The Crown of Thorns. In Memory of F. M. Dostoevsky

PHILOSOPHICAL PORTRAITS

ФИЛОСОФСКИЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ

I. THE CROWN OF THORNS

I. ВЕНЕЦ ТЕРНОВЫЙ

In Memory of F. M. Dostoevsky

Памяти Ф. М. Достоевского

Dostoevsky ended his immortal speech on Pushkin with the following words: ‘Had Pushkin lived longer, there might perhaps have been fewer misunderstandings and disputes among us than we see now. But God decreed otherwise. Pushkin died in the full development of his powers and unquestionably carried with him into the grave a certain great mystery. And now, without him, we are trying to unravel that mystery.’

Достоевский закончил свою бессмертную речь о Пушкине следующими словами: «Жил бы Пушкин долее, так и между нами было бы, может быть, менее недоразумений и споров, чем видим теперь. Но Бог судил иначе. Пушкин умер в полном развитии своих сил и бесспорно унес с собой в гроб некоторую великую тайну. И вот мы теперь без него эту тайну разгадываем».

These profound words apply also to F. M. Dostoevsky himself. In a certain sense every human being, too, is an unsolved mystery, though people usually pass it by without noticing; this is especially clear in the case of those who revealed their souls, yet the more they revealed them, the more enigmatic and mysterious they remained, and they went down to the grave unsolved. The last word, the mystery of a living individuality, its spiritual essence, remained unspoken after all; the creative conception that called this living soul into being remained unrevealed, and as to what was really most important, genuine and essential in the person, one can only conjecture and argue. And all this must be said in the highest degree of an individuality of such power, richness and complexity as F. M. Dostoevsky. Is there, in all Russian and perhaps even world literature, greater complexity, a more strangely contorted soul, than Dostoevsky’s? That is why his individuality bears the seal of an especially profound mystery. It is this mystery that we now have to unravel. What, then, is the soul of Dostoevsky; where did its genuine, primordial element reveal itself: not what he himself thought and wrote about himself, but what he really was? In general, such a question can be answered only subjectively: this means telling what our own inward eye sees in him, why we need and cherish Dostoevsky, what we believe in within Dostoevsky (for ultimately here, as everywhere, the most fundamental and central question is decided only by an act of faith, of inward clairvoyance, of intuitive feeling). To answer the question of what constitutes the mystery of a personality is to know it spiritually, and this knowledge is so intimate an inward act that it rests only on spiritual union, on a secret touching of the soul, on immediate perception rather than the reflective activity of the understanding.

Эти глубокие слова приложимы и к самому Ф. М. Достоевскому. В известном смысле и всякий человек есть неразгаданная тайна, хотя мимо нее обыкновенно проходят не замечая, в особенности же это ясно относительно тех людей, которые раскрывали свою душу, на чем больше они ее раскрывали, тем загадочнее и таинственнее она оставалась, и неразгаданными сходили они в могилу. Последнее слово, тайна живой индивидуальности, ее духовная сущность, оказывалась все-таки невысказанной, творческий замысел, вызвавший к бытию эту живую душу, нераскрытым, и о том, что же действительно было самым важным, подлинным, существенным в человеке, приходится только гадать и спорить. И в высочайшей степени все это приходится сказать об индивидуальности такой мощи, богатства и сложности, какою был Ф. М. Достоевский. Найдется ли во всей русской и, быть может, даже мировой литературе большая сложность, причудливая изломанность души, чем у Достоевского, и вот почему печатью особенно глубокой тайны запечатлена его индивидуальность. Эту-то тайну нам и приходится теперь разгадывать. В чем же душа Достоевского, где проявилась ее подлинная первозданная стихия, не то, что он сам думал и писал о себе, но чем он действительно был? Ответить на подобный вопрос вообще можно только субъективно: это значит рассказать о том, что видит в нем наше собственное внутреннее око, почему нам нужен и дорог Достоевский, во что мы верим в Достоевском (ибо в конце-концов здесь, как и везде, самый основной и центральный вопрос решает только акт веры, внутреннего ясновидения, интуитивного чувства). Ответить на вопрос, в чем тайна личности, значит духовно познать ее, а это познание есть такой интимный внутренний акт, который основывается только на духовном слиянии, на сокровенном касании души, скорее на непосредственном восприятии, нежели на рефлектирующей деятельности рассудка.

There are two currents in Russian society’s and Russian criticism’s attitude towards Dostoevsky, in their knowledge of him. One section, and I shall not exaggerate if I say that the majority belongs to this category, treats Dostoevsky with crude indifference, in essence failing to notice him, or else dismissing him with cheap methods of elementary denunciation of his political errors. The whole problem of Dostoevsky, if there is such a problem at all, is exhausted for them by the fact that Dostoevsky thought wrongly about autocracy and other political questions, and was politically unreliable in the progressive sense. To stick on the label of reaction and consign him to the archives is so simple, so indulgent towards established habits and mental laziness, that it is no wonder such exercises have not ceased even now. Dostoevsky was little understood by the critics of his day (with altogether isolated exceptions), and even the perceptive Mikhailovsky treated him with journalistic superficiality, seeing in him only a ‘cruel talent’.

В отношении к Достоевскому, в познании его со стороны русского общества и русской критики, существует двоякое течение. Одна часть - я не преувеличу, если скажу, что к этому разряду принадлежит большинство, - относится к Достоевскому с грубым равнодушием, его в сущности не замечая или же отделываясь от него дешевыми приемами азбучного обличения политических заблуждений Достоевского. Вся проблема Достоевского, если таковая и есть, исчерпывается для них тем, что Достоевский неправо мыслил о самодержавии и о других политических вопросах, был в прогрессивном смысле политически неблагонадежен. Наклеить ярлык реакции и сдать в архив - это так просто, настолько потакает сложившимся привычкам и умственной лени, что нечего удивляться, если и до сих пор не прекращаются подобные упражнения. Критиками своего времени (за совершенно единичными исключениями) Достоевский был мало понят, и даже проницательный Михайловский отнесся к нему поверхностно-публицистически, увидев в нем лишь «жестокий талант».

In recent times an end seems to have been put to this spiritual indifference towards Dostoevsky and to judging him solely from a political angle. A more serious study of Dostoevsky is beginning. A quarter of a century after his death, Dostoevsky has finally been noticed and people are beginning to understand him. One can fail to notice Dostoevsky altogether, and there is no remedy for this spiritual blindness; but whoever has once noticed him can no longer tear himself away from the ‘cruel talent’: for him Dostoevsky becomes a lifelong companion, a martyr, an enigma, a consolation. There can be no middle ground here. Once one has noticed Dostoevsky, one can no longer tear oneself away from him. Only this does not mean that he can be apprehended easily and simply, that he is clear and thus quiets contradictions. No, the problem of Dostoevsky really is difficult, complex and agonising. For a great, unceasing struggle took place in this man’s soul, and from the crater of this seething volcano erupted fire, molten metal and lava mixed with hot mud. We must not conceal the fact that there really is something unillumined and unreconciled in Dostoevsky, and also something that must be rejected; this was done, for example, by so close a kindred thinker as V. S. Solovyov. In the living conglomerate that Dostoevsky’s soul constitutes, the purest gold was fused with ash and slag; their final separation did not take place, and the life cut short carried into the grave the mystery of the resolution of the synthesis, of reconciliation and the final separation of good and evil. And each person interprets this apparent contradictoriness in his own way too: for some, certain pages of Dostoevsky come uppermost, for others, different ones; some see only an accidental, diseased growth in what they have to reject in Dostoevsky, while others, on the contrary, see in precisely this an expression of his hidden essence, as though it were a judgement on Dostoevsky’s entire individuality. And each person, I repeat, in apprehending Dostoevsky intimately, expresses in essence what he believes and what he does not believe in him, thereby revealing also what he himself possesses in his inward experience. In this sense one’s attitude towards Dostoevsky characterises one’s own individuality more than many other things do, determining, so to speak, one’s calibre.

Такому духовному равнодушию к Достоевскому и оценке его лишь под политическим углом зрения в новейшее время как будто положен конец. Начинается более серьезное изучение Достоевского. Через четверть века после его смерти Достоевского, наконец, заметили и начинают понимать. Достоевского вообще можно не замечать, и против этой духовной слепоты нечем пособить, но тому, кто однажды его заметил, уже не оторваться от «жестокого таланта», для него Достоевский становится спутником на всю жизнь, мучеником, загадкой, утешением. Средины здесь быть не может. Заметив Достоевского, нельзя уже от него оторваться. Только это не значит, что он может быть воспринят легко и просто, что он ясен и этим успокаивает противоречия. Нет, проблема Достоевского действительно трудна, сложна и мучительна. Ибо в душе этого человека происходила великая, непрерывная борьба, и из кратера этого клокочущего вулкана извергались и огонь, и расплавленный металл, и лава, смешанная с горячей грязью. Нельзя скрывать, что в Достоевском, действительно, есть нечто непросветленное и неумиренное, а есть и такое, от чего нужно отказаться, — и это делал, напр<имер>, такой ближайший его единомышленник, как В. С. Соловьев. В этом живом конгломерате, который представляет душа Достоевского, чистейшее золото спаялось с золою и шлаком, окончательного отделения их не произошло, и оборвавшаяся жизнь унесла в могилу тайну разрешения синтеза, примирения и последнего разделения добра и зла. И эту видимую противоречивость каждый тоже толкует по-своему, у одних ложатся на верх одни страницы из Достоевского, у других - другие; одни видят лишь случайный болезненный нарост в том, от чего им приходится отказываться в Достоевском, напротив, другие в этом-то и видят выражение потаенной сущности, как бы приговор над всею индивидуальностью Достоевского. И каждый, повторяю, интимно воспринимая Достоевского, выражает в сущности то, во что он верит и во что не верит в нем, обнаруживая вместе с тем, что и сам он имеет в своем внутреннем опыте. И в этом смысле отношение к Достоевскому более, чем многое другое, характеризует собственную индивидуальность человека, определяет, так сказать, его калибр.

