It was seven in the evening, and the prince was just preparing to go out for a walk in the park, when suddenly Mrs. Epanchin appeared on the terrace.
Было семь часов пополудни; князь собирался идти в парк. Вдруг Лизавета Прокофьевна одна вошла к нему на террасу.
“In the first place, don’t dare to suppose,” she began, “that I am going to apologize. Nonsense! You were entirely to blame.”
— Во-первых, и не смей думать, — начала она, — что я пришла к тебе прощения просить. Вздор! Ты кругом виноват.
The prince remained silent.
Князь молчал.
“Were you to blame, or not?”
— Виноват или нет?
“No, certainly not, no more than yourself, though at first I thought I was.” “Oh, very well, let’s sit down, at all events, for I don’t intend to stand up all day. And remember, if you say, one word about ‘mischievous urchins,’ I shall go away and break with you altogether. Now then, did you, or did you not, send a letter to Aglaya, a couple of months or so ago, about Easter-tide?”
— Столько же, сколько и вы. Впрочем, ни я, ни вы, мы оба ни в чем не виноваты умышленно. Я третьего дня себя виноватым считал, а теперь рассудил, что это не так. — Так вот ты как! Ну хорошо; слушай же и садись, потому что я стоять не намерена. Оба сели. — Во-вторых: ни слова о злобных мальчишках! Я просижу и проговорю с тобой десять минут; я пришла к тебе справку сделать (а ты думал и бог знает что?), и если ты хоть одним словом заикнешься про дерзких мальчишек, я встаю и ухожу, и уже совсем с тобой разрываю. — Хорошо, — ответил князь. — Позволь тебя спросить: изволил ты прислать, месяца два или два с половиной тому, около святой, к Аглае письмо?
“What for? What was your object? Show me the letter.” Mrs. Epanchin’s eyes flashed; she was almost trembling with impatience.
— С какою же целью? Что было в письме? Покажи письмо! Глаза Лизаветы Прокофьевны горели, она чуть не дрожала от нетерпения.
“I have not got the letter,” said the prince, timidly, extremely surprised at the turn the conversation had taken. “If anyone has it, if it still exists, Aglaya Ivanovna must have it.”
— У меня нет письма, — удивился и оробел князь ужасно, — если есть и цело еще, то у Аглаи Ивановны.
“No finessing, please. What did you write about?”
— Не финти! О чем писал?
“I am not finessing, and I am not in the least afraid of telling you; but I don’t see the slightest reason why I should not have written.”
— Я не финчу и ничего не боюсь. Я не вижу никакой причины, почему мне не писать...
“Be quiet, you can talk afterwards! What was the letter about? Why are you blushing?”
— Молчи! Потом будешь говорить. Что было в письме? Почему покраснел?
The prince was silent. At last he spoke.
Князь подумал.
“I don’t understand your thoughts, Lizabetha Prokofievna; but I can see that the fact of my having written is for some reason repugnant to you. You must admit that I have a perfect right to refuse to answer your questions; but, in order to show you that I am neither ashamed of the letter, nor sorry that I wrote it, and that I am not in the least inclined to blush about it” (here the prince’s blushes redoubled), “I will repeat the substance of my letter, for I think I know it almost by heart.”
— Я не знаю ваших мыслей, Лизавета Прокофьевна. Вижу только, что письмо это вам очень не нравится. Согласитесь, что я мог бы отказаться отвечать на такой вопрос; но чтобы показать вам, что я не боюсь за письмо, и не сожалею, что написал, и отнюдь не краснею за него (князь покраснел еще чуть не вдвое более), я вам прочту это письмо, потому что, кажется, помню его наизусть.
So saying, the prince repeated the letter almost word for word, as he had written it.
Сказав это, князь прочел это письмо почти слово в слово, как оно было.
“My goodness, what utter twaddle, and what may all this nonsense have signified, pray? If it had any meaning at all!” said Mrs. Epanchin, cuttingly, after having listened with great attention.
