PAPA was seldom at home that spring. Yet, whenever he was so, he seemed extraordinarily cheerful as he either strummed his favourite pieces on the piano or looked roguishly at us and made jokes about us all, not excluding even Mimi. For instance, he would say that the Tsarevitch himself had seen Mimi at the rink, and fallen so much in love with her that he had presented a petition to the Synod for divorce; or else that I had been granted an appointment as secretary to the Austrian ambassador--a piece of news which he imparted to us with a perfectly grave face. Next, he would frighten Katenka with some spiders (of which she was very much afraid), engage in an animated conversation with our friends Dubkoff and Nechludoff, and tell us and our guests, over and over again, his plans for the year. Although these plans changed almost from day to day, and were for ever contradicting one another, they seemed so attractive that we were always glad to listen to them, and Lubotshka, in particular, would glue her eyes to his face, so as not to lose a single word. One day his plan would be that he should leave my brother and myself at the University, and go and live with Lubotshka in Italy for two years. Next, the plan would be that he should buy an estate on the south coast of the Crimea, and take us for an annual visit there; next, that we should migrate en masse to St. Petersburg; and so forth. Yet, in addition to this unusual cheerfulness of his, another change had come over him of late--a change which greatly surprised me. This was that he had had some fashionable clothes made--an olive-coloured frockcoat, smart trousers with straps at the sides, and a long wadded greatcoat which fitted him to perfection. Often, too, there was a delightful smell of scent about him when he came home from a party--more especially when he had been to see a lady of whom Mimi never spoke but with a sigh and a face that seemed to say: “Poor orphans! How dreadful! It is a good thing that SHE is gone now!” and so on, and so on. From Nicola (for Papa never spoke to us of his gambling) I had learnt that he (Papa) had been very fortunate in play that winter, and so had won an extraordinary amount of money, all of which he had placed in the bank after vowing that he would play no more that spring. Evidently, it was his fear of being unable to resist again doing so that was rendering him anxious to leave for the country as soon as possible. Indeed, he ended by deciding not to wait until I had entered the University, but to take the girls to Petrovskoe immediately after Easter, and to leave Woloda and myself to follow them at a later season.
Папа эту весну редко бывал дома. Но зато, когда это случалось, он бывал чрезвычайно весел, бренчал на фортепьянах свои любимые штучки, делал сладенькие глазки и выдумывал про всех нас и Мими шуточки, в роде того, что грузинский царевич видел Мими на катаньи и так влюбился, что подал прошение в Синод об разводной, что меня назначают помощником к венскому посланнику, — и с серьезным лицом сообщал нам эти новости; пугал Катеньку пауками, которых она боялась; был очень ласков с нашими приятелями Дубковым и Нехлюдовым, и беспрестанно рассказывал нам и гостям свои планы на будущий год. Несмотря на то, что планы эти почти каждый день изменялись и противоречили один другому, они были так увлекательны, что мы их заслушивались, и Любочка, не смигивая, смотрела прямо на рот папа, чтобы не проронить ни одного слова. То план состоял в том, чтобы нас оставить в Москве в университете, а самому с Любочкой ехать на два года в Италию, то в том, чтоб купить именье в Крыму, на южном берегу, и ездить туда каждое лето, то в том, чтобы переехать в Петербург со всем семейством, и т. п. Но, кроме особенного веселья, в папа последнее время произошла еще перемена, очень удивлявшая меня. Он сшил себе модное платье — оливковый фрак, модные панталоны со штрипками и длинную бекешу, которая очень шла к нему, и часто от него прекрасно пахло духами, когда он ездил в гости, и особенно к одной даме, про которую Мими не говорила иначе, как со вздохом и с таким лицом, на котором так и читаешь слова: «бедные сироты! Несчастная страсть! Хорошо, что ее уж нет» и т. п. Я узнал от Николая, потому что папа ничего не рассказывал нам про свои игорные дела, что он играл особенно счастливо эту зиму; выиграл что-то ужасно много, положил деньги в ломбард и весной не хотел больше играть. Верно от этого, боясь не удержаться, ему так хотелось поскорее уехать в деревню. Он даже решил, не дожидаясь моего вступления в университет, тотчас после Пасхи ехать с девочками в Петровское, куда мы с Володей должны были приехать после.