When Dostoevsky was buried, a large crowd accompanied the funeral carriage to the cemetery, and according to the descriptions of contemporaries it was of the most varied composition: young people studying, male students and women attending higher courses in different fields, officers and ladies, young men and old men; just as varied a crowd as the one that had applauded the Pushkin speech with such enthusiasm six months earlier, when the shared tension of rapture discharged itself in the fainting of an unknown young man beside the lectern at Dostoevsky’s feet. What brought this crowd together and engendered this agonising enthusiasm of love and gratitude, reaching the point of pain, for a speech which in many respects ran counter to all current opinions and prejudices, which called the arrogant and complacent to repentance (Humble yourself, proud man! Humble yourself, idle man!’ Dostoevsky exclaimed in it to the Russian intelligentsia)? Certainly, both in the funeral procession and at the Pushkin celebration, Dostoevsky’s political allies were the least numerous of all, and there were probably representatives of differing political opinions in general. The political partitions that usually divide people had therefore been broken down: the universal enthusiasm had burnt their apparent solidity to ashes! Presumably there were also few who suspected the true extent of Dostoevsky’s literary and philosophical genius. Certainly, without exaggeration, he must be numbered among the finest writers and thinkers of all times and peoples. For beside the legend of the Grand Inquisitor and, in general, the philosophical chapters of The Brothers Karamazov (and many pages of his other works), Byron’s mysteries, and perhaps even Faust, pale into insignificance: I say this with full conviction. And it must be said plainly that Dostoevsky’s novels contain more genuine philosophy than many volumes by its academic representatives. Dostoevsky also anticipated such distinctive and symptomatic phenomena of European consciousness as Nietzsche (recall the gallery of Nietzschean types: Raskolnikov, Kirillov, Stavrogin and Ivan Karamazov). An understanding of Dostoevsky’s overall significance in this sense still remains the preserve of the few and, moreover, I am deeply convinced of this too, will reveal itself fully only to future ages. We have already seen how Dostoevsky has grown in our eyes since the revolution, in relation to which he displayed such astonishing foresight.

Когда хоронили Достоевского, многочисленная толпа провожала траурную колесницу на кладбище и, по описаниям современников, она была самого различного состава: учащаяся молодежь, студенты и курсистки разных специальностей, офицеры и дамы, юноши и старики - такая же разнообразная толпа, как та, которая восторженно рукоплескала за полгода перед тем Пушкинской речи, когда общее напряжение восторга разрядилось обмороком неизвестного молодого человека близ кафедры у ног Достоевского. Что же соединило эту толпу и породило этот до боли доходящий, мучительный энтузиазм любви и благодарности за речь, которая во многом шла в разрез всем ходячим мнениям и предрассудкам, которая кичливых и самодовольных звала к покаянию (Смирись, гордый человек! Смирись праздный человек!» так восклицал в ней к русской интеллигенции Достоевский). Конечно, и в похоронной процессии, и на Пушкинском празднике всего менее было политических единомышленников Достоевского, да и вообще были, вероятно, представители различных политических мнений. Были сломаны, значит, политические перегородки, обычно разделяющие людей, всеобщий энтузиазм испепелил их кажущуюся крепость! Мало было, надо думать, и таких, которые подозревали весь действительный размер литературного и философского гения Достоевского. Конечно, его без преувеличений следует причислить к наилучшим писателям и мыслителям всех времен и народов. Ведь пред легендой о Великом инквизиторе и вообще философскими главами «Братьев Карамазовых» (и многими страницами из других его произведений) бледнеют - говорю это с полным убеждением - мистерии Байрона, и, может быть, даже и Фауст, а в романах Достоевского, нужно прямо сказать, заключено больше подлинной философии, нежели во многих томах ее школьных представителей. Достоевским были предугаданы и такие своеобразные и симптоматические явления европейского сознания, как Ницше (вспомните галерею ницшеанских типов: Раскольников, Кириллов, Ставрогин и Иван Карамазов). Понимание общего значения Достоевского в этом смысле до сих пор остается уделом немногих и, кроме того, в этом я тоже глубоко убежден, вполне раскроется лишь будущим временам. Мы уже видели, как вырос для нас Достоевский после революции, относительно которой он обнаружил такую поразительную прозорливость.

Why, then, was Dostoevsky dear to this motley crowd; what intimate bond made him kin to those who, sharing neither his faith nor his opinions, cannot penetrate the full complexity of his spiritual life either? Clearly, this attachment concerns the man more than the author and artist; clearly, it rests on a deeper foundation than literary sympathies or political opinions. This invisible bond runs from heart to heart and conscience to conscience; it passes through those depths where the bond between mother and child, brother and sister, the closest of friends, lies hidden. And it seems to me that it is precisely in this compelling attraction that we must seek the answer to the mystery of Dostoevsky’s soul, not in his writing but in what lies behind it and is sometimes even obscured and masked by it: in his heart. A sick, loving and suffering heart: this is the sacred thing before which all knees bend, and this is what draws us to Dostoevsky through all our disagreements with him, our incomprehension and our prejudices. Dostoevsky was given a terrible gift, truly human and exclusively human: the gift of suffering out of love for human beings, the gift of suffering and the cross of suffering. If we were not such egoists, if we were not constantly occupied with our petty personal affairs, peace and happiness would become for ever impossible for us. We have only to open our eyes and ears, to listen to the voices of this world, and from all times and peoples, from past and present, we shall hear intolerable groaning, curses, complaints, the weeping of children; we shall feel that the earth beneath us is soaked in blood and that this whole world and all history are one agonising tragedy. We cannot bear or encompass this awareness; we love ourselves and our peace too much, and only for this reason do we live in a state of relative equilibrium. Moreover, only in proportion to our own development are we capable of understanding not only physical but also spiritual sufferings whose existence we may not even have suspected before: to an undeveloped person the torments of Faust, Raskolnikov or Ivan Karamazov appear a mere whim. To hear and understand, and consequently to share and bear within oneself all the sorrows and sins of the whole world, is the work of God, and here we approach the terrible mystery of the night of Gethsemane, of the bloody struggle and sweat. Yet everyone draws near to the sacred enclosure of the Garden of Gethsemane, from which there is only one path, to Golgotha, in proportion to his suffering for others, his disinterested, self-sacrificing sorrow and pain for a human being. Dostoevsky came close to it, closer than many others, and this was precisely what the young felt in him with their hearts as yet unhardened. Dostoevsky, who took into his soul the torments of Raskolnikov and the sufferings of Sonya, Marmeladov’s shame and Ekaterina Ivanovna’s grief, the tears of tortured little children and Karamazov’s anguish, ‘poor folk’ and the ‘humiliated and insulted’, convicts and aristocrats; Dostoevsky, whose ‘cruel talent’ torments us with this torment of his, wrings out tears, burns us with his fire: this Dostoevsky no human being is capable of sincerely rejecting. One may shield oneself from him, refuse him admittance to one’s consciousness, but one cannot consciously reject the sanctity of this human suffering and love for human beings, just as one cannot consciously reject Him who suffered for people and prayed in the darkness of the Garden of Gethsemane. And the Golgotha that was in Dostoevsky’s heart, the cross that was raised within it, is what compels us to bow before Dostoevsky.

Чем же, стало быть, был дорог Достоевский этой разношерстной толпе, какая интимная связь породнила его с теми, кто, не разделяя вовсе его веры, его мнений, не может проникнуть и во всю сложность его духовной жизни? Очевидно, эта привязанность относится более к человеку, чем к литератору и художнику, очевидно, она основывается на более глубоком фундаменте, нежели литературные симпатии или политические мнения. От сердца к сердцу и от совести к совести идет эта незримая связь, она проходит в тех глубинах, где скрыта связь матери и ребенка, брата и сестры, ближайших друзей. И, мне кажется, в этом покоряющем обаянии именно и нужно искать разгадки тайны души Достоевского, не в писательстве, а в том, что стоит за ним и иногда им даже заслоняется и маскируется, - в его сердце. Больное, любящее и страдающее сердце — вот святыня, пред которой преклоняются все колени, и вот то, что влечет к Достоевскому чрез все разногласия с ним, непонимание и предрассудки. Достоевскому был дан страшный, истинно человеческий и единственно человеческий дар - дар страдания во имя любви к людям, дар страдания и крест страдания. Если бы мы не были такие эгоисты, если бы мы не были заняты постоянно своими мелкими личными делами, то покой и счастье стали бы навсегда невозможны для нас. Стоит только открыть глаза и уши, прислушаться к голосам этого мира, мы услышим от всех времен и народов, от прошлого и настоящего нестерпимый стон, проклятия, жалобы, плач детей, мы почувствуем, что земля под нами пропитана кровью и весь этот мир и вся история есть одна мучительная трагедия. Мы не можем вынести и вместить этого сознания, мы слишком любим себя и свой покой, и только потому мы живем в относительном равновесии. Притом же лишь в меру своего собственного развития мы способны понимать не только физические, но и духовные страдания, которых, может быть, и не подозревали ранее: неразвитому человеку муки Фауста, Раскольникова или Ивана Карамазова представляется блажью. Слышать и понимать, а следовательно, и разделять, и нести на себе все скорби и грехи всего мира есть дело Бога, и мы приближаемся здесь к страшной тайне Гефсиманской ночи, кровавого борения и пота. Но к священной ограде Гефсиманского сада, из которого есть только один путь - на Голгофу, приближается всякий в меру своего страдания за других, бескорыстной, самоотверженной скорби и боли за человека. И близко, ближе многих других подошел к ней Достоевский, и это-то и почувствовала в нем своими неокаменевшими еще сердцами молодежь. Достоевского, который принял в свою душу и муки Раскольникова, и страдания Сони, стыд Мармеладова, и горе Екатерины Ивановны, и слезы замученных деток, и тоску Карамазова, и «бедных людей», и «униженных и оскорбленных», и каторжников и аристократов, Достоевского, «жестокий талант» которого мучит этой своей мукой, исторгает слезы, жжет своим огнем, этого Достоевского не в состоянии искренно отвергнуть человек, он может от него заслониться, не допустить его до своего сознания, но святыни этого человеческого страдания и любви к человеку он не может сознательно отвергнуть, как не может он сознательно отвергнуть Того, Кто мучился за людей и молился во тьме Гефсиманского сада. И Голгофа, которая была в сердце у Достоевского, крест, который был в нем воздвигнут, вот что повелительно склоняет нас перед Достоевским.