— Экая галиматья! Что же этот вздор может означать, по-твоему? — резко спросила Лизавета Прокофьевна, выслушав письмо с необыкновенным вниманием.
“I really don’t absolutely know myself; I know my feeling was very sincere. I had moments at that time full of life and hope.”
— Сам не знаю вполне; знаю, что чувство мое было искреннее. Там у меня бывали минуты полной жизни и чрезвычайных надежд.
“What sort of hope?”
— Каких надежд?
“It is difficult to explain, but certainly not the hopes you have in your mind. Hopes—well, in a word, hopes for the future, and a feeling of joy that there, at all events, I was not entirely a stranger and a foreigner. I felt an ecstasy in being in my native land once more; and one sunny morning I took up a pen and wrote her that letter, but why to her, I don’t quite know. Sometimes one longs to have a friend near, and I evidently felt the need of one then,” added the prince, and paused.
— Трудно объяснить, только не тех, про какие вы теперь, может быть, думаете, — надежд... ну, одним словом, надежд будущего и радости о том, что, может быть, я там не чужой, не иностранец. Мне очень вдруг на родине понравилось. В одно солнечное утро я взял перо и написал к ней письмо; почему к ней — не знаю. Иногда ведь хочется друга подле; и мне, видно, друга захотелось... — помолчав, прибавил князь.
“Are you in love with her?”
— Влюблен ты, что ли?
“N-no! I wrote to her as to a sister; I signed myself her brother.”
— Н-нет. Я... я как сестре писал; я и подписался братом.
“Oh yes, of course, on purpose! I quite understand.”
— Гм; нарочно; понимаю.
“It is very painful to me to answer these questions, Lizabetha Prokofievna.”
— Мне очень тяжело отвечать вам на эти вопросы, Лизавета Прокофьевна.
“I dare say it is; but that’s no affair of mine. Now then, assure me truly as before Heaven, are you lying to me or not?”
— Знаю, что тяжело, да мне-то дела нет никакого до того, что тебе тяжело. Слушай, отвечай мне правду, как пред богом: лжешь ты мне или не лжешь?
“No, I am not lying.”
— Не лгу.
“Are you telling the truth when you say you are not in love?”
— Верно говоришь, что не влюблен?
“I believe it is the absolute truth.”
— Кажется, совершенно верно.
“‘I believe,’ indeed! Did that mischievous urchin give it to her?”
— Ишь ты, «кажется»! Мальчишка передавал?
“I asked Nicolai Ardalionovitch...”
— Я просил Николая Ардалионовича...
“The urchin! the urchin!” interrupted Lizabetha Prokofievna in an angry voice. “I do not want to know if it were Nicolai Ardalionovitch! The urchin!”
— Мальчишка! Мальчишка! — с азартом перебила Лизавета Прокофьевна. — Я знать не знаю, какой такой Николай Ардалионович! Мальчишка!
“Nicolai Ardalionovitch...”
— Николай Ардалионович...
“The urchin, I tell you!”
— Мальчишка, говорю тебе!
“No, it was not the urchin: it was Nicolai Ardalionovitch,” said the prince very firmly, but without raising his voice.
— Нет, не мальчишка, а Николай Ардалионович, — твердо, хотя и довольно тихо ответил наконец князь.
“Well, all right! All right, my dear! I shall put that down to your account.”
— Ну, хорошо, голубчик, хорошо! Это тебе я причту.
She was silent a moment to get breath, and to recover her composure.
Минутку она пересиливала свое волнение и отдыхала.
“Well!—and what’s the meaning of the ‘poor knight,’ eh?”
— А что такое «рыцарь бедный»?
“I don’t know in the least; I wasn’t present when the joke was made. It is a joke. I suppose, and that’s all.” “Well, that’s a comfort, at all events. You don’t suppose she could take any interest in you, do you? Why, she called you an ‘idiot’ herself.”