All that winter, until the opening of spring, Woloda had been inseparable from Dubkoff, while at the same time the pair of them had cooled greatly towards Dimitri. Their chief amusements (so I gathered from conversations overheard) were continual drinking of champagne, sledge-driving past the windows of a lady with whom both of them appeared to be in love, and dancing with her--not at children’s parties, either, but at real balls! It was this last fact which, despite our love for one another, placed a vast gulf between Woloda and myself. We felt that the distance between a boy still taking lessons under a tutor and a man who danced at real, grown-up balls was too great to allow of their exchanging mutual ideas. Katenka, too, seemed grown-up now, and read innumerable novels; so that the idea that she would some day be getting married no longer seemed to me a joke. Yet, though she and Woloda were thus grown-up, they never made friends with one another, but, on the contrary, seemed to cherish a mutual contempt. In general, when Katenka was at home alone, nothing but novels amused her, and they but slightly; but as soon as ever a visitor of the opposite sex called, she at once grew lively and amiable, and used her eyes for saying things which I could not then understand. It was only later, when she one day informed me in conversation that the only thing a girl was allowed to indulge in was coquetry--coquetry of the eyes, I mean--that I understood those strange contortions of her features which to every one else had seemed a matter for no surprise at all. Lubotshka also had begun to wear what was almost a long dress--a dress which almost concealed her goose-shaped feet; yet she still remained as ready a weeper as ever. She dreamed now of marrying, not a hussar, but a singer or an instrumentalist, and accordingly applied herself to her music with greater diligence than ever. St. Jerome, who knew that he was going to remain with us only until my examinations were over, and so had obtained for himself a new post in the family of some count or another, now looked with contempt upon the members of our household. He stayed indoors very little, took to smoking cigarettes (then all the rage), and was for ever whistling lively tunes on the edge of a card. Mimi daily grew more and more despondent, as though, now that we were beginning to grow up, she looked for nothing good from any one or anything.
Володя всю эту зиму и до самой весны был неразлучен с Дубковым (с Дмитрием же они начинали холодно расходиться). Главные их удовольствия, сколько я мог заключить по разговорам, которые слышал, постоянно заключались в том, что они беспрестанно пили шампанское, ездили в санях под окна барышни, в которую, как кажется, влюблены были вместе, и танцовали визави уже не на детских, а на настоящих балах. Это последнее обстоятельство, несмотря на то, что мы с Володей любили друг друга, очень много разъединило нас. Мы чувствовали слишком большую разницу — между мальчиком, к которому ходят учителя, и человеком, который танцует на больших балах, — чтобы решиться сообщать друг другу свои мысли. Катенька была уже совсем большая, читала очень много романов, и мысль, что она скоро может выйти замуж, уже не казалась мне шуткой; но, несмотря на то, что и Володя был большой, они не сходились с ним и даже, кажется, взаимно презирали друг друга. Вообще, когда Катенька бывала одна дома, ничто, кроме романов, ее не занимало, и она большей частью скучала; когда же бывали посторонние мужчины, то она становилась очень жива и любезна и делала глазами то, что уже я понять никак не мог, чтò она этим хотела выразить. Потом только, услыхав в разговоре от нее, что одно позволительное для девицы кокетство, это — кокетство глаз, я мог объяснить себе эти странные неестественные гримасы глазами, которые других, кажется, вовсе не удивляли. Любочка тоже уже начинала носить почти длинное платье, так что ее гусиные ноги были почти не видны, но она была такая же плакса, как и прежде. Теперь она мечтала уже выйти замуж не за гусара, а за певца или музыканта и с этой целью усердно занималась музыкой. St.-Jérôme, который, зная, что остается у нас в доме только до окончания моих экзаменов, приискал себе место у какого-то графа, с тех пор как-то презрительно смотрел ка наших домашних. Он редко бывал дома, стал курить папиросы, которые были тогда большим щегольством, и беспрестанно свистал через карточку какие-то веселенькие мотивы. Мими становилась с каждым днем всё огорченнее и огорченнее и, казалось, с тех пор, как мы все начинали вырастать большими, ни от кого и ни от чего не ожидала ничего хорошего.
