I TOOK some sheets of paper, and tried, first of all, to make a list of my tasks and duties for the coming year. The paper needed ruling, but, as I could not find the ruler, I had to use a Latin dictionary instead. The result was that, when I had drawn the pen along the edge of the dictionary and removed the latter, I found that, in place of a line, I had only made an oblong smudge on the paper, since the dictionary was not long enough to reach across it, and the pen had slipped round the soft, yielding corner of the book. Thereupon I took another piece of paper, and, by carefully manipulating the dictionary, contrived to rule what at least RESEMBLED lines. Dividing my duties into three sections--my duties to myself, my duties to my neighbour, and my duties to God--I started to indite a list of the first of those sections, but they seemed to me so numerous, and therefore requiring to be divided into so many species and subdivisions, that I thought I had better first of all write down the heading of “Rules of My Life” before proceeding to their detailed inscription. Accordingly, I proceeded to write “Rules of My Life” on the outside of the six sheets of paper which I had made into a sort of folio, but the words came out in such a crooked and uneven scrawl that for long I sat debating the question, “Shall I write them again?”--for long, sat in agonised contemplation of the ragged handwriting and disfigured title-page. Why was it that all the beauty and clarity which my soul then contained came out so misshapenly on paper (as in life itself) just when I was wishing to apply those qualities to what I was thinking at the moment?
Я достал лист бумаги и прежде всего хотел приняться за расписание обязанностей и занятий на следующий год. Надо было разлиневать бумагу. Но так как линейки у меня не нашлось, я употребил для этого латинский лексикон. Кроме того, что, проведя пером вдоль лексикона и потом отодвинув его, оказалось, что вместо черты я сделал по бумаге продолговатую лужу чернил, — лексикон не хватал на всю бумагу, и черта загнулась по его мягкому углу. Я взял другую бумагу и, передвигая лексикон, разлиневал кое-как. Разделив свои обязанности на три рода: на обязанности к самому себе, к ближним и к Богу, я начал писать первые, но их оказалось так много и столько родов и подразделений, что надо было прежде написать «Правила Жизни», а потом уже приняться за расписание. Я взял шесть листов бумаги, сшил тетрадь и написал сверху: «Правила Жизни». Эти два слова были написаны так криво и неровно, что я долго думал: не переписать ли? и долго мучался, глядя на разорванное расписание и это уродливое заглавие, Зачем всё так прекрасно, ясно у меня в душе, и так безобразно выходит на бумаге и вообще в жизни, когда я хочу применять к ней что-нибудь из того, что думаю?...
“The priest is here, so please come downstairs and hear his directions,” said Nicola as he entered.
— Духовник приехали, пожалуйте вниз правила слушать, — пришел доложить Николай.
Hurriedly concealing my folio under the table-cloth, I looked at myself in the mirror, combed my hair upwards (I imagined this to give me a pensive air), and descended to the divannaia, [Room with divans, or ante-room] where the table stood covered with a cloth and had an ikon and candles placed upon it. Papa entered just as I did, but by another door: whereupon the priest--a grey-headed old monk with a severe, elderly face--blessed him, and Papa kissed his small, squat, wizened hand. I did the same.
Я спрятал тетрадь в стол, посмотрел в зеркало, причесал волосы кверху, что, по моему убеждению, давало мне задумчивый вид, и сошел в диванную, где уже стоял накрытый стол с образом и горевшими восковыми свечами. Папа в одно время со мною вошел из другой двери. Духовник, седой монах, с строгим старческим лицом, благословил папа. Папа поцаловал его небольшую, широкую, сухую руку; я сделал то же.
“Go and call Woldemar,” said Papa. “Where is he? Wait a minute, though. Perhaps he is preparing for the Communion at the University?”
— Позовите Вольдемара, — сказал папа. — Где он? Или нет, ведь он в университете говеет.
“No, he is with the Prince,” said Katenka, and glanced at Lubotshka. Suddenly the latter blushed for some reason or another, and then frowned. Finally, pretending that she was not well, she left the room, and I followed her. In the drawing-room she halted, and began to pencil something fresh on her paper of peccadilloes.
— Он занимается с князем, — сказала Катенька и посмотрела на Любочку. Любочка вдруг покраснела от чего-то, сморщилась, притворясь, что ей что-то больно, и вышла из комнаты. Я вышел вслед за нею. Она остановилась в гостиной и что-то снова записала карандашиком на свою бумажку.
“Well, what new sin have you gone and committed?” I asked.
— Что, еще новый грех сделала? — спросил я,
“Nothing,” she replied with another blush. All at once we heard Dimitri’s voice raised in the hall as he took his leave of Woloda.
— Нет, ничего так, — отвечала она, краснея. В это время в передней послышался голос Дмитрия, который прощался с Володей.
“It seems to me you are always experiencing some new temptation,” said Katenka, who had entered the room behind us, and now stood looking at Lubotshka.
— Вот, тебе всё искушение, — сказала Катенька, входя в комнату и обращаясь к Любочке
What was the matter with my sister I could not conceive, but she was now so agitated that the tears were starting from her eyes. Finally her confusion grew uncontrollable, and vented itself in rage against both herself and Katenka, who appeared to be teasing her.
Я не мог понять, что делалось с сестрой: она была сконфужена так, что слезы выступили у нее на глаза, и что смущение ее, дойдя до крайней степени, перешло в досаду на себя и на Катеньку, которая, видимо, дразнила ее.
“Any one can see that you are a FOREIGNER!” she cried (nothing offended Katenka so much as to be called by that term, which is why Lubotshka used it). “Just because I have the secret of which you know,” she went on, with anger ringing through her tone, “you purposely go and upset me! Please do understand that it is no joking matter.”
— Вот видно, что ты иностранка (ничего не могло быть обиднее для Катеньки названия иностранки, с этой-то целью и употребила его Любочка), — перед этаким таинством, — продолжала она с важностью в голосе, — и ты меня нарочно расстроиваешь.... ты бы должна понимать.... это совсем не шутка....
“Do you know what she has gone and written on her paper, Nicolinka?” cried Katenka, much infuriated by the term “foreigner.” “She has written down that--”
— Знаешь, Николенька, что она написала? — сказала Катенька, разобиженная названием иностранки; — она написала....
“Oh, I never could have believed that you could be so cruel!” exclaimed Lubotshka, now bursting into open sobbing as she moved away from us. “You chose that moment on purpose! You spend your whole time in trying to make me sin! I’ll never go to YOU again for sympathy and advice!”
— Не ожидала я, чтоб ты была такая злая, — сказала Любочка, совершенно разнюнившись, уходя от нас: — в такую минуту, и нарочно, целый век, всё вводит в грех. Я к тебе не пристаю с твоими чувствами и страданиями.