By the way of the cross, through the suffering of penal servitude, through the filth and darkness of life, through the abysses of the human heart that opened before him, Dostoevsky came to Him who is wholly Love; and, having once seen and understood the mystery of the feat of the crucified God, all its uniqueness and holiness, he established himself upon Him as the foundation for faith in human beings, in God and in the salvation of humanity. Christ occupied his entire soul, and indeed it cannot be otherwise: one may reject Him, but if one accepts Him, it can only be with one’s whole soul. Among Dostoevsky’s posthumous notes there appears, among other things, a plan to ‘write a book about Jesus Christ’. We do not know whether he would have written such a book, but in a certain sense all his books, especially those of his last years, are written about Christ: in all of them He is the true, though invisible, centre, sometimes appearing openly. The greatest triumph of Dostoevsky’s genius consists precisely in this: stripping away ecclesiastical gilding and Byzantine traditionalism, he contrived in a new way, in his own way, to make the living Christ felt in his works; he places Him, as it were, among us and, bringing Him close, teaches us to love Him. Dostoevsky therefore achieves irresistible power and pathos precisely in those passages of his works where Christ appears, visibly or invisibly. Recall the shattering scene of the reading of the Gospel account of Lazarus’s resurrection in Crime and Punishment, where ‘the murderer and the harlot came together to read the eternal book’, and where the depths of the sinful and sorrowful human soul suddenly open to their very bottom; recall the chapter on Cana of Galilee in The Brothers Karamazov, which likewise describes a moment of such spiritual exaltation that a person is shaped for his whole life. Astonishing, too, is what the militant atheist Kirillov says in Demons, in his own peculiar language, before the suicide he undertakes in order to ‘clench his self-will’ in Nietzschean fashion.

Крестным путем, чрез страдание каторги, чрез грязь и черноту жизни, чрез распахнувшиеся для него .бездны человеческого сердца пришел Достоевский к Тому, Кто весь есть Любовь, и , однажды увидав и поняв тайну подвига распятого Бога, всю его единственность и святость, он утвердился на Нем как на основании для веры и в людей, и в Бога, и в спасение человечества. Христос занял всю его душу, да иначе этого быть не может: Его можно отвергнуть, но если принять, то только всей душой. В посмертных заметках Достоевского значится, между прочим, план «написать книгу об Иисусе Христе». Мы не знаем, написал ли бы он такую книгу, но в известном смысле все его книги, особенно последних лет, написаны о Христе, во всех Он является истинным, хотя и незримым центром, иногда выступая открыто. Величайшее торжество гения Достоевского состоит именно в том, что он, сняв церковную позолоту и византийскую традиционность, по-новому, по-своему сумел в своих произведениях дать почувствовать живого Христа, он ставит Его как бы среди нас и, приближая Его, научает любить Его. Неотразимой силы и пафоса достигает поэтому Достоевский именно в тех местах своих произведений, где появляется у него — зримо или незримо — Христос. Вспомните потрясающую сцену чтения Евангельского рассказа о воскресении Лазаря в «Преступлении и наказании», где «убийца и блудница сошлись за чтением вечной книги» и где до глубочайшего дна распахиваются вдруг глубины грешной и скорбной человеческой души, вспомните главу о Кане Галилейской в «Братьях Карамазовых», где тоже описывается момент такого душевного подъема, когда человек определяется на всю жизнь. Поразительно и то, что говорит в «Бесах» на своеобразном своем языке воинствующий атеист Кириллов перед самоубийством, предпринимаемым, чтобы по ницшеански «зажать своеволие».

‘Listen to a great idea: there was one day on earth, and in the middle of the earth stood three crosses. One man on a cross believed so firmly that he said to another: “Today you will be with me in paradise.” The day ended, both died, went away and found neither paradise nor resurrection. What had been said did not come true. Listen: this man was the highest on the whole earth; he constituted what it had to live for. The whole planet, with all that is on it, without this man is sheer madness. Neither before nor after has there been anyone like Him, nor ever, even before the miracle. The miracle is precisely that there has never been and never will be another like Him. And if so, if the laws of nature did not spare even this One, did not spare even their own miracle, but forced Him too to live amid falsehood and die for falsehood, then it follows that the entire planet is falsehood and stands upon falsehood and stupid mockery. It follows that the very laws of the planet are falsehood and the devil’s vaudeville. What is there to live for, then, answer, if you are a human being?’

«Слушай большую идею: был на земле один день и в середине земли стояли три креста. Один на кресте до того веровал, что сказал другому: "Будешь сегодня со мною в раю". Кончился день, оба померли, пошли и не нашли ни рая, ни воскресения. Не оправдывалось сказанное. Слушай: этот человек был высший на всей земле, составлял то, для чего ей жить. Вся планета, со всеми, что на ней, без этого человека — одно сумасшествие. Не было ни прежде, ни после Ему такого же и никогда, даже до чуда. В том и чудо, что не было и не будет такого же никогда. А если так, если законы природы не пожалели и Этого, даже чудо свое же не пожалели, а заставили и Его жить среди лжи и умереть за ложь, то, стало быть, вся планета есть ложь и стоит на лжи и глупой насмешке. Стало быть, самые законы планеты - ложь и дияволов водевиль. Для чего же жить, отвечай, если ты человек?»

What a strange and wild idea it might seem: to make Christ felt in the penetrating delirium of an unbeliever on the brink of death, before his suicide; and yet the shattering truth of this portrayal speaks for itself.

Какая, казалось бы, странная и дикая идея — дать почуствовать Христа в проникновенно-предсмертном бреде неверующего человека пред самоубийством, и между тем потрясающая правда этого изображения сама говорит за себя.

‘Recall, finally, how the appearance of Christ is described in the ‘Legend of the Grand Inquisitor’: you seem to be present at this appearance yourself. And it was this ardent love for Christ that essentially determined Dostoevsky’s so-called world-view, his faith. We can best characterise it in the words of V. S. Solovyov, spoken over Dostoevsky’s grave.

«Вспомните, наконец, как описано появление Христа в «Легенде о Великом инквизиторе», - вы как будто присутствуете при этом появлении. И этой пламенной любовью к Христу и определялось, в сущности, так называемое, миросозерцание Достоевского, его вера. Охарактеризуем ее лучше всего словами В. С. Соловьева, сказанными над могилой Достоевского.

‘The final assessment of all Dostoevsky’s activity,’ Solovyov said, ‘depends on how we regard the idea that inspired him, what he believed in and what he loved. And above all he loved the living human soul in everything and everywhere, and he believed that we are all God’s offspring; he believed in the infinite power of the human soul, triumphing over every outward violence and every inward fall. Taking into his soul all life’s malice, all its burden and darkness, and overcoming all this by the infinite power of love, Dostoevsky proclaimed this victory in all his creations. Having experienced the divine power in the soul, breaking through every human weakness, Dostoevsky came to the knowledge of God and the God-man. The reality of God and Christ was revealed to him in the inward power of love and all-forgiveness, and he preached this same all-forgiving power of grace as the foundation also for the outward realisation on earth of that kingdom of truth and righteousness for which he thirsted and towards which he strove all his life.’

«Окончательная оценка всей деятельности Достоевского, - говорил Соловьев, - зависит от того, как мы смотрим на одушевлявшую его идею, на то, во что он верил и что он любил. А любил он прежде всего живую человеческую душу во всем и везде, и верил он, что мы все род Божий, верил в бесконечную силу человеческой души, торжествующую над всяким внешним насилием и над всяким внутренним падением. Приняв в свою душу всю жизненную злобу, всю тяготу и черноту жизни и преодолев все это бесконечною силою любви, Достоевский во всех своих творениях возвещал эту победу. Изведав божественную силу в душе, пробивающуюся чрез всякую человеческую немощь, Достоевский пришел к познанию Бога и Богочеловека. Действительность Бога и Христа открылась ему во внутренней силе любви и всепрощения, и эту же всепрощающую благодатную силу проповедовал он как основание и для внешнего осуществления на земле того царства правды, которого он жаждал и к которому стремился всю жизнь».

