Several times that night I woke in terror at the thought that I might be oversleeping myself, and by six o’clock was out of bed, although the dawn was hardly peeping in at the window. I put on my clothes and boots (all of which were lying tumbled and unbrushed beside the bed, since Nicola, of course had not been in yet to tidy them up), and, without a prayer said or my face washed, emerged, for the first time in my life, into the street ALONE.
Я несколько раз просыпался ночью, боясь проспать утро, и в шестом часу уж был на ногах. В окнах едва брезжилось. Я надел свое платье и сапоги, которые, скомканные и нечищенные, лежали у постели, потому что Николай еще не успел убрать, и, не молясь Богу, не умываясь, вышел в первый раз в жизни один на улицу.
Over the way, behind the green roof of a large building, the dim, cold dawn was beginning to blush red. The keen frost of the spring morning which had stiffened the pools and mud and made them crackle under my feet now nipped my face and hands also. Not a cab was to be seen, though I had counted upon one to make the journey out and home the quicker. Only a file of waggons was rumbling along the Arbat Prospect, and a couple of bricklayers talking noisily together as they strode along the pavement. However, after walking a verst or so I began to meet men and women taking baskets to market or going with empty barrels to fetch the day’s water supply; until at length, at the cross streets near the Arbat Gate, where a pieman had set up his stall and a baker was just opening his shop, I espied an old cabman shaking himself after indulging in a nap on the box of his be-scratched old blue-painted, hobble-de-hoy wreck of a drozhki. He seemed barely awake as he asked twenty copecks as the fare to the monastery and back, but came to himself a moment afterwards, just as I was about to get in, and, touching up his horse with the spare end of the reins, started to drive off and leave me. “My horse wants feeding,” he growled, “I can’t take you, barin.[Sir]”
На противоположной стороне, из-за зеленой крыши большого дома, краснелась туманная, студеная заря. Довольно сильный утренний весенний мороз сковал грязь и ручьи, колол под ногами и щипал мне лицо и руки. В нашем переулке не было еще ни одного извозчика, на которых я рассчитывал, чтобы скорее съездить и вернуться. Только тянулись какие-то возы по Арбату, и два рабочие каменщика, разговаривая, прошли по тротуару. Пройдя шагов тысячу, стали попадаться люди и женщины, шедшие с корзинками на рынок; бочки, едущие за водой; на перекресток вышел пирожник; открылась одна калашная, и у Арбатских ворот попался извозчик, старичок, спавший, покачиваясь, на своих калиберных, облезлых, голубоватеньких и заплатанных дрожках. Он спросонков, должно быть, запросил с меня всего двугривенный до монастыря и назад, но потом вдруг опомнился и, только-что я хотел садиться, захлестал свою лошаденку концами вожжей и совсем было уехал от меня. «Кормить лошадь надо! нельзя, барин», бормотал он.
With some difficulty and a promise of FORTY copecks I persuaded him to stop. He eyed me narrowly as he pulled up, but nevertheless said: “Very well. Get in, barin.” I must confess that I had some qualms lest he should drive me to a quiet corner somewhere, and then rob me, but I caught hold of the collar of his ragged driving-coat, close to where his wrinkled neck showed sadly lean above his hunched-up back, and climbed on to the blue-painted, curved, rickety scat. As we set off along Vozdvizhenka Street, I noticed that the back of the drozhki was covered with a strip of the same greenish material as that of which his coat was made. For some reason or another this reassured me, and I no longer felt nervous of being taken to a quiet spot and robbed.
Насилу я уговорил его остановиться, предложив ему два двугривенных. Он остановил лошадь, внимательно осмотрел меня и сказал: «садись, барин». Признаюсь, я боялся несколько, что он завезет меня в глухой переулок и ограбит. Ухватив его за воротник изорванного армячишка, причем его сморщенная шея над сильно сгорбленной спиной как-то жалобно обнажалась, я влез верхом на волнообразное голубенькое колыхающееся сиденье, и мы затряслись вниз по Воздвиженке. Дорогой я успел заметить, что спинка дрожек была обита кусочком зеленоватенькой материи, из которой был и армяк извозчика; это обстоятельство почему-то успокоило меня, и я уже не боялся, что извозчик завезет меня в глухой переулок и ограбит.
The sun had risen to a good height, and was gilding the cupolas of the churches, when we arrived at the monastery. In the shade the frost had not yet given, but in the open roadway muddy rivulets of water were coursing along, and it was through fast-thawing mire that the horse went clip-clopping his way. Alighting, and entering the monastery grounds, I inquired of the first monk whom I met where I could find the priest whom I was seeking.
Солнце уже поднялось довольно высоко и ярко золотило куполы церквей, когда мы подъехали к монастырю. В тени еще держался мороз, но по всей дороге текли быстрые, мутные ручьи, и лошадь шлепала по оттаявшей грязи. Войдя в монастырскую ограду, у первого лица, которое я увидал, я спросил, как бы мне найти духовника.
“His cell is over there,” replied the monk as he stopped a moment and pointed towards a little building up to which a flight of steps led.
— Вон его келья, — сказал мне проходивший монах, останавливаясь на минуту и указывая на маленький домик с крылечком.
“I respectfully thank you,” I said, and then fell to wondering what all the monks (who at that moment began to come filing out of the church) must be thinking of me as they glanced in my direction. I was neither a grown-up nor a child, while my face was unwashed, my hair unbrushed, my clothes tumbled, and my boots unblacked and muddy. To what class of persons were the brethren assigning me--for they stared at me hard enough? Nevertheless I proceeded in the direction which the young priest had pointed out to me.
— Покорно вас благодарю, — сказал я.... Но что обо мне могли думать монахи, которые, друг за другом выходя из церкви, все глядели на меня? Я был ни большой, ни ребенок; лицо мое было не умыто, волосы не причесаны, платье в пуху, сапоги не чищены и еще в грязи. К какому разряду людей относили меня мысленно монахи, глядевшие на меня? А они смотрели на меня внимательно. Однако я всё-таки шел по направлению, указанному мне молодым монахом.
An old man with bushy grey eyebrows and a black cassock met me on the narrow path to the cells, and asked me what I wanted. For a brief moment I felt inclined to say “Nothing,” and then run back to the drozhki and drive away home; but, for all its beetling brows, the face of the old man inspired confidence, and I merely said that I wished to see the priest (whom I named). “Very well, young sir; I will take you to him,” said the old man as he turned round. Clearly he had guessed my errand at a stroke. “The father is at matins at this moment, but he will soon be back,” and, opening a door, the old man led me through a neat hall and corridor, all lined with clean matting, to a cell.
Старичок в черной одежде, с густыми седыми бровями, встретился мне на узенькой дорожке, ведущей к кельям, и спросил: «что мне надо?» Была минута, что я хотел сказать «ничего», бежать назад к извозчику и ехать домой, но, несмотря на надвинутые брови, лицо старика внушало доверие. Я сказал, что мне нужно видеть духовника, назвав его по имени. — Пойдемте, барчук, я вас проведу, — сказал он, поворачиваясь назад и, повидимому, сразу угадав мое положение: — батюшка в утрени — он скоро пожалует. Он отворил дверь и через чистенькие сени и переднюю, по чистому полотняному половику, провел меня в келью.
“Please to wait here,” he added, and then, with a kind, reassuring glance, departed.
— Вот тут и подождите, — сказал он мне с добродушным, успокоительным выражением и вышел.
The little room in which I found myself was of the smallest possible dimensions, but extremely neat and clean. Its furniture only consisted of a small table (covered with a cloth, and placed between two equally small casement-windows, in which stood two pots of geraniums), a stand of ikons, with a lamp suspended in front of them, a bench, and two chairs. In one corner hung a wall clock, with little flowers painted on its dial, and brass weights to its chains, while upon two nails driven into a screen (which, fastened to the ceiling with whitewashed pegs, probably concealed the bed) hung a couple of cassocks. The windows looked out upon a whitewashed wall, about two arshins distant, and in the space between them there grew a small lilac-bush. Not a sound penetrated from without, and in the stillness the measured, friendly stroke of the clock’s pendulum seemed to beat quite loudly. The instant that I found myself alone in this calm retreat all other thoughts and recollections left my head as completely as though they had never been there, and I subsided into an inexpressibly pleasing kind of torpor. The rusty alpaca cassocks with their frayed linings, the worn black leather bindings of the books with their metal clasps, the dull-green plants with their carefully watered leaves and soil, and, above all, the abrupt, regular beat of the pendulum, all spoke to me intimately of some new life hitherto unknown to me--a life of unity and prayer, of calm, restful happiness.
Комнатка, в которой я находился, была очень невелика и чрезвычайно опрятно убрана. Всю мебель составляли столик, покрытый клеенкой, стоявший между двумя маленькими створчатыми окнами, на которых стояли два горшка герания, стоечка с образами и лампадка, висевшая перед ними, одно кресло и два стула. В углу висели стенные часы с разрисованным цветочками циферблатом и подтянутыми на цепочках медными гирями; на перегородке, соединявшейся с потолком деревянными, выкрашенными известкой, палочками (за которой, верно, стояла кровать), висело на гвоздиках две рясы. Окна выходили на какую-то белую стену, видневшуюся в двух аршинах от них. Между ими и стеной был маленький куст сирени. Никакой звук снаружи не доходил в комнату, так что в этой тишине равномерное, приятное постукивание маятника казалось сильным звуком. Как только я остался один в этом тихом уголке, вдруг все мои прежние мысли и воспоминания выскочили у меня из головы, как будто их никогда не было, и я весь погрузился в какую-то невыразимо приятную задумчивость. Эта нанковая пожелтевшая ряса с протертой подкладкой, эти истертые кожаные черные переплеты книг с медными застежками, эти мутно-зеленые цветы с тщательно политой землей и обмытыми листьями, а особенно этот однообразно прерывистый звук маятника — говорили мне внятно про какую-то новую, доселе бывшую мне неизвестной, жизнь, про жизнь уединения, молитвы, тихого, спокойного счастия....
“The months, the years, may pass,” I thought to myself, “but he remains alone--always at peace, always knowing that his conscience is pure before God, that his prayer will be heard by Him.” For fully half an hour I sat on that chair, trying not to move, not even to breathe loudly, for fear I should mar the harmony of the sounds which were telling me so much, and ever the pendulum continued to beat the same--now a little louder to the right, now a little softer to the left.
«Проходят месяцы, проходят годы, — думал я, — он всё один, он всё спокоен, он всё чувствует, что совесть его чиста пред Богом, и молитва услышана Им». С полчаса я просидел на стуле, стараясь не двигаться и не дышать громко, чтобы не нарушать гармонию звуков, говоривших мне так много. А маятник всё стучал так же — направо громче, налево тише.