— Совсем не знаю; это без меня; шутка какая-нибудь. — Приятно вдруг узнать! Только неужели же она могла заинтересоваться тобой? Сама же тебя «уродиком» и «идиотом» называла.
“I think you might have spared me that,” murmured the prince reproachfully, almost in a whisper.
— Вы бы могли мне это и не пересказывать, — укоризненно, чуть не шепотом заметил князь.
“Don’t be angry; she is a wilful, mad, spoilt girl. If she likes a person she will pitch into him, and chaff him. I used to be just such another. But for all that you needn’t flatter yourself, my boy; she is not for you. I don’t believe it, and it is not to be. I tell you so at once, so that you may take proper precautions. Now, I want to hear you swear that you are not married to that woman?”
— Не сердись. Девка самовластная, сумасшедшая, избалованная, — полюбит, так непременно бранить вслух будет и в глаза издеваться; я точно такая же была. Только, пожалуйста, не торжествуй, голубчик, не твоя; верить тому не хочу, и никогда не будет! Говорю для того, чтобы ты теперь же и меры принял. Слушай, поклянись, что ты не женат на этой.
“Lizabetha Prokofievna, what are you thinking of?” cried the prince, almost leaping to his feet in amazement.
— Лизавета Прокофьевна, что вы, помилуйте? — чуть не привскочил князь от изумления.
“Why? You very nearly were, anyhow.”
— Да ведь чуть было не женился?
“Yes—I nearly was,” whispered the prince, hanging his head.
— Чуть было не женился, — прошептал князь и поник головой.
“Well then, have you come here for her? Are you in love with her? With that creature?”
— Что ж, в нее, что ли, влюблен, коли так? Теперь для нее приехал? Для этой?
“I did not come to marry at all,” replied the prince.
— Я приехал не для того, чтобы жениться, — ответил князь.
“Is there anything you hold sacred?”
— Есть у тебя что-нибудь святое на свете?
“Then swear by it that you did not come here to marry her!”
— Поклянись, что не для того, чтобы жениться на той.
“I’ll swear it by whatever you please.”
— Клянусь чем хотите!
“I believe you. You may kiss me; I breathe freely at last. But you must know, my dear friend, Aglaya does not love you, and she shall never be your wife while I am out of my grave. So be warned in time. Do you hear me?”
— Верю; поцелуй меня. Наконец-то я вздохнула свободно; но знай: не любит тебя Аглая, меры прими, и не бывать ей за тобою, пока я на свете живу! Слышал?
The prince flushed up so much that he could not look her in the face.
Князь до того краснел, что не мог прямо глядеть на Лизавету Прокофьевну.
“I have waited for you with the greatest impatience (not that you were worth it). Every night I have drenched my pillow with tears, not for you, my friend, not for you, don’t flatter yourself! I have my own grief, always the same, always the same. But I’ll tell you why I have been awaiting you so impatiently, because I believe that Providence itself sent you to be a friend and a brother to me. I haven’t a friend in the world except Princess Bielokonski, and she is growing as stupid as a sheep from old age. Now then, tell me, yes or no? Do you know why she called out from her carriage the other night?”
— Заруби же. Я тебя как провидение ждала (не стоил ты того!), я подушку мою слезами по ночам обливала, — не по тебе, голубчик, не беспокойся, у меня свое, другое горе, вечное и всегда одно и то же. Но вот зачем я с таким нетерпением ждала тебя: я всё еще верю, что сам бог тебя мне как друга и как родного брата прислал. Нет при мне никого, кроме старухи Белоконской, да и та улетела, да вдобавок глупа, как баран, стала от старости. Теперь отвечай просто да или нет: знаешь ты, зачем она третьего дня из коляски кричала?
“I give you my word of honour that I had nothing to do with the matter and know nothing about it.”
— Честное слово, что я тут не участвовал и ничего не знаю!