When, on the day of which I am speaking, I went in to luncheon I found only Mimi, Katenka, Lubotshka, and St. Jerome in the dining-room. Papa was away, and Woloda in his own room, doing some preparation work for his examinations in company with a party of his comrades: wherefore he had requested that lunch should be sent to him there. Of late, Mimi had usually taken the head of the table, and as none of us had any respect for her, luncheon had lost most of its refinement and charm. That is to say, the meal was no longer what it had been in Mamma’s or our grandmother’s time, namely, a kind of rite which brought all the family together at a given hour and divided the day into two halves. We allowed ourselves to come in as late as the second course, to drink wine in tumblers (St. Jerome himself set us the example), to roll about on our chairs, to depart without saying grace, and so on. In fact, luncheon had ceased to be a family ceremony. In the old days at Petrovskoe, every one had been used to wash and dress for the meal, and then to repair to the drawing-room as the appointed hour (two o’clock) drew near, and pass the time of waiting in lively conversation. Just as the clock in the servants’ hall was beginning to whirr before striking the hour, Foka would enter with noiseless footsteps, and, throwing his napkin over his arm and assuming a dignified, rather severe expression, would say in loud, measured tones: “Luncheon is ready!” Thereupon, with pleased, cheerful faces, we would form a procession--the elders going first and the juniors following, and, with much rustling of starched petticoats and subdued creaking of boots and shoes--would proceed to the dining-room, where, still talking in undertones, the company would seat themselves in their accustomed places. Or, again, at Moscow, we would all of us be standing before the table ready-laid in the hall, talking quietly among ourselves as we waited for our grandmother, whom the butler, Gabriel, had gone to acquaint with the fact that luncheon was ready. Suddenly the door would open, there would come the faint swish of a dress and the sound of footsteps, and our grandmother--dressed in a mob-cap trimmed with a quaint old lilac bow, and wearing either a smile or a severe expression on her face according as the state of her health inclined her--would issue from her room. Gabriel would hasten to precede her to her arm-chair, the other chairs would make a scraping sound, and, with a feeling as though a cold shiver (the precursor of appetite) were running down one’s back, one would seize upon one’s damp, starched napkin, nibble a morsel or two of bread, and, rubbing one’s hands softly under the table, gaze with eager, radiant impatience at the steaming plates of soup which the butler was beginning to dispense in order of ranks and ages or according to the favour of our grandmother.
Когда я пришел обедать, я застал в столовой только Мими, Катеньку, Любочку и St.-Jérôme’a; папа не был дома, а Володя готовился к экзамену с товарищами в своей комнате и потребовал обед к себе. Вообще это последнее время большей частью первое место за столом занимала Мими, которую мы никто не уважали, и обед много потерял своей прелести. Обед уже не был, как при maman или бабушке, каким-то обрядом, соединяющим в известный час всё семейство и разделяющим день на две половины. Мы позволяли себе опаздывать, приходить ко второму блюду, пить вино в стаканах (чему подавал пример сам St.-Jérôme), разваливаться на стуле, вставать не дообедав и тому подобные вольности. С тех пор обед перестал быть, как прежде, ежедневным семейным радостным торжеством. То ли дело бывало в Петровском, когда в два часа все, умытые, одетые к обеду, сидят в гостиной и, весело разговаривая, ждут условленного часа. Именно в то самое время, как хрипят часы в официантской, чтоб бить два, с салфеткой на руке, с достойным и несколько строгим лицом, тихими шагами входит Фока. «Кушанье готово!» провозглашает он громким, протяжным голосом, и все с веселыми, довольными лицами, старшие впереди, младшие сзади, шумя крахмаленными юбками и поскрипывая сапогами и башмаками, идут в столовую и, негромко переговариваясь, рассаживаются на известные места. Или, то ли дело бывало в Москве, когда все, тихо переговариваясь, стоят перед накрытым столом в зале, дожидаясь бабушки, которой Гаврило уже прошел доложить, что кушанье поставлено, — вдруг отворяется дверь, слышен шорох платья, шарканье ног, и бабушка в чепце, с каким-нибудь необыкновенным лиловым бантом, бочком, улыбаясь или мрачно косясь (смотря по состоянию здоровья), выплывает из своей комнаты. Гаврило бросается к ее креслу, стулья шумят, и, чувствуя, как по спине пробегает какой-то холод — предвестник аппетита, берешься за сыроватую крахмаленную салфетку, съедаешь корочку хлеба и с нетерпеливой и радостной жадностью, потирая под столом руки, поглядываешь на дымящие тарелки супа, которые по чинам, годам и вниманию бабушки разливает дворецкий.