We must not think that this faith of his came to Dostoevsky easily and painlessly. On the contrary, it came to him at the price of the fiercest struggle, desperate doubts, the torments of being forsaken by God (‘My God, why hast Thou forsaken me’), and a part, of course only a part, for the most important thing here cannot be told, he recounts in his novels. In the human soul such depths of the sin of Sodom were revealed to him that they make one’s head spin; but he also apprehended the heights of holiness with their whitening snows of eternity. He knew the underground, the den of vice, the prison and the monastery. All this passed, of course, through his own all-embracing soul, from which he painfully drew these terrible images. Perhaps it would have been a thousand times easier for him not to know about the human being what he knew, and not to understand what he understood; but he had to know and understand it: this entered into the weight of his cross. And so these types alternate in a strange and fantastic combination: Sonya and Svidrigailov, old Karamazov and the elder Zosima, Grushenka and the holy fool (from Demons), Alyosha and Ivan Karamazov, the Grand Inquisitor and the devil in Ivan Fyodorovich’s nightmare; and all this seethed and contended within him himself in an agonising struggle. Likewise, in philosophical reflection such abysses of doubt opened before Dostoevsky as the commonplace, carefree and superficial spirit of negation cannot even dream of, so that on this basis some consider Dostoevsky an atheist who, although he passionately thirsted for faith, did not find it. Dostoevsky was not a systematic philosopher; he did not set arguments against arguments, defeating some with others and then arriving at one final conclusion or another. He placed upon one and the same canvas an artistic portrayal of feelings and moods that sometimes excluded one another. To say whether he himself rose above this struggle, whether he was victor or vanquished, is likewise to attempt to reveal his unsolved mystery, perhaps his most fateful and terrible mystery. Towards the end of his life Dostoevsky fought a last, most savage and decisive battle against the opposing principles contending in his soul, in the novel The Brothers Karamazov, where ‘Rebellion’ and the ‘Legend of the Grand Inquisitor’ alternate with the teachings of the elder Zosima and ‘Cana of Galilee’, and where all questions are sharpened to an appalling degree. This novel remained unfinished; its final resolution and the author’s last word were carried into the grave, and death put down its customary ellipsis. Be that as it may, one cannot answer with an indisputability that removes all objections the question of what prevailed in Dostoevsky’s soul, of what he himself was, Ivan or Alyosha; and in this lies the singularity, but also the torment, of Dostoevsky’s creative work.

Не нужно думать, что легко и безболезненно давалась Достоевскому эта его вера. Напротив, ценою жесточайшей борьбы, отчаянных сомнений, мук богооставленности («Боже мой, вскую мя еси оставил») далась ему она, и часть — конечно, только часть, ибо самого главного здесь рассказать нельзя, — рассказывает он в своих романах. В человеческой душе ему были открыты такие глубины содомского греха, от которых кружится голова, но зато он постигал и вершины святости с белеющими снегами вечности; ведомы были ему и подполье, и притон, и тюрьма, и монастырь. Все это проходило, конечно, чрез его собственную всеобъемлющую душу, откуда он мучительно извлекал эти страшные образы. Может быть, ему в тысячу раз легче было бы не знать о человеке того, что он знал, и не понимать того, что он понимал, но ему надо было это знать и понимать, это входило в тяжесть креста его. И вот в причудливом и фантастическом соединении чередуются эти типы: Соня и Свидригайлов, старик Карамазов и старец Зосима, Грушенька и юродивая (из «Бесов»), Алеша и Иван Карамазов, Великий инквизитор и черт в кошмаре Ивана Федоровича, и все это клокотало и боролось в нем самом в мучительной борьбе. Также и в философских размышлениях перед Достоевским открывались такие бездны сомнений, которые и не снятся ходячему, беззаботному и поверхностному отрицанию, так что на этом основании иные считают Достоевского атеистом, хотя и страстно жаждавшим веры, но ее не нашедшим. Достоевский не был философом-систематиком, он не противопоставлял аргументов аргументам, побивая одни другими и приходя затем к тому или другому окончательному выводу. Он клал на одно и тоже полотно художественное изображение чувств и настроений, иногда взаимно исключавших друг друга. Сказать, возвысился ли он сам над этой борьбой, победитель ли он или побежденный, значит тоже делать попытку раскрыть неразгаданную тайну его, может быть самую роковую и страшную тайну. Пред концом жизни Достоевский дал последний, самый жестокий и решительный бой противоположным началам, боровшимся в его душе, в романе «Братья Карамазовы», где «бунт» и «Легенда о Великом инквизиторе» чередуются с поучениями старца Зосимы и «Каной Галилейской», где все вопросы обострены в ужасающей степени. Этот роман остался незаконченным, его окончательная развязка и последнее слово автора унесены в могилу, и смерть поставила свое обычное многоточие. Как бы это ни было, ответить на вопрос, что побеждало в душе у Достоевского, чем он был сам, Иваном или Алешей, с бесспорностью, устраняющей всякие возражения, нельзя, и в этом своеобразие, но и мучительность творчества Достоевского.

Personally, I have never doubted and do not doubt that the positive principles did nevertheless triumph in Dostoevsky’s soul, and that faith overcame his doubts, although it did not always destroy their sharpness. I see the fundamental and essential argument in favour of this view in the fact that otherwise Dostoevsky would not have been able to portray positive religious experiences of such power; that countenance of Christ which is present in his writings now would not have appeared in them; indeed, perhaps they would simply not have been written, and the entire tone, design and boldness of his preaching would have been different. All covered in blood, Dostoevsky nevertheless remained the victor. This is how I feel Dostoevsky, and it would never even have occurred to me to insist particularly upon this had the opposite view not been so persistently repeated by certain contemporary sceptics (such as Shestov).

Я лично не сомневался и не сомневаюсь, что положительные начала все-таки торжествовали в душе Достоевского, и вера побеждала в нем сомнения, хотя и не всегда уничтожала их остроту. Основной и существенный аргумент в пользу такого мнения я вижу в том, что иначе Достоевскому и не давалось бы изображение такой силы положительных религиозных переживаний, в его сочинениях не появлялось бы того лика Христова, который присутствует в них теперь, иначе, быть может, они просто не были бы написаны, и весь тон, план, дерзания проповеди были бы иными. Весь окровавленный, Достоевский тем не менее оставался победителем. Так я чувствую Достоевского, и мне не пришло бы даже в голову особенно на этом настаивать, если бы противоположное мнение столь настойчиво не повторялось некоторыми современными скептиками (как, напр<имер> Шестовым).

I turn now to that category of Dostoevsky’s views which is commonly called his social world-view. Clearly, owing to the complexity of his general world-view, this was more complex in Dostoevsky than in the majority of his, and indeed our, contemporaries, who are usually content with a simplified mechanical and materialist world-view, with a complete absence of philosophical and religious depth, and even a rejection of it. Where all questions end for it, for Dostoevsky they essentially only begin. The usual theories of progress have no sense of the world’s tragedy, or rather feel it only up to the present moment; they are comparatively cold towards it in the past and allow it no place at all in the future, for which the prospect of an earthly paradise for coming generations is depicted. Clearly, there is no doubt here that this is already a sufficient resolution of the world’s tragedy, with which the happy man-gods of the future will complacently reconcile themselves. Yet one is justified in doubting whether genuinely human progress can be seen in this kind of development. Through the lips of Ivan Karamazov, Dostoevsky expressed this doubt about the price of progress and about purchasing anyone’s happiness with even a child’s single tear. You will remember that Ivan rebels against God and His world and denies the possibility of harmony and forgiveness even in the age to come. It is one of two things: either every human personality, as Dostoevsky held, is a supreme value that cannot be regarded as a means, in which case this entire theory, founded on the historical ‘manuring’ of the soil with the corpses of some for the future happiness of others, provided the latter are not sickened by such happiness, offers no way out of the world’s tragedy; or else people really are not equal in their human dignity, and the future giants or man-gods do represent the true value and goal of history, while we stand in roughly the same relation to them as apes, or even more distant zoological species, do to human beings. But clearly such a view removes the ground from under all ideals whatsoever, at least those of a democratic and socialist character. Thus, if one acknowledges in every human being a personality, the image of God, one must accept that either there is no resolution of the world’s tragedy at all, and the theory of progress is falsehood and self-deception, or that this resolution is possible only where Dostoevsky too saw it: in Christian faith in the restoration of all values, all individualities, in the teaching concerning the age to come; in short, concerning the universal resurrection. On this view, the historical process too, with its relative and conditional progress, acquires its significance and meaning as a necessary link in the general divine-human process.