“Very well, I believe you. I have my own ideas about it. Up to yesterday morning I thought it was really Evgenie Pavlovitch who was to blame; now I cannot help agreeing with the others. But why he was made such a fool of I cannot understand. However, he is not going to marry Aglaya, I can tell you that. He may be a very excellent fellow, but—so it shall be. I was not at all sure of accepting him before, but now I have quite made up my mind that I won’t have him. ‘Put me in my coffin first and then into my grave, and then you may marry my daughter to whomsoever you please,’ so I said to the general this very morning. You see how I trust you, my boy.”
— Довольно, верю. Теперь и у меня другие мысли об этом, но еще вчера, утром, во всем винила Евгения Павлыча. Целые сутки третьего дня и вчера утром. Теперь, конечно, не могу не согласиться с ними: до очевидности, что над ним тут как над дураком насмеялись почему-то, зачем-то, для чего-то (уж одно это подозрительно! да и неблаговидно!), — но не бывать Аглае за ним, говорю тебе это! Пусть он хороший человек, а так оно будет. Я и прежде колебалась, теперь уж наверно решила: «Положите сперва меня в гроб и закопайте в землю, тогда выдавайте дочь», вот что я Ивану Федоровичу сегодня отчеканила. Видишь, что я тебе доверяю, видишь?
“Yes, I see and understand.”
— Вижу и понимаю.
Mrs. Epanchin gazed keenly into the prince’s eyes. She was anxious to see what impression the news as to Evgenie Pavlovitch had made upon him.
Лизавета Прокофьевна пронзительно всматривалась в князя; может быть, ей очень хотелось узнать, какое впечатление производит на него известие о Евгении Павлыче.
“Do you know anything about Gavrila Ardalionovitch?” she asked at last.
— О Гавриле Иволгине ничего не знаешь?
“Oh yes, I know a good deal.”
— То есть... много знаю.
“Did you know he had communications with Aglaya?”
— Знал или нет, что он в сношениях с Аглаей?
“No, I didn’t,” said the prince, trembling a little, and in great agitation. “You say Gavrila Ardalionovitch has private communications with Aglaya?—Impossible!”
— Совсем не знал, — удивился и даже вздрогнул князь, — как, вы говорите, Гаврила Ардалионович в сношениях с Аглаей Ивановной? Быть не может!
“Only quite lately. His sister has been working like a rat to clear the way for him all the winter.”
— Недавно очень. Тут сестра всю зиму ему дорогу протачивала, как крыса работала.
“I don’t believe it!” said the prince abruptly, after a short pause. “Had it been so I should have known long ago.”
— Я не верю, — твердо повторил князь после некоторого размышления и волнения. — Если б это было, я бы знал наверно.
“Oh, of course, yes; he would have come and wept out his secret on your bosom. Oh, you simpleton—you simpleton! Anyone can deceive you and take you in like a—like a,—aren’t you ashamed to trust him? Can’t you see that he humbugs you just as much as ever he pleases?”
— Небось он бы сам пришел да на груди твоей признался в слезах! Эх ты, простофиля, простофиля! Все-то тебя обманывают, как... как... И не стыдно тебе ему доверяться? Неужели ты не видишь, что он тебя кругом облапошил?
“I know very well that he does deceive me occasionally, and he knows that I know it, but—” The prince did not finish his sentence.
— Я хорошо знаю, что он меня иногда обманывает, — неохотно произнес князь вполголоса, — и он знает, что я это знаю... — прибавил он и не договорил.
“And that’s why you trust him, eh? So I should have supposed. Good Lord, was there ever such a man as you? Tfu! and are you aware, sir, that this Gania, or his sister Varia, have brought her into correspondence with Nastasia Philipovna?”
— Знать и доверяться! Этого недоставало! Впрочем, от тебя так и быть должно. И я-то чему удивляюсь. Господи! Да был ли когда другой такой человек! Тьфу! А знаешь, что этот Ганька или эта Варька ее в сношения с Настасьей Филипповной поставили?
