With these and other disjointed impressions in my mind, I returned to the divannaia. As soon as every one had reassembled, the priest rose and prepared to read the prayer before confession. The instant that the silence was broken by the stern, expressive voice of the monk as he recited the prayer--and more especially when he addressed to us the words: “Reveal thou all thy sins without shame, concealment, or extenuation, and let thy soul be cleansed before God: for if thou concealest aught, then great will be thy sin”--the same sensation of reverent awe came over me as I had felt during the morning. I even took a certain pleasure in recognising this condition of mine, and strove to preserve it, not only by restraining all other thoughts from entering my brain, but also by consciously exerting myself to feel no other sensation than this same one of reverence.
С этими и подобными рассеянными размышлениями я вернулся в диванную, когда все собрались туда, и духовник, встав, приготовился читать молитву перед исповедью. Но как только, посреди общего молчания, раздался выразительный, строгий голос монаха, читавшего молитву, и особенно когда произнес к нам слова: откройте все ваши прегрешения без стыда, утайки и оправдания, и душа ваша очистится перед Богом, а ежели утаите что-нибудь, большой грех будете иметь, — ко мне возвратилось чувство благоговейного трепета, которое я испытывал утром при мысли о предстоящем таинстве. Я даже находил наслаждение в сознании этого состояния и старался удержать его, останавливая все мысли, которые мне приходили в голову, и усиливаясь чего-то бояться.
Papa was the first to go to confession. He remained a long, long time in the room which had belonged to our grandmother, and during that time the rest of us kept silence in the divannaia, or only whispered to one another on the subject of who should precede whom. At length, the voice of the priest again reading the prayer sounded from the doorway, and then Papa’s footsteps. The door creaked as he came out, coughing and holding one shoulder higher than the other, in his usual way, and for the moment he did not look at any of us.
Первый прошел исповедоваться папа. Он очень долго пробыл в бабушкиной комнате, и во всё это время мы все в диванной молчали или шопотом переговаривались о том, кто пойдет прежде. Наконец, опять из двери послышался голос монаха, читавшего молитву, и шаги папа. Дверь скрипнула, и он вышел оттуда, по своей привычке покашливая, подергивая плечом и не глядя ни на кого из нас.
“YOU go now, Luba,” he said presently, as he gave her cheek a mischievous pinch. “Mind you tell him everything. You are my greatest sinner, you know.”
— Ну, теперь ты ступай, Люба, да смотри всё скажи. Ты ведь у меня большая грешница, — весело сказал папа, щипнув ее за щеку.
Lubotshka went red and pale by turns, took her memorandum paper out of her apron, replaced it, and finally moved away towards the doorway with her head sunk between her shoulders as though she expected to receive a blow upon it from above. She was not long gone, and when she returned her shoulders were shaking with sobs.
Любочка побледнела и покраснела, вынула и опять спрятала записочку из фартука и, опустив голову, как-то укоротив шею, как будто ожидая удара сверху, прошла в дверь. Она пробыла там недолго, но, выходя оттуда, у нее плечи подергивались от всхлипываний.
At length--next after the excellent Katenka (who came out of the doorway with a smile on her face)--my turn arrived. I entered the dimly-lighted room with the same vague feeling of awe, the same conscious eagerness to arouse that feeling more and more in my soul, that had possessed me up to the present moment. The priest, standing in front of a reading-desk, slowly turned his face to me.
Наконец, после хорошенькой Катеньки, которая, улыбаясь, вышла из двери, настал и мой черед. Я с тем же тупым страхом и желанием умышленно всё больше и больше возбуждать в себе этот страх вошел в полуосвещенную комнату. Духовник стоял перед налоем и медленно обратил ко мне свое лицо.
I was not more than five minutes in the room, but came out from it happy and (so I persuaded myself) entirely cleansed--a new, a morally reborn individual. Despite the fact that the old surroundings of my life now struck me as unfamiliar (even though the rooms, the furniture, and my own figure--would to heavens that I could have changed my outer man for the better in the same way that I believed myself to have changed my inner I--were the same as before), I remained in that comfortable attitude of mine until the very moment of bedtime.
Я пробыл не более пяти минут в бабушкиной комнате, но вышел оттуда счастливым и, по моему тогдашнему убеждению, совершенно чистым, нравственно переродившимся и новым человеком. Несмотря на то, что меня неприятно поражала вся старая обстановка жизни, те же комнаты, те же мебели, та же моя фигура (мне бы хотелось, чтоб всё внешнее изменилось так же, как, мне казалось, я сам изменился внутренно), — несмотря на это, я пробыл в этом отрадном настроении духа до самого того времени, как лег в постель.
Yet, no sooner had I begun to grow drowsy with the conning over of my sins than in a flash I recollected a particularly shameful sin which I had suppressed at confession time. Instantly the words of the prayer before confession came back to my memory and began sounding in my ears. My peace was gone for ever. “For if thou concealest aught, then great will be thy sin.” Each time that the phrase recurred to me I saw myself a sinner for whom no punishment was adequate. Long did I toss from side to side as I considered my position, while expecting every moment to be visited with the divine wrath--to be struck with sudden death, perhaps!--an insupportable thought! Then suddenly the reassuring thought occurred to me: “Why should I not drive out to the monastery when the morning comes, and see the priest again, and make a second confession?” Thereafter I grew calmer.
Я уже засыпал, перебирая воображением все грехи, от которых очистился, как вдруг вспомнил один стыдный грех, который утаил на исповеди. Слова молитвы перед исповедью вспомнились мне и не переставая звучали у меня в ушах. Всё мое спокойствие мгновенно исчезло. «А ежели утаите, большой грех будете иметь....» слышалось мне беспрестанно, и я видел себя таким страшным грешником, что не было для меня достойного наказания. Долго я ворочался с боку на бок, передумывая свое положение и с минуты на минуту ожидая божьего наказания и даже внезапной смерти, — мысль, приводившая меня в неописанный ужас. Но вдруг мне пришла счастливая мысль: чем свет итти или ехать в монастырь к духовнику и снова исповедаться — и я успокоился.