On the present occasion, however, I was conscious of neither excitement nor pleasure when I went in to luncheon. Even the mingled chatter of Mimi, the girls, and St. Jerome about the horrible boots of our Russian tutor, the pleated dresses worn by the young Princesses Kornakoff, and so forth (chatter which at any other time would have filled me with a sincerity of contempt which I should have been at no pains to conceal--at all events so far as Lubotshka and Katenka were concerned), failed to shake the benevolent frame of mind into which I had fallen. I was unusually good-humoured that day, and listened to everything with a smile and a studied air of kindness. Even when I asked for the kvas I did so politely, while I lost not a moment in agreeing with St. Jerome when he told me that it was undoubtedly more correct to say “Je peux” than “Je puis.” Yet, I must confess to a certain disappointment at finding that no one paid any particular attention to my politeness and good-humour. After luncheon, Lubotshka showed me a paper on which she had written down a list of her sins: upon which I observed that, although the idea was excellent so far as it went, it would be still better for her to write down her sins on her SOUL--“a very different matter.”
Теперь я уже не испытывал никакой ни радости, ни волнения, приходя к обеду. Болтовня Мими, St.-Jérôme’a и девочек о том, какие ужасные сапоги носит русский учитель, как у княжен Корнаковых платья с воланами и т.д., — болтовня их, прежде внушавшая мне искренное презрение, которое я, особенно в отношении Любочки и Катеньки не старался скрывать, не вывела меня из моего нового добродетельного расположения духа. Я был необыкновенно кроток; улыбаясь, слушал их особенно ласково, почтительно просил передать мне квасу и согласился с St.-Jérôme’ом, поправившим меня в фразе, которую я сказал за обедом, говоря, что красивее говорить je puis39, чем je peux.40 Должен однако сознаться, что мне было несколько неприятно то, что никто не обратил особенного внимания на мою кротость и добродетель. Любочка показала мне после обеда бумажку, на которой она записала все свои грехи; я нашел, что это очень хорошо, но что еще лучше в душе своей записать все свои грехи, и что «всё это не то».
“Why is it ‘a very different matter’?” asked Lubotshka.
— Отчего же не то? — спросила Любочка.
“Never mind: that is all right; you do not understand me,” and I went upstairs to my room, telling St. Jerome that I was going to work, but in reality purposing to occupy the hour and a half before confession time in writing down a list of my daily tasks and duties which should last me all my life, together with a statement of my life’s aim, and the rules by which I meant unswervingly to be guided.
— Ну, да и это хорошо; ты меня не поймешь. — И я пошел к себе наверх, сказав St.-Jérôme’y, иду заниматься, но собственно с тем, чтобы до исповеди, до которой оставалось часа полтора, написать себе на всю жизнь расписание своих обязанностей и занятий, изложить на бумаге цель своей жизни и правила, по которым всегда уже, не отступая, действовать.