Перехожу теперь к той категории взглядов Достоевского, которые принято называть общественным мировоззрением. Очевидно, что у Достоевского оно было вследствие сложного его общего мировоззрения сложнее, нежели у большинства его - да и наших - современников, обыкновенно довольствующихся упрощенным механическим и материалистическим мировоззрением, при полном отсутствии философского и религиозного углубления и даже с отрицанием такового. Там, где кончаются для него все вопросы, для Достоевского, в сущности, они только начинаются. Обычные теории прогресса не чувствуют мировой трагедии или, вернее, чувствует ее только до настоящего момента, сравнительно холодны к ней в прошлом и совсем не дают ей места в будущем, для которого рисуется перспектива земного рая грядущих поколений. Очевидно, здесь не сомневаются в том, что это есть уже достаточное разрешение мировой трагедии, с которым благодушно примирятся счастливые человекобоги будущего. Однако справедливо усомниться, можно ли видеть истинно человеческий прогресс в таком типе развития. Устами Ивана Карамазова Достоевский выразил это сомнение о цене прогресса и о приобретении чьего бы то ни было счастья хотя бы слезинкой ребенка. Вы помните, что Иван бунтует против Бога и Его мира и отрицает возможность гармонии и прощения даже в будущем веке. Одно из двух: или каждая человеческая личность, как считал Достоевский, есть высшая ценность, которая не может рассматриваться как средство, и в таком случае вся эта теория, основанная на историческом «унавоживании» почвы трупами одних для будущего счастья других, если последних не стошнит от такого счастья, не дает никакого выхода из мировой трагедии; или же люди, действительно, не равны в своем человеческом достоинстве, и будущие исполины или человекобоги и представляют собой истинную ценность и цель истории, а мы относимся к ним примерно так же, как обезьяны или еще более отдаленные зоологические виды к людям. Но, очевидно, такое воззрение отнимает почву вообще у всяких идеалов, по крайней мере, демократического и социалистического характера. Поэтому, если только признать в каждом человеке личность, образ Божий, то приходится принять, что или совсем нет разрешения мировой трагедии и теория прогресса есть фальшь и самообман, или же это разрешение возможно только там, где видел его и Достоевский, т.е. в христианской вере в восстановление всех ценностей, всех индивидуальностей, в учении о будущем веке, короче, о всеобщем воскресении. При этом воззрении и исторический процесс с его относительным и условным прогрессом получает свое значение и смысл как необходимое звено общего богочеловеческого процесса.

But, leaving these ultimate and universal questions aside, even within the bounds of relative historical progress Dostoevsky could not, of course, fail to have serious points of disagreement with the prevailing positivism. It would be embarrassing and superfluous to insist that social questions, the questions of wealth and poverty, what may in a broad sense be called the problem of socialism, were not alien to the author of The Humiliated and Insulted. Nor can there be any doubt that for him too it was resolved in the only sense in which it can be resolved at all: his ideal too was the elimination of social injustice and the establishment of universal solidarity. But he found, and, remaining faithful to his whole world-view, of course could not fail to find, that in materialist theories of socialism the question is posed too simply and without sufficient depth, and that a merely mechanical joining of people is far too little to achieve universal solidarity. He did not deny the truth in socialism (as might appear to some reader in view of his customary attacks on socialism, in which he has in mind only a particular version of it, namely the materialist one as the most widespread); rather, he wishes to bring this relative truth into relation with, and subordinate it to, a higher religious truth, to warm and quicken the cold and lifeless walls with religious fire. It is in this sense that we should understand his words written in the last issue of A Writer’s Diary: ‘The socialism of the Russian people lies neither in communism nor in mechanical forms: it believes that it will finally be saved only through an all-radiant union in the name of Christ. Here is our Russian socialism.’ Of course, this demand to consider social truth only in the light of religious truth does not in itself prevent one from recognising the full great significance of outward reforms too, of outward socialism, so to speak, which is likewise a fulfilment of inward truth; and because it is not yet everything, its significance as a historically given means should not be denied or diminished. In the heat of polemic Dostoevsky did not keep to this measure and bent the stick in the opposite direction from that in which his opponents had bent it, sometimes approaching Tolstoyan individualism, generally so alien to him. We do not wish to close our eyes to this sociological aberration in Dostoevsky; we shall point out only in his defence that he was neither a sociologist concerned with concrete realities, nor a politician, nor an economist. He always posed questions in their full breadth of principle, but at the same time from a bird’s-eye view, in a certain abstraction from the immediate practice of life.

Но, оставляя в стороне эти конечные и мировые вопросы, даже и в рамках относительного исторического прогресса, у Достоевского не могло не быть, конечно, серьезных пунктов разногласия с господствующим позитивизмом. Совестно было бы и излишне уверять, что автору «Униженных и оскорбленных» не были чужды социальные вопросы, вопросы богатства и бедности, то, что в широком смысле можно назвать проблемой социализма. Не может быть также сомнения в том, что и для него она разрешалась лишь в одном смысле, в каком она только и может вообще разрешаться, идеалом и для него было устранение социальной неправды и установление всеобщей солидарности. Но он находил и, оставаясь верен всему своему мировоззрению, конечно, не мог не находить, что в материалистических теориях социализма вопрос ставится слишком просто и недостаточно глубоко и что для достижения всеобщей солидарности одного механического соединения людей слишком мало. Он не отрицал правды социализма (как это может показаться иному читателю ввиду его обычных нападок на социализм, в которых он имеет в виду лишь определенную его версию, именно материалистическую как наиболее распространенную), но он хочет эту относительную правду поставить в связь и подчинить высшей религиозной правде, согреть и оживить холодные и мертвые стены религиозным огнем. В этом смысле и следует понимать слова его, написанные в последнем выпуске «Дневника писателя»: «Не в коммунизме, не в механических формах заключается социализм народа русского: он верит, что спасется лишь в конце-концов всесветлым соединением во имя Христово. Вот наш русский социализм». Конечно, это требование рассматривать правду социальную лишь в свете правды религиозной само по себе не препятствует признавать все великое значение и внешних реформ, так сказать, внешнего социализма, который является тоже исполнением внутренней правды, и из-за того, что он еще не есть все, не следует отрицать или умалять его значения как исторически данного средства. В обострении полемики Достоевский не соблюдал этого масштаба и перегибал палку в сторону, противоположную той, в которую она была перегнута его противниками, и приближался иногда к толстовскому индивидуализму, вообще столь ему чуждому. Мы не хотим закрывать глаза на эту социологическую аберрацию у Достоевского, укажем только в его защиту, что он не был ни реальным социологом, ни политиком, ни экономистом, ставил всегда вопросы в их принципиальную ширь, но вместе с тем и с высоты птичьего полета, в некотором отвлечении от непосредственной практики жизни.

His critique of the social-mechanical resolution of social questions is interesting and profound, as that resolution is pictured in the minds of those who consider the human being wholly a product or reflex of economic and other causes, an empty space intended to serve as a storehouse for every kind of influence. In one of his earliest works, written before his exile (as early as 1864), Notes from Underground, he points to the irrational and even blind self-will of human nature that is overlooked here, which can wreck every ‘expedient’ and ‘advantageous’ arrangement.

Интересна и глубока его критика общественно-механического разрешения социальных вопросов, как оно рисуется в головах тех, кто считает человека всецело продуктом или рефлексом экономических и других причин, пустым местом, предназначенным быть складом для всяких влияний. В одном из самых своих ранних произведений, написанном до ссылки (еще 1864 года), в «Записках из подполья», он указывает на упускаемое при этом из виду иррациональное и слепое даже своеволие человеческой природы, которое может сломать всякое «целесообразное» и «выгодное» устройство.

‘Then,’ we read here, ‘new economic relations will come into being, entirely ready-made and likewise calculated with mathematical precision, so that in an instant every possible question will disappear, precisely because every possible answer will have been found to it. Then a crystal palace will be built. Then... Of course, one cannot possibly guarantee that it will not be, for example, terribly boring (for what will there be to do when everything has been calculated by a table?); on the other hand, everything will be extraordinarily sensible. Of course, what will one not invent out of boredom!.. Why, for example, I shall not be in the least surprised if suddenly, for no reason at all, amid the universal good sense of the future, some gentleman appears with an ignoble or, rather, retrograde and mocking countenance, plants his hands on his hips and says to us all: well, gentlemen, why do we not knock all this good sense into dust with a single kick, solely so that all these logarithms may go to the devil and we may live according to our own stupid will! That in itself would not be so bad, but the annoying thing is that he will certainly find followers everywhere: such is the human constitution. And all this for the most trivial reason, which it would seem hardly worth mentioning: namely, because human beings have always and everywhere, whoever they may be, liked to act as they wanted, and not at all as reason and advantage commanded them; one can want something against one’s own advantage, and sometimes one positively ought to. One’s own unrestrained and free wanting, one’s own caprice, however wild, one’s own fancy, sometimes provoked even to madness: all this is precisely that omitted, most advantageous system which fits into no classification, and through which all systems and theories are constantly flying to the devil. And where did all the wise men get the idea that a human being needs some sort of normal, some sort of virtuous wanting? What made them imagine that a human being must necessarily have sensible and advantageous wanting? A human being needs only independent wanting, whatever this independence may cost and wherever it may lead.’

«Тогда — читаем мы здесь — настанут новые экономические отношения, совсем уже готовые и тоже вычисленные с математической точностью, так что в один миг исчезнут всевозможные вопросы собственно потому, что на них получатся всевозможные ответы. Тогда выстроится хрустальный дворец. Тогда... Конечно, никак нельзя гарантировать, что тогда не будет, напр<имер>, ужасно скучно (потому что — что же и делать-то, когда все будет расчислено по табличке), зато все будет чрезвычайно благоразумно. Конечно, от скуки чего не выдумаешь!.. Ведь я, напр<имер>, нисколько не удивлюсь, если вдруг ни с того ни с сего среди всеобщего будущего благоразумия возникнет какой-нибудь джентльмен с неблагородной или, лучше сказать, ретроградной и насмешливой физиономией, упрет руки в боки и скажет нам всем: а что, господа, не столкнуть ли нам все это благоразумие с одного разу, ногой, прахом, единственно с той целью, чтобы все эти логарифмы отправились к черту и чтобы нам по своей глупой воле пожить! Это бы еще ничего, но обидно то, что везде непременно последователей найдет: так человек устроен. И все это от самой пустейшей причины, о которой бы, кажется, и упоминать не стоит: именно от того, что человек всегда и везде, кто бы он ни был, любил действовать так,' как хотел, а вовсе не так, как повелели ему разум и выгода; хотеть же можно и против собственной выгоды, а иногда и положительно должно. Свое собственное вольное и свободное хотение, свой собственный, хотя бы самый дикий каприз, своя фантазия, раздраженная иногда хоть бы до сумасшествия, — вот это все и есть та самая пропущенная, самая выгодная система, которая ни под какую классификацию не подходит и от которой все системы и теории постоянно разлетаются к черту. И с чего это взяли все мудрецы, что человеку надо какого-то нормального, какого-то добродетельного хотения? С чего это непременно вообразили они, что человеку необходимо непременно благоразумно-выгодное хотение? Человеку надо одного только самостоятельного хотения, чего бы эта самостоятельность не стоила и к чему бы ни привела».

But still darker and more tragic tones are heard in Dostoevsky when he speaks of the moral devastation connected with the loss of faith and of life’s higher meaning, which humanity will inevitably feel alongside its social successes in the ‘state of the future’, having arranged its life without God. The problem of atheism, present and future, constantly troubled Dostoevsky. Recall this shattering passage from ‘the adolescent’s’ conversation with Versilov, and the latter’s words, which sink deep into the soul.

Но еще более мрачные и трагические тоны слышатся у Достоевского, когда он говорит о нравственных опустошениях, связанных с утратой веры и высшего смысла жизни, которые неизбежно ощутит человечество вместе с социальными успехами в «государстве будущего», устроившись без Бога. Проблема атеизма, настоящего и будущего, постоянно волновала Достоевского. Вспомните это потрясающее место из разговора «Подростка» с Версиловым и слова этого последнего, глубоко западающие в душу.

‘I imagine, my dear,’ he began with a thoughtful smile, ‘that the battle is over and the struggle has subsided. After the curses, the clods of mud and the whistling, a lull came, and people were left alone, as they had wished; the great former idea had left them, the great source of strength which until then had nourished and warmed them was departing like that majestic, beckoning sun in Claude Lorrain’s painting, but this would now be as though it were humanity’s last day. And people suddenly understood that they were quite alone, and all at once felt a great orphanhood. My dear boy, I could never imagine people as ungrateful and stupefied. Orphaned people would immediately begin pressing closer and more lovingly to one another; they would take one another’s hands, understanding that now they alone constituted everything for one another. The great idea of immortality would disappear, and it would have to be replaced; and everyone’s great surplus of former love for Him who was Immortality would turn towards nature, the world, human beings, every blade of grass. They would come to love the earth and life irresistibly, and in proportion as they gradually became conscious of their transience and finitude, with a special love now, no longer the former love. They would begin noticing and would discover in nature phenomena and mysteries they had not even suspected before, for they would look upon nature with new eyes, with the gaze of a lover upon his beloved. They would wake and hurry to kiss one another, hastening to love, conscious that the days were short, that this was all they had left. They would work for one another, and each would give everyone all that was his and would be happy in that alone. Every child would know and feel that everyone on earth was like a father and mother to him. “Let tomorrow be my last day,” each would think, looking at the setting sun, “but no matter, I shall die, yet all of them will remain, and after them their children”; and this thought, that they would remain, still loving and trembling for one another, would replace the thought of meeting beyond the grave. Oh, they would hurry to love, to quench the great sadness in their hearts. They would be proud and bold on their own account, but become timid on one another’s; each would tremble for the life and happiness of every other. They would become tender towards one another and be ashamed of it, as now, and caress one another like children. When they met, they would look at one another with a deep and meaningful gaze, and in their eyes there would be love and sadness...’

«Я представляю себе, мой милый, — начал он с задумчивой улыбкой, — что бой уже кончился и борьба улеглась. После проклятий, комьев грязи и свистков настало затишье, и люди остались одни, как желали; великая прежняя идея оставила их, великий источник сил, до сих пор питавший и гревший их, отходил, как то величавое зовущее солнце в картине Клода Лоррена, но это был бы уже как бы последний день человечества. И люди вдруг поняли, что они остались совсем одни, и разом почувствовали великое сиротство. Милый мой мальчик, я никогда не мог вообразить себе людей неблагодарными и оглупевшими. Осиротевшие люди тотчас же стали бы прижиматься друг к другу теснее и любовнее; они схватились бы за руки, понимая, что теперь лишь они одни составляют все друг для друга. Исчезла бы великая идея бессмертия, и приходилось бы заменить ее; и весь великий избыток прежней любви к Тому, Который и был Бессмертие, обратился бы у всех на природу, на мир, на людей, на всякую былинку. Они возлюбили бы землю и жизнь неудержимо и в той мере, в какой постепенно сознавали бы свою преходимость и конечность и уже особенною, уже не прежнею любовью. Они стали бы замечать и открыли бы в природе такие явления и тайны, каких и не предполагали прежде, ибо смотрели бы на природу новыми глазами, взглядом любовника на возлюбленную. Они просыпались бы и спешили бы целовать друг друга, торопясь любить, сознавая, что дни коротки, что это — все, что у них остается. Они работали бы друг на друга, и каждый отдавал бы всем все свое и тем одним был бы счастлив. Каждый ребенок знал бы и чувствовал, что всякий на земле ему как отец и мать. "Пусть завтра последний день мой, — думал бы каждый, смотря на заходящее солнце, — но все равно, я умру, но останутся все они, а после них дети их" — и эта мысль, что они останутся, все так же любя и трепеща друг за друга, заменила бы мысль о загробной встрече. О, они торопились бы любить, чтобы затушить великую грусть в своих сердцах. Они были бы горды и смелы за себя, но сделались бы робкими друг за друга; каждый трепетал бы за жизнь и за счастье каждого. Они стали бы нежны друг к другу и стыдились бы того, как теперь, и ласкали бы друг друга, как дети. Встречаясь, смотрели бы друг на друга глубоким и осмысленным взглядом, и во взглядах их была бы любовь и грусть...».

Dostoevsky himself cannot bear the immeasurable, tragic and hopeless sadness of this picture; it ends, after all, with the appearance of Christ: ‘I could not do without Him,’ says Versilov, ‘could not help imagining Him at last amid the orphaned people. He came to them, held out His arms to them and said: “How could you have forgotten Him?” Then a veil seemed to fall from every eye, and a great and exultant hymn of the new and final resurrection would ring out...’ Such were the thoughts that troubled Dostoevsky concerning the ‘state of the future’...

Достоевский сам не выдерживает безмерной, трагической и безысходной грусти картины, она кончается все-таки появлением Христа: «Я не мог обойтись без Него, - говорит Версилов, — не мог не вообразить Его, наконец, посреди осиротевших людей. Он приходил к ним, простирал к ним руки и говорил: "Как могли вы забыть Его?" Тут как бы пелена спадала со всех глаз и раздавался бы великий и восторженный гимн нового и последнего воскресения...». Вот думы, которые волновали Достоевского относительно «государства будущего»...

We must now say a few words about Dostoevsky’s political opinions. It is well known that he was a political Slavophile and rejected constitutionalism in the name of an ideal autocracy. Proceeding from this general principle, in the role of political publicist, which through a strange predilection he willingly assumed, he developed ideas of foreign and domestic policy approaching what may be called nationalist imperialism. Every fundamental error has its own logic and, when followed through to the end in its remotest conclusions, leads to manifest absurdity. Such absurdities, alongside the profoundest insights, occur also in Dostoevsky’s political writings, and they furnish fruitful material for hostile and superficial criticism, which uses them, by means of political denunciation, to discredit also what is hateful not only in these outward manifestations but still more in the inward foundations of the world-view. In Dostoevsky’s attitude towards the domestic questions of Russian life, as in all Slavophilism, from which he does not differ here, there appears a factual historical error, an exaggeration of actual capacities, an idealisation of autocracy. This error, so impossible for us, was far more permissible and intelligible in the atmosphere of the 1860s, after the peasant reform, whose entire inadequacy did not become clear at once, after the liberal reforms that replaced the gloomy regime of the preceding reign; and many then surrendered to this mood. The ideals of a democratic, freedom-loving autocracy did not then sound such an obvious and jarring absurdity as in the latest epoch of bureaucratic arbitrary rule under the pretext of autocracy. Certainly, had Dostoevsky, I. S. Aksakov and the other Slavophiles lived to see our days of an internal and external Tsushima, they would, I am wholly convinced of this, have joined the general anti-bureaucratic movement, although, of course, possessing their own voice, they would not have been lost in this discordant chorus. But such an explanation is, of course, insufficient. Dostoevsky’s negative attitude towards the liberation movement of the 1860s and 1870s also reveals a peculiar dislocation of the soul, a certain aberration, blindness. What is its source? I see it, and not only in Dostoevsky but for all Slavophilism, in that religious and philosophical opposition which existed, for various historical reasons that this is not the place to discuss, between Slavophilism and Westernism. The liberation movement advanced under the banner of philosophical nihilism and materialism, which had become, as it were, its religion. And in recoiling from this nihilism with his whole inward being, Dostoevsky also repelled everything that seemed inseparably connected with it, including constitutionalism. Dostoevsky was unable to separate its relative political truth from his opponents’ philosophical falsehood and connect it with his own religious truth. It seemed to both sides that only by rejecting religion could one reject bureaucratic arbitrary rule; the hypnosis of historical fact obscured the truth that such autocracy can and must also be rejected in the name of religious truth, and that precisely a religious critique of absolutism, which instinctively clutches at the authority of religion, can be the most lethal to it. With his world-view, in the spiritual atmosphere of Bazarov-like nihilism, Dostoevsky remained in a terrible, ascetic solitude; and the burden of historical solitude, even when laid upon mighty shoulders, cannot be borne without any harm to oneself, without paying for it with some spiritual deformity or other. And if Dostoevsky held his ground in what was most important to him, namely the religious and philosophical sphere, the political side of his soul, so to speak, was distorted and in part deformed. Here we must see the traces not of personal disintegration but of the historical schism in Russian society, truly saeculi vitia, non hominis. Certain inconsistencies and particular contradictions in Dostoevsky’s world-view had already been pointed out by V. S. Solovyov, who was spiritually so close to him. And upon us, upon those who consider themselves the spiritual heirs of both Dostoevsky and Solovyov and the continuers of their historical work, now falls the task of setting the dislocation right, bringing the relative truth of the liberating political and social movement into religious consciousness, and bringing the latter into that movement: reconciling this spiritual schism, filling in the gulf which seems to have formed as early as Peter’s reform and deepened especially in the nineteenth century and at the beginning of the twentieth.