“Brought whom?” cried Muishkin.
— Кого?! — воскликнул князь.
“I don’t believe it! It’s impossible! What object could they have?” He jumped up from his chair in his excitement.
— Не верю! Быть того не может! С какою же целью? Он вскочил со стула.
“Nor do I believe it, in spite of the proofs. The girl is self-willed and fantastic, and insane! She’s wicked, wicked! I’ll repeat it for a thousand years that she’s wicked; they all are, just now, all my daughters, even that ‘wet hen’ Alexandra. And yet I don’t believe it. Because I don’t choose to believe it, perhaps; but I don’t. Why haven’t you been?” she turned on the prince suddenly. “Why didn’t you come near us all these three days, eh?”
— И я не верю, хоть есть улики. Девка своевольная, девка фантастическая, девка сумасшедшая! Девка злая, злая, злая! Тысячу лет буду утверждать, что злая! Все они теперь у меня такие, даже эта мокрая курица, Александра, но эта уж из рук вон выскочила. Но тоже не верю! Может быть, потому, что не хочу верить, — прибавила она как будто про себя. — Почему ты не приходил? — вдруг обернулась она опять к князю. — Все три дня почему не приходил? — нетерпеливо крикнула ему она другой раз.
The prince began to give his reasons, but she interrupted him again.
Князь начал было рассказывать свои причины, но она опять перебила.
“Everybody takes you in and deceives you; you went to town yesterday. I dare swear you went down on your knees to that rogue, and begged him to accept your ten thousand roubles!”
— Все-то тебя как дурака считают обманывают! Ты вчера в город ездил; об заклад побьюсь, на коленях стоял, десять тысяч просил принять этого подлеца!
“I never thought of doing any such thing. I have not seen him, and he is not a rogue, in my opinion. I have had a letter from him.”
— Совсем нот, и не думал. Даже и не видал его, и, кроме того, он не подлец. Я от него письмо получил.
“Show it me!”
— Покажи письмо!
The prince took a paper from his pocket-book, and handed it to Lizabetha Prokofievna. It ran as follows:
Князь достал из портфеля записку и подал Лизавете Прокофьевне. В записке было:
“Sir, “In the eyes of the world I am sure that I have no cause for pride or self-esteem. I am much too insignificant for that. But what may be so to other men’s eyes is not so to yours. I am convinced that you are better than other people. Doktorenko disagrees with me, but I am content to differ from him on this point. I will never accept one single copeck from you, but you have helped my mother, and I am bound to be grateful to you for that, however weak it may seem. At any rate, I have changed my opinion about you, and I think right to inform you of the fact; but I also suppose that there can be no further intercourse between us.
«Милостливый государь, я, конечно, не имею ни малейшего права, в глазах людей, иметь самолюбие. По людскому мнению, я слишком ничтожен для этого. Но это в глазах людей, а не в ваших. Я слишком убедился, что вы, милостивый государь, может быть, лучше других. Я не согласен с Докторенкой и расхожусь с ним в этом убеждении. Я от вас никогда не возьму ни копейки, но вы помогли моей матери, и за это я обязан быть вам благодарен, хотя и чрез слабость. Во всяком случае я смотрю на вас иначе и почел нужным вас известить. А затем полагаю, что между нами не может быть более никаких сношений. Антип Бурдовский.
“Antip Burdovsky. “P.S.—The two hundred roubles I owe you shall certainly be repaid in time.”
P. S. Недостающая до двухсот рублей сумма будет вам в течение времени верно выплачена».
“How extremely stupid!” cried Mrs. Epanchin, giving back the letter abruptly. “It was not worth the trouble of reading. Why are you smiling?”
— Экая бестолочь! — заключила Лизавета Прокофьевна, бросая назад записку, — не стоило и читать. Чего ты ухмыляешься?
“Confess that you are pleased to have read it.”
