One might object, however, that we have become acquainted with Marx's philosophical-religious worldview in statu nascendi, in an epoch when Marx himself was not yet a Marxist, not having yet worked out that peculiar doctrine which is usually associated with his name in political economy and sociology. Without denying this latter fact, we nevertheless assert that in the Deutsch-Französische Jahrbücher of 1844 Marx appears before us, in religious-philosophical terms, as fully formed and settled in his position. After this, he experienced no fundamental changes or upheavals in his philosophical faith. In this sense the general spiritual theme of his life was already given, its fundamental religious-philosophical motif fully recognized. The question could concern not what, but only how, and this how was Marxism, which in our eyes represents merely a particular case of Feuerbachianism, its special sociological formula.
Нам могут, однако, возразить, что мы познакомились с философски-религиозным мировоззрением Маркса in statu nascendi, в такую эпоху, когда сам Маркс не был Марксистом, не выработав еще той своеобразной доктрины, которая обычно связывается с его именем в политической экономии и социологии. Не отрицая этого последнего факта, мы утверждаем, однако, что в «Deutsch-Französische-Jahrbücher» 1844 г. Маркс выступает перед нами в религиозно-философском отношении окончательно сложившимся и определившимся. Никаких принципиальных перемен и переворотов после этого в своей философской вере он не испытал. В этом смысле общая духовная тема его жизни была уже дана, основной религиозно-философский мотив ее вполне сознан. Речь могла только идти не о что, а о как, и этим как и явился марксизм, представляющий собой в наших глазах лишь частный случай фейербахианства, его специальную социологическую формулу.
The distinctiveness of Marxism belongs to an entirely different domain from the philosophical one that interests us here—it is a complication, if you will, an enrichment, a further development of Feuerbachianism, but not its religious-philosophical overcoming. Engels in his pamphlet on Feuerbach<sup>[18](#note-18)</sup> greatly exaggerates this difference, turning it into a difference of principle. Perhaps Engels was guided here by the thought of defending Marx's originality even in a domain where he was completely unoriginal, namely the philosophical, and therefore he presents "economic materialism" here as something that fundamentally surpasses Feuerbachianism. Yet this doctrine merely indicates a certain sociological substratum for that historical process which has as its final result the realization of the Feuerbachian-Marxist postulate: "human emancipation," that is, the emancipation of humanity from religion, through its practical socialization, its transformation into a Gattungswesen on the basis of a socialist economy.
Своеобразие марксизма относится совершенно к другой области, нежели философская, нас здесь интересующая, – он есть усложнение, если хотите, обогащение, дальнейшее развитие фейербахианства, но не его религиозно-философское преодоление. Энгельс в своей брошюре о Фейербахе<sup>[18](#note-18)</sup> чрезвычайно преувеличивает это различие, превращая его в принципиальное. Может быть, Энгельсом руководила здесь мысль отстоять оригинальность Маркса даже в такой области, где он был совершенно не оригинален, именно в философской, поэтому он выставляет здесь «экономический материализм» как нечто фейербахианство принципиально превосходящее. Между тем эта доктрина указывает лишь известный социологический субстрат для того исторического процесса, который имеет окончательным результатом осуществление фейербаховско-марксовского постулата: «человеческую эмансипацию», т. е. эмансипацию человечества от религии, путем практического его обобществления, превращение его в «Gattungswesen» на почве социалистического хозяйства.
In all of Marx's subsequent works there is nothing that would invalidate or limit the religious-philosophical program developed in the articles of the Deutsch-Französische Jahrbücher. One must consider that these articles represent, so to speak, the philosophical maximum for Marx, the point of greatest intensity of his purely philosophical thought. Thereafter, remaining faithful to what he had accepted and assimilated in his youth, he turns more and more away from philosophical problems, never to return to them at all, obviously owing to a complete inner calm, such as is given by the conviction that one is right and the absence of doubts about accepted dogmas. A paradoxical conclusion results: the richest material for understanding and judging Marx with regard to the aspect that interests us, which is also his most essential one, comes precisely from that epoch when Marx was not yet a Marxist, when his authentic spiritual character had not yet been obscured by the details of the specialized research by which he made his name.
Во всех дальнейших трудах Маркса нет ничего, чем бы отменялась или ограничивалась религиозно-философская программа, развитая в статьях «Deutsch-Französische Jahrbücher». Приходится считать, что эти статьи представляют собой, так сказать, философский максимум для Маркса, высшую точку напряжения его чисто философской мысли. В дальнейшем, сохраняя верность принятому и усвоенному в годы молодости, он все более и более отклоняется от философских проблем, с тем чтобы вообще уже не возвращаться к ним, очевидно, вследствие полной внутренней успокоенности, какая дается сознанием своей правоты и отсутствием сомнений в принятых догматах. Получается парадоксальный вывод, что для знакомства с Марксом и суждения о нем с интересующей нас и притом самой существенной его стороны наибольший материал дает как раз та эпоха, когда Маркс не был еще марксистом, когда его подлинный духовный облик не был еще заслонен деталями специальных исследований, которыми он создал себе имя.
Thus, the world-historical task of human self-emancipation arose in Marx's consciousness. It was necessary to find an appropriate means for accomplishing it. Such a means was "scientific socialism," the system of which Marx begins to elaborate in his scientific activity. And from this time the range of his theoretical interests and pursuits, insofar as we can determine it from his writings and his own testimony about himself, narrows and concentrates predominantly, if not exclusively, on political economy and current politics. However, the most curious thing is that at this time Marx's theoretical pretensions are by no means limited to political economy but extend to the universal domain of the philosophy of history. At this time his "materialist understanding of history" takes shape, claiming to provide the key to comprehending all historical being. Whatever our view of this celebrated "discovery" of Marx<sup>[19](#note-19)</sup>, what interests us here is how it was actually made, what its psychology and inner motive are. We know that during this time Marx did not occupy himself, at least to any noticeable degree, with either history or philosophy.<sup>[20](#note-20)</sup> This means that the "discovery" came not as the result of a deeper theoretical inquiry, but as a new formula, dogmatically put forward and accepted on faith, a kind of artistic intuition rather than the fruit of scientific research (as, indeed, many genuinely scientific discoveries are born). The elements from whose combination the materialist understanding of history was formed are easy to distinguish: on the one hand, it is the same Feuerbachian doctrine of militant atheism which we already know, and on the other, the strong impression made by the facts of economic reality both through the study of political economy and through involvement in current politics. Thus, the new doctrine does not go beyond the limits of the old worldview, though it does complicate it.
Итак, всемирно-историческая задача человеческой самоэмансипации встала в сознании Маркса. Нужно было найти соответствующее средство для ее разрешения. Таким средством и явился «научный социализм», систему которого Маркс и начинает разрабатывать в своей научной деятельности. И с этого времени круг его теоретических интересов и занятий, насколько мы можем определить его по его сочинениям и его собственным показаниям о себе, суживается и сосредоточивается преимущественно, чтобы не сказать исключительно, на политической экономии и текущей политике. Однако любопытней всего это то, что в это время теоретические притязания Маркса отнюдь не ограничиваются политической экономией, но распространяются на универсальную область философии истории. В это время у него складывается «материалистическое понимание истории», притязающее дать ключ к разумению всего исторического бытия. Как бы мы ни относились к этому прославленному «открытию» Маркса<sup>[19](#note-19)</sup>, нас интересует здесь, как оно в действительности было сделано, какова его психология, его внутренний мотив. Мы знаем, что за это время Маркс не занимался, по крайней мере в заметной степени, ни историей, ни философией.<sup>[20](#note-20)</sup> Значит, «открытие» явилось не как следствие нового теоретического углубления, а как новая формула, догматически выставленная и на веру принятая, род художественной интуиции, а не плод научного исследования (как, впрочем, родятся многие из подлинно научных открытий). Элементы, из соединения которых образовалось материалистическое понимание истории, легко различить: с одной стороны, это все та же фейербаховская доктрина воинствующего атеизма, которую мы уже знаем, с другой – сильное впечатление, полученное от фактов экономической действительности как благодаря занятиям политической экономией, так и текущей политикой. Стало быть, новая доктрина не выводит за пределы старого мировоззрения, хотя его и осложняет.
In particular, as regards religion, its philosophical treatment becomes even cruder, though it does not change in essence. It is declared, together with other "forms of consciousness," a "superstructure" above the economic "base." In the first volume of Capital we encounter the following judgment about it, which in essence does not take us at all beyond the articles on Hegel and other works of the 1840s: "For a society of commodity-producers, whose social relation of production consists in the fact that they treat their products as commodities, that is, as values, and in this material form relate their private labors to one another as equal human labor—for such a society Christianity with its cult of abstract man, especially Christianity in its bourgeois form—Protestantism, deism, etc.—represents the most fitting religion."<sup>[21](#note-21)</sup>
В частности, что касается религии, то ее философское трактование становится еще грубее, хотя и не изменяется по существу. Она объявлена, вместе с другими «формами сознания», «надстройкой» над экономическим «базисом». В первом томе «Капитала» мы встречаем о ней следующее суждение, по существу нисколько не уводящее нас дальше статей о Гегеле и других произведений 40-х годов: «Для общества товаропроизводителей, общественное производственное отношение которого заключается в том, что они относятся к своим продуктам как к товарам, т. е. как к ценностям, и в этой вещной форме относят одну к другой свои частные работы как одинаковый человеческий труд, – для такого общества христианство с его культом абстрактного человека, особенно христианство в его буржуазной форме – протестантизме, деизме и т. д., – представляет самую подходящую религию».<sup>[21](#note-21)</sup>
This is Feuerbach, only translated into the language of political economy and, in particular, of Marx's economic system. The further general judgment on religion also sounds like an echo of Feuerbach: "The religious reflection of the real world can in general vanish only when the conditions of practical everyday life daily present men with perfectly clear and rational relations of man to man and to nature. The social process of life, that is, the material process of production, will cast off its mystical veil only when, as the product of freely associated men, it comes under their conscious and planned control."<sup>[22](#note-22)</sup>
Это – Фейербах, переведенный только на язык политической экономии и, в частности, экономической системы Маркса. Как отголосок Фейербаха звучит и дальнейшее общее суждение о религии: «Религиозное отражение реального мира может вообще исчезнуть лишь тогда, когда условия практической будничной жизни людей будут каждодневно представлять им вполне ясные и разумные отношения человека к человеку и к природе. Общественный процесс жизни, т. е. материальный процесс производства, лишь тогда сбросит с себя мистическое покрывало, когда он, как продукт свободно соединившихся людей, станет под их сознательный и планомерный контроль».<sup>[22](#note-22)</sup>
We see from the example of these judgments—and this is all that can be found in Marx in this period—that Marx's religious thought became neither more complex nor richer through his acceptance of the dogma of economic materialism; in it the same propositions assimilated from Feuerbach are still repeated. This dogma does not compel one here to renounce anything or reconsider anything afresh, but leaves everything as before, giving only a special formula which makes the specific subject of his new scientific pursuits—political economy—the science of all sciences and declares it the key to all "ideologies," that is, to the entire spiritual life of humanity.
Мы видим на примере этих суждений, – а это и все, что можно найти у Маркса в этот период, – что религиозная мысль Маркса от принятия догмата экономического материализма нисколько не усложнилась и не обогатилась, в ней по-прежнему повторяются положения, усвоенные от Фейербаха. Этот догмат не заставляет здесь от чего-либо отказываться или заново пересматривать, а оставляет все по-прежнему, давая лишь специальную формулу, которая специальный предмет новых научных занятий – политическую экономию – делает наукой всех наук, объявляет ключом ко всяким «идеологиям», т. е. ко всей духовной жизни человечества.