Нам необходимо теперь сказать несколько слов о политических мнениях Достоевского. Известно, что он был политическим славянофилом и отрицал конституционализм во имя идеального самодержавия. Исходя из этого общего принципа, в роли политического публициста, которую по странному пристрастию он охотно брал на себя, он развивал идеи внешней и внутренней политики, приближающиеся к тому, что можно назвать националистическим империализмом. Каждая основная ошибка имеет свою логику и, пройденная до конца в своих отдаленнейших заключениях, приводит к явному абсурду. Подобные абсурды, наряду с глубочайшими прозрениями, встречаются и в публицистике Достоевского, и они представляют благодарный материал для враждебной и поверхностной критики, пользующейся ими, чтобы посредством политического изобличения скомпрометировать и ненавистное не только в этих внешних проявлениях, но и еще более во внутренних основах мировоззрения. В отношении Достоевского к внутренним вопросам русской жизни, как и у всего славянофильства, от которого он здесь не отличается, проявляется фактическая историческая ошибка, преувеличение действительных способностей, идеализация самодержавия. Эта ошибка, столь невозможная для нас, в атмосфере 60-х годов, после крестьянской реформы, вся недостаточность которой выяснилась не сразу, после либеральных реформ, сменивших мрачный режим предшествующего царствования, была гораздо допустимее и понятнее, и многие тогда отдавались этому настроению; идеалы демократического, свободолюбивого самодержавия тогда не звучали таким явным и режущим абсурдом, как в новейшую эпоху бюрократического самовластия под предлогом самодержавия. Конечно, если бы Достоевский, И. С. Аксаков и другие славянофилы дожили до наших дней внутренней и внешней Цусимы, они примкнули бы - я в этом совершенно убежден - к общему антибюрократическому движению, хотя, конечно, имея свой собственный голос, не затерялись бы в этом разноголосом хоре. Но такого объяснения, конечно, мало. В отрицательном настроении Достоевского к освободительному движению 60-х и 70-х годов сказывается и своеобразный душевный вывих, некоторая аберрация, слепота. В чем ее источник? Я вижу его - и не только у Достоевского, но и для всего славянофильства - в той религиозно-философской противоположности, какая существовала по разным историческим причинам, о которых говорить здесь не место, между славянофильством и западничеством. Освободительное движение шло под флагом философского нигилизма и материализма, ставшего как бы его религией. И, отталкиваясь всем своим внутренним существом от этого нигилизма, Достоевский отталкивал от себя и все, что казалось с ним неразрывно связано, а в том числе и конституционализм. От философской лжи противников Достоевский не сумел отделить его относительную политическую правду и связать ее с своей религиозной правдой. Обеим сторонам казалось, что, только отрицая религию, и можно отрицать бюрократическое самовластие, гипноз исторического факта заслонял ту истину, что такое самодержавие можно и должно отрицать и во имя религиозной правды и что именно религиозная критика абсолютизма, инстинктивно хватающегося за авторитет религии, может быть для него самой убийственной. Достоевский с своим мировоззрением в духовной атмосфере базаровского нигилизма оставался в страшном, подвижническом одиночестве, а бремя исторического одиночества, даже возлагаемое на могучие плечи, нельзя нести без всякого вреда для себя, не платясь за него тем или иным духовным уродством. И если Достоевский отстоял себя в том, что было для него самым важным, именно в области религиозно-философской, то исказилась и отчасти изуродовалась, так сказать, политическая сторона его души. Здесь надо видеть следы не личного распада, но исторического раскола в русском обществе, поистине, saeculi vitia, non hominis. На некоторые несоответствия и частные противоречивости в мировоззрении Достоевского указывал еще В. С. Соловьев, духовно столь близкий Достоевскому. И на нас, на тех, кто считает себя духовными наследниками и Достоевского, и Соловьева и продолжателями их исторического дела, лежит теперь задача вправлять вывих, вводить относительную правду освободительного политического и социального движения в религиозное сознание, а это последнее вносить в это движение, мирить этот духовный раскол, засыпать пропасть, которая образовалась, кажется, еще с петровской реформы и особенно углубилась в XIX веке и в начале XX.

Returning to the political world-view of Dostoevsky and the other political Slavophiles, it should be pointed out that their adherence to autocracy has nothing in common with the yearnings of today’s defenders of the existing order and reactionaries. Dostoevsky defended autocracy in the name of the people’s freedom: that is a fact. Acquainted through direct experience with the negative aspects of Western parliamentarism, he did not believe in its fruitfulness in Russia, setting against this regime, which was certainly not ideal but was nevertheless historically the best so far, an ideal autocracy which did not in reality exist, and, like all the Slavophiles, preferring to a poor but nevertheless living draught horse a thoroughbred Arabian steed that was merely painted. He constructed the relation of tsar to people as that of father and children, allowing a place in this construction also for consultative popular representation: he called for ‘trust to be shown’ to the people in his last Writer’s Diary, almost on the eve of 1 March. ‘Civil liberty among us,’ he wrote in the same place, ‘may be established in its fullest form, fuller than anywhere in the world, in Europe or even in North America... It will be confirmed by no written sheet of paper, but built solely upon a child’s love for the tsar as a father, for children can be allowed many things that are unthinkable among others, among peoples bound by contract; children can be trusted with so much and permitted so much as has never yet been seen anywhere.’ Such was the autocracy of which Dostoevsky dreamed, recoiling from Westernist constitutionalism. Here one may see an optical deception, a historical illusion, but not an error of moral judgement.

Возвращаясь к политическому мировоззрению Достоевского и других политических славянофилов, следует указать, что их приверженность самодержавию ничего общего не имеет с вожделениями теперешних охранителей и реакционеров. Достоевский отстаивал самодержавие во имя свободы народной — это факт. Будучи по непосредственному опыту знаком с отрицательными сторонами западного парламентаризма, он не верил в его плодотворность в России, противопоставляя этому, конечно, не идеальному, но все же исторически пока лучшему режиму идеальное, но в действительности не существующее самодержавие и, подобно всем славянофилам, плохой, но все же живой ломовой лошади предпочитая кровного, но лишь нарисованного арабского скакуна. Отношение царя к народу он конструировал как отца и детей, отводя в этой конструкции место и совещательному народному представительству: «оказать доверие» народу призывал он в последнем «Дневнике писателя», почти накануне 1-го марта. «У нас гражданская свобода, - писал он здесь же, - может водвориться самая полная, полнее, чем где-нибудь в мире, в Европе или даже в Северной Америке... Не письменным листом утвердится, а созиждется лишь на детской любви к царю как к отцу, ибо детям можно многое такое позволить, что и не мыслимо у других, у договорных народов, детям можно столь многое доверить и столь многое разрешить, как нигде еще не было видно». Вот о каком самодержавии мечтал Достоевский, оттолкнувшись от западнического конституционализма. Здесь можно видеть оптический обман, историческую иллюзию, но не ошибку нравственного суждения.

As is well known, Dostoevsky believed in the exceptional mission of the Russian people, the God-bearing people, as he called it; in his Pushkin speech he attributed to it the traits of the all-human being, the quest for all-human truth, for all-human reconciliation. Faith in the people, this almost religious faith of Dostoevsky’s, which was connected with his eschatological conceptions, is in general a factor of the highest importance in his preaching. Sometimes it led him into the temptation of nationalism (into which it no longer led Vl. Solovyov, who shared it entirely), but in general it warmed him spiritually and was wholly inseparable from his entire being. In these agonising days of the Russian people’s moral fall, in this atmosphere of universal brutalisation and savagery, I have often thought of Dostoevsky over the last few years. What would he feel and say if he were alive now? Would his faith withstand these agonising trials? In the end I nevertheless answered this question in the affirmative for myself. Who can say what torments it would have cost him? His wrinkles would have cut still deeper and his lips would have been still more twisted with concentrated suffering, yet he would have mastered himself, for he did not deny that his people bore a bestial aspect, foul sin, helplessness before temptations, even virtuoso cruelty. In that same last Writer’s Diary he wrote, among other things (and this recurs in various places in his writings):

Как известно, Достоевский верил в исключительную миссию русского народа, народа-богоносца, как называл он его, ему он приписывал в своей Пушкинской речи черты всечеловека, искание всечеловеческой правды, всечеловеческого примирения. Вера в народ, эта почти религиозная вера Достоевского, находившаяся в связи с его эсхатологическими представлениями, есть вообще в высшей степени важный фактор в его проповеди. Иногда она вводила его на соблазн национализма (в какой не вводила уже Вл. Соловьева, всецело ее разделявшего), но вообще духовно грела его и была совершенно неотделима от всего его существа. В эти мучительные дни нравственного падения русского народа, в этой атмосфере всеобщего озверения и одичания я часто думал последние годы о Достоевском. Что он чувствовал бы и говорил, если бы был жив теперь? Выдержала ли бы его вера эти мучительные испытания? В конце концов я ответил себе на этот вопрос все-таки утвердительно. Кто скажет, каких мук это бы ему стоило - врезались бы еще глубже морщины и еще более искривились бы сосредоточенным страданием уста, но он справился бы с собой, ибо звериного образа, смрадного греха, беспомощности против искушений, даже виртуозной жестокости он и не отрицал за своим народом. В том же последнем «Дневнике писателя» он писал между прочим (и это повторяется у него в разных местах):

‘Granted, even so, let there be brutality and sin in our people; but here is what is indisputable in it: precisely that, as a whole at least (and not only in the ideal, but in downright actuality), it never accepts, will never accept and will never wish to accept its sin as truth! It will sin, but will always say, sooner or later: I have done wrong. If the one who sinned does not say it, another will say it for him, and truth will be made whole. Sin is a stench, and the stench will pass when the sun shines in its fullness. Sin is a passing thing, whereas Christ is eternal. The people sins and befouls itself daily, but in its best moments, in its Christ-like moments, it will never err in truth. What matters is precisely what the people believes in as its truth, wherein it places it, how it conceives it, what it sets before itself as its highest desire, what it has come to love, what it asks of God, what it weeps for in prayer. And the people’s ideal is Christ. And with Christ, of course, comes enlightenment too, and in its highest, fateful moments our people always decides, and has decided, every common concern in a Christian way.’

«Пусть, все-таки, пусть в нашем народе зверство и грех, но вот что в нем неоспоримо: это именно то, что он в своем целом, по крайней мере (и не в идеале только, а в самой заправской действительности), никогда не принимает, не примет и не захочет принять своего греха за правду! Он согрешит, но всегда скажет, рано ли, поздно ли: я сделал неправду. Если согрешивший не скажет, то другой за него скажет, и правда будет восполнена. Грех есть смрад, и смрад пройдет, когда воссияет солнце вполне. Грех есть дело преходящее, а Христос вечное. Народ грешит и пакостится ежедневно, но в лучшие минуты, во Христовы минуты, он никогда в правде не ошибется. То именно и важно, во что народ верит как в свою правду, в чем ее полагает, как ее представляет себе, что ставит своим лучшим желанием, что возлюбил, чего просит у Бога, о чем молитвенно плачет. А идеал народа - Христос. А с Христом, конечно, и просвещение, и в высшие, роковые минуты свои народ наш решает и решал всякое общее дело свое всегда по-христиански».

This is how Dostoevsky answered analogous questions in his own day, and how he would answer now. After the sorrow and shame of recent years, has our spiritual bond, our inward solidarity with the people, weakened? Have we become more alien to it? Do we love and believe less in this people, benighted, being corrupted, so easily becoming an instrument of dark forces? No, but more painfully. There is an attachment of blood in which the torments inflicted only bind one more firmly, only subdue one more completely, teach one to love and forgive, to love not for anything, but seemingly, although this is not in fact true, in spite of everything. With such love Dostoevsky loved the Russian people, and he would not have betrayed it to the end. But how we would need him now, in those days when even Tolstoy’s mighty pen fell silent; how, with all the truth and flaming wrath of prophetic denunciation, his word would have struck at people’s hearts; how he would have smitten the enemies of truth, the enemies of the Russian people! Yet we have to live through the fateful hour of our history without Dostoevsky; and indeed, what he had already lived through was enough for him. Allow me to conclude this portrait with V. S. Solovyov’s penetrating words, which point to the most precious feature of Dostoevsky’s spiritual individuality:

Вот что отвечал на аналогичные вопросы Достоевский в свое время и что ответил бы теперь. После горя и позора последних лет ослабела ли духовная связь, внутренняя солидарность наша с народом, стали ли мы ему более чужды, меньше ли мы любим и верим в этот народ, темный, растлеваемый, столь легко становящийся орудием темных сил? Нет, но мучительней. Есть кровная привязанность, при которой причиняемые муки только сильнее приковывают, только окончательнее покоряют, научают любить и прощать, любить не за что-нибудь, но как будто, — хотя это на самом деле и неверно, — вопреки всему. Такой любовью Достоевский любил народ русский и ей он не изменил бы до конца. Но как нужен был бы он нам теперь, в те дни, когда немело даже могучее перо Толстого, как со всей правдой и пламенеющим гневом пророческого обличения ударил бы он по сердцам своим словом, как разил бы он врагов правды, врагов русского народа; но приходится нам роковой час нашей истории переживать без Достоевского, да с него-то было довольно и того, что он уже пережил. Позвольте мне заключить эту характеристику проникновенными словами В. С. Соловьева, указывающими самую драгоценную особенность духовной индивидуальности Достоевского:

‘It is precisely the merit, precisely the entire significance, of such people as Dostoevsky that they do not bow before the power of fact and do not serve it. Against this brute force of what exists they have the spiritual power of faith in truth and goodness, in what ought to be. Not to be tempted by the visible dominion of evil, nor for its sake to renounce invisible good, is a feat of faith. In it lies the whole power of the human being. Whoever is incapable of this feat will do nothing and say nothing to humanity. People of fact live a borrowed life, but it is not they who create life. People of faith create life. These are the ones called dreamers, utopians, holy fools; yet they are the prophets, truly the best people and leaders of humanity. Such a person we commemorate today.’

«В том-то и заслуга, в том-то и все значение таких людей, как Достоевский, что они не преклоняются перед силой факта и не служат ей. Против этой грубой силы того, что существует, у них есть духовная сила веры в истину и добро, в то, что должно быть. Не искушаться видимым господством зла и не отрекаться ради него от невидимого добра - есть подвиг веры. В нем вся сила человека. Кто не способен на этот подвиг, тот ничего не сделает и ничего не скажет человечеству. Люди факта живут чужою жизнью, но не они творят жизнь. Творят жизнь люди веры. Это те, которые называются мечтателями, утопистами, юродивыми, — они же пророки, истинно лучшие люди и вожди человечества. Такого человека мы сегодня поминаем».

To this portrait I shall add only one further feature of my own. Modern humanity, which cherishes golden dreams of peace and happiness for future generations and makes so many sacrifices for these dreams, nevertheless in the depths of its soul, in its most intimate impulses, honours only suffering, voluntary, sacrificial and even involuntary. Why are the released Shlisselburg prisoners and other sufferers, the martyrs of the liberation movement, so dear to us; why do they compel our respectful heads to bow? Dostoevsky felt and expressed this fundamental, universally human trait as no one else did. Recall the agonising scene between Raskolnikov and Sonya when he suddenly sinks to his knees and kisses her foot.

К этой характеристике от себя я прибавлю еще одну только черту. Современное человечество, которое лелеет золотые сны о покое и счастье будущих поколений и ради этих снов приносит столько жертв, все же в глубине своей души, в интимнейших своих порывах чтит только страдание, вольное, жертвенное и даже невольное. Отчего так дороги нам, так повелительно склоняют наши почтительные головы освобожденные шлиссельбуржцы и другие страдальцы, мученики освободительного движения? Достоевский как никто почувствовал и выразил эту коренную общечеловеческую черту. Вспомните мучительную сцену Раскольникова с Соней, когда он вдруг опускается на колени и целует ей ногу.

‘ “What are you doing, what is this? Before me!” she murmured, turning pale, and suddenly her heart contracted in intense pain.

« — Что вы, что вы это? Передо мною! — пробормотала она, побледнев, и больно-больно сжалось вдруг ее сердце.

He rose at once.

Он тотчас встал.

“It was not to you that I bowed; I bowed to all human suffering,” he said with a kind of wildness, and went over to the window.’

- Я не тебе поклонился, я всему страданию человеческому поклонился, - как-то дико произнес он и отошел к окну».

You will also remember how the holy elder bowed down at Dmitry Karamazov’s feet, foreseeing the suffering to which he was doomed. This can be explained in various ways, but these feelings, these experiences, contain some profound and significant truth. Let us too, then, bow before the sanctity of human suffering in the person of our writer, whose brow, together with the ray of immortality, is crowned with the highest crown of which a human being may be deemed worthy, the crown of thorns!..

Вы помните также, как святой старец кланялся Дмитрию Карамазову в ноги, предчувствуя, на какое страдание он обречен. Можно поразному объяснять это, но в этих чувствах, в этих переживаниях содержится какая-то глубокая и значительная правда. Поклонимся же и мы святыне человеческого страдания в лице нашего писателя, чело которого вместе с лучом бессмертия венчает самый высший венец, какого может удостоится человек, венец терновый!..