— Согласитесь, что и вам приятно было прочесть.
“What! Pleased with all that nonsense! Why, cannot you see that they are all infatuated with pride and vanity?”
— Как! Эту проеденную тщеславием галиматью! Да разве ты не видишь, что они все с ума спятили от гордости и тщеславия?
“He has acknowledged himself to be in the wrong. Don’t you see that the greater his vanity, the more difficult this admission must have been on his part? Oh, what a little child you are, Lizabetha Prokofievna!”
— Да, но все-таки он повинился, порвал с Докторенкой, и, чем он даже тщеславнее, тем дороже это стоило его тщеславию. О, какой же вы маленький ребенок, Лизавета Прокофьевна!
“Are you tempting me to box your ears for you, or what?”
— Что ты от меня пощечину, что ли, получить, наконец, намерен?
“Not at all. I am only proving that you are glad about the letter. Why conceal your real feelings? You always like to do it.”
— Нет, совсем не намерен. А потому, что вы рады записке, а скрываете это. Чего вы стыдитесь чувств ваших? Ведь это у вас во всем.
“Never come near my house again!” cried Mrs. Epanchin, pale with rage. “Don’t let me see as much as a shadow of you about the place! Do you hear?”
— Шагу теперь не смей ступить ко мне, — вскочила Лизавета Прокофьевна, побледнев от гнева, — чтоб и духу твоего у меня теперь с этой поры не было никогда!
“Oh yes, and in three days you’ll come and invite me yourself. Aren’t you ashamed now? These are your best feelings; you are only tormenting yourself.”
— А чрез три дня сами придете и позовете к себе... Ну как вам не стыдно? Это ваши лучшие чувства, чего вы стыдитесь их? Ведь только сами себя мучаете.
“I’ll die before I invite you! I shall forget your very name! I’ve forgotten it already!”
— Умру не позову никогда! Имя твое позабуду! Позабыла!!
She marched towards the door.
Она бросилась вон от князя.
“But I’m forbidden your house as it is, without your added threats!” cried the prince after her.
— Мне и без вас уже запрещено ходить к вам! — крикнул князь ей вслед.
“What? Who forbade you?”
— Что-о? Кто тебе запретил?
She turned round so suddenly that one might have supposed a needle had been stuck into her. The prince hesitated. He perceived that he had said too much now.
Она мигом обернулась, точно ее укололи иголкой. Князь заколебался было ответить; он почувствовал, что нечаянно, но сильно проговорился.
“Who forbade you?” cried Mrs. Epanchin once more.
— Кто запрещал тебе? — неистово крикнула Лизавета Прокофьевна.
“Aglaya Ivanovna told me—”
— Аглая Ивановна запрещает...
“When? Speak—quick!”
— Когда? Да го-во-ри же!!!
“She sent to say, yesterday morning, that I was never to dare to come near the house again.”
— Давеча утром прислала, чтоб я никогда не смел к вам ходить.
Lizabetha Prokofievna stood like a stone.
Лизавета Прокофьевна стояла как остолбенелая, но она соображала.
“What did she send? Whom? Was it that boy? Was it a message?—quick!”
— Что прислала? Кого прислала? Чрез мальчишку? На словах? — воскликнула она вдруг опять.
“I had a note,” said the prince.
— Я записку получил, — сказал князь.
“Where is it? Give it here, at once.” The prince thought a moment. Then he pulled out of his waistcoat pocket an untidy slip of paper, on which was scrawled:
— Где? Давай! Сейчас! Князь подумал с минуту, однако же вынул из жилетного кармана небрежный клочок бумаги, на котором было написано:
“PRINCE LEF NICOLAIEVITCH,—If you think fit, after all that has passed, to honour our house with a visit, I can assure you you will not find me among the number of those who are in any way delighted to see you. “Aglaya Epanchin.”
«Князь Лев Николаевич! Если, после всего, что было, вы намерены удивить меня посