed even more unpleasant. However, the order of my route took me first to the Iwins, who lived in a large and splendid mansion in Tverskaia Street. It was not without some nervousness that I entered the great portico where a Swiss major-domo stood armed with his staff of office.
Мне еще тяжелей стало думать о предстоящем необходимом визите. Но прежде, чем к князю, по дороге надо было заехать к Ивиным. Они жили на Тверской в огромном, красивом доме. Не без боязни вошел я на парадное крыльцо, у которого стоял швейцар с булавой.
To my inquiry as to whether any one was at home he replied: “Whom do you wish to see, sir? The General’s son is within.”
Я спросил его, — дома ли? — Кого вам надо? Генеральский сын дома, — сказал мне швейцар.
“And the General himself?” I asked with forced assurance.
— А сам генерал? — спросил я храбро.
“I must report to him your business first. What may it be, sir?” said the major-domo as he rang a bell. Immediately the gaitered legs of a footman showed themselves on the staircase above; whereupon I was seized with such a fit of nervousness that I hastily bid the lacquey say nothing about my presence to the General, since I would first see his son. By the time I had reached the top of the long staircase, I seemed to have grown extremely small (metaphorically, I mean, not actually), and had very much the same feeling within me as had possessed my soul when my drozhki drew up to the great portico, namely, a feeling as though drozhki, horse, and coachman had all of them grown extremely small too. I found the General’s son lying asleep on a sofa, with an open book before him. His tutor, Monsieur Frost, under whose care he still pursued his studies at home, had entered behind me with a sort of boyish tread, and now awoke his pupil. Iwin evinced no particular pleasure at seeing me, while I also seemed to notice that, while talking to me, he kept looking at my eyebrows. Although he was perfectly polite, I conceived that he was “entertaining” me much as the Princess Valakhin had done, and that he not only felt no particular liking for me, but even that he considered my acquaintance in no way necessary to one who possessed his own circle of friends. All this arose out of the idea that he was regarding my eyebrows. In short, his bearing towards me appeared to be (as I recognised with an awkward sensation) very much the same as my own towards Ilinka Grap. I began to feel irritated, and to interpret every fleeting glance which he cast at Monsieur Frost as a mute inquiry: “Why has this fellow come to see me?”
— Надо доложить. Как прикажете? — сказал швейцар и позвонил. Лакейские ноги в штиблетах показались на лестнице. Я так оробел, сам не знаю чего, что сказал лакею, чтоб он не докладывал генералу, а что я пройду прежде к генеральскому сыну. Когда я шел вверх, по этой большой лестнице, мне показалось, что я сделался ужасно маленький (и не в переносном, а в настоящем значении этого слова). То же чувство я испытал и тогда, когда мои дрожки подъехали к большому крыльцу: мне показалось, что и дрожки, и лошадь, и кучер сделались маленькие. Генеральский сын лежал на диване с открытой перед ним книгой и спал, когда я вошел к нему. Его гувернер, г. Фрост, который всё еще оставался у них в доме, вслед за мной своей молодецкой походкой вошел в комнату и разбудил своего воспитанника. Ивин не изъявил особенной радости при виде меня, и я заметил, что, разговаривая со мной, он смотрел мне в брови. Хотя он был очень учтив, мне казалось, что он занимает меня так же, как и княжна, и что особенного влеченья ко мне он не чувствовал, а надобности в моем знакомстве ему не было, так как у него верно был свой, другой круг знакомства. Всё это я сообразил преимущественно потому, что он смотрел мне в брови. Одним словом, его отношения со мной были, как мне ни неприятно признаться в этом, почти такие же, как мои с Илинькой. Я начинал приходить в раздраженное состояние духа, каждый взгляд Ивина ловил на лету и, когда он встречался с глазами Фроста, переводил его вопросом: «и зачем он приехал к нам?»
After some conversation he remarked that his father and mother were at home. Would I not like to visit them too?
Поговорив немного со мной, Ивин сказал, что его отец и мать дома, так не хочу ли я сойти к ним вместе.
“First I will go and dress myself,” he added as he departed to another room, notwithstanding that he had seemed to be perfectly well dressed (in a new frockcoat and white waistcoat) in the present one. A few minutes later he reappeared in his University uniform, buttoned up to the chin, and we went downstairs together. The reception rooms through which we passed were lofty and of great size, and seemed to be richly furnished with marble and gilt ornaments, chintz-covered settees, and a number of mirrors. Presently Madame Iwin met us, and we went into a little room behind the drawing-room, where, welcoming me in very friendly fashion, she seated herself by my side, and began to inquire after my relations.
— Сейчас я оденусь, — прибавил он, выходя в другую комнату, несмотря на то, что и в своей комнате был хорошо одет — в новом сюртуке и белом жилете. Через несколько минут он вышел ко мне в мундире, застегнутом на все пуговицы, и мы вместе пошли вниз. Парадные комнаты, через которые мы прошли, были чрезвычайно велики, высоки и, кажется, роскошно убраны, что-то было там мраморное, и золотое, и обвернутое кисеей, и зеркальное. Ивина в одно время с нами из другой двери вошла в маленькую комнату за гостиной. Она очень дружески-родственно приняла меня, усадила подле себя и с участием расспрашивала меня о всем нашем семействе.
Closer acquaintance with Madame (whom I had seen only twice before, and that but for a moment on each occasion) impressed me favourably. She was tall, thin, and very pale, and looked as though she suffered from chronic depression and fatigue. Yet, though her smile was a sad one, it was very kind, and her large, mournful eyes, with a slight cast in their vision, added to the pathos and attractiveness of her expression. Her attitude, while not precisely that of a hunchback, made her whole form droop, while her every movement expressed languor. Likewise, though her speech was deliberate, the timbre of her voice, and the manner in which she lisped her r’s and l’s, were very pleasing to the ear. Finally, she did not “ENTERTAIN” me. Unfortunately, the answers which I returned to her questions concerning my relations seemed to afford her a painful interest, and to remind her of happier days: with the result that when, presently, her son left the room, she gazed at me in silence for a moment, and then burst into tears. As I sat there in mute bewilderment, I could not conceive what I had said to bring this about. At first I felt sorry for her as she sat there weeping with downcast eyes. Next I began to think to myself: “Ought I not to try and comfort her, and how ought that to be done?” Finally, I began to feel vexed with her for placing me in such an awkward position. “Surely my appearance is not so moving as all that?” I reflected. “Or is she merely acting like this to see what I shall do under the circumstances?” “Yet it would not do for me to go,” I continued to myself, “for that would look too much as though I were fleeing to escape her tears.” Accordingly I began fidgeting about on my seat, in order to remind her of my presence.
Ивина, которую я прежде раза два видал мельком, а теперь рассмотрел внимательно, очень понравилась мне. Она была велика ростом, худа, очень бела и казалась постоянно грустной и изнуренной. Улыбка у нее была печальная, но чрезвычайно добрая; глаза были большие, усталые и несколько косые, что давало ей еще более печальное и привлекательное выражение. Она сидела не сгорбившись, а как-то опустившись всем телом, все движенья ее были падающие. Она говорила вяло, но звук голоса ее и выговор с неясным произношением р и л были очень приятны. Она не занимала меня. Ей, видимо, доставляли грустный интерес мои ответы об родных, как будто она, слушая меня, с грустью вспоминала лучшие времена. Сын ее вышел куда-то, она минуты две молча смотрела на меня и вдруг заплакала. Я сидел перед ней и никак не мог придумать, что́ бы мне сказать или сделать. Она продолжала плакать, не глядя на меня. Сначала мне было жалко ее, потом я подумал: «не надо ли утешать ее, и как это надо сделать?» и, наконец, мне стало досадно за то, что она ставила меня в такое неловкое положение. «Неужели я имею такой жалкий вид?» — думал я, — «или уж не нарочно ли она это делает, чтоб узнать, как я поступлю в этом случае?» «Уйти же теперь неловко, — как будто я бегу от ее слез», продолжал думать я. Я повернулся на стуле, чтоб хоть напомнить ей о моем присутствии.
“Oh, how foolish of me!” at length she said, as she gazed at me for a moment and tried to smile. “There are days when one weeps for no reason whatever.” She felt about for her handkerchief, and then burst out weeping more violently than before.
— Ах, какая я глупая! — сказала она, взглянув на меня и стараясь улыбнуться: — бывают такие дни, что плачешь без всякой причины. Она стала искать платок подле себя на диване и вдруг заплакала еще сильнее.
“Oh dear! How silly of me to be for ever crying like this! Yet I was so fond of your mother! We were such friends! We-we--”
— Ах, Боже мой! как это смешно, что я всё плачу. Я так любила вашу мать, мы так дружны.... были.... и....
At this point she found her handkerchief, and, burying her face in it, went on crying. Once more I found myself in the same protracted dilemma. Though vexed, I felt sorry for her, since her tears appeared to be genuine--even though I also had an idea that it was not so much for my mother that she was weeping as for the fact that she was unhappy, and had known happier days. How it would all have ended I do not know, had not her son reappeared and said that his father desired to see her. Thereupon she rose, and was just about to leave the room, when the General himself entered. He was a small, grizzled, thick-set man, with bushy black eyebrows, a grey, close-cropped head, and a very stern, haughty expression of countenance.
Она нашла платок, закрылась им и продолжала плакать. Опять повторилось мое неловкое положение и продолжалось довольно долго. Мне было и досадно, и еще больше жалко ее. Слезы ее казались искренни, и мне всё думалось, что она не столько плакала об моей матери, сколько о том, что ей самой было не хорошо теперь, и когда-то, в те времена, было гораздо лучше. Не знаю, чем бы это кончилось, ежели бы не вошел молодой Ивин и не сказал, что старик Ивин ее спрашивает. Она встала и хотела уже итти, когда сам Ивин вошел в комнату. Это был маленький, крепкий, седой господин с густыми черными бровями, с совершенно седой, коротко обстриженной головой и чрезвычайно строгим и твердым выражением рта.
I rose and bowed to him, but the General (who was wearing three stars on his green frockcoat) not only made no response to my salutation, but scarcely even looked at me; so that all at once I felt as though I were not a human being at all, but only some negligible object such as a settee or window; or, if I were a human being, as though I were quite indistinguishable from such a negligible object.
Я встал и поклонился ему, но Ивин, у которого было три звезды на зеленом фраке, не только не ответил на мой поклон, но почти не взглянул на меня, так что я вдруг почувствовал, что я не человек, а какая-то не стоящая внимания вещь — кресло или окошко, или ежели человек, то такой, который нисколько не отличается от кресла или окошка.
“Then you have not yet written to the Countess, my dear?” he said to his wife in French, and with an imperturbable, yet determined, expression on his countenance.
— А вы всё не написали графине, моя милая, — сказал он жене по-французски, с бесстрастным, но твердым выражением лица.
“Good-bye, Monsieur Irtenieff,” Madame said to me, in her turn, as she made a proud gesture with her head and looked at my eyebrows just as her son had done. I bowed to her, and again to her husband, but my second salutation made no more impression upon him than if a window had just been opened or closed. Nevertheless the younger Iwin accompanied me to the door, and on the way told me that he was to go to St. Petersburg University, since his father had been appointed to a post in that city (and young Iwin named a very high office in the service).
— Прощайте, M-r Irteneff, — сказала мне Ивина, вдруг как-то гордо кивнув головой и, так же, как сын, посмотрев мне в брови. Я поклонился еще раз ей и ее мужу, и опять на старого Ивина мой поклон подействовал так же, как ежели бы открыли или закрыли окошко. Студент Ивин проводил меня однако до двери и дорогой рассказал, что он переходит в Петербургский Университет, потому что отец его получил там место (он назвал мне какое-то очень важное место).
“Well, his Papa may do whatsoever he likes,” I muttered to myself as I climbed into the drozhki, “but at all events I will never set foot in that house again. His wife weeps and looks at me as though I were the embodiment of woe, while that old pig of a General does not even give me a bow. However, I will get even with him some day.” How I meant to do that I do not know, but my words nevertheless came true.
«Ну, уж как папа хочет», — пробормотал я сам себе, садясь в дрожки: «а моя нога больше не будет здесь никогда; эта нюня плачет, на меня глядя, точно я несчастный какой-нибудь, а Ивин, свинья, не кланяется; я же ему задам....» Чем это я хотел задать ему, я решительно не знаю, но так это пришлось к слову.
Afterwards, I frequently found it necessary to remember the advice of my father when he said that I must cultivate the acquaintanceship of the Iwins, and not expect a man in the position of General Iwin to pay any attention to a boy like myself. But I had figured in that position long enough.
После часто мне надо было выдерживать увещания отца, который говорил, что необходимо «кюльтивировать» это знакомство, и что я не могу требовать, чтоб человек в таком положении, как Ивин, занимался мальчишкой, как я; но я выдержал характер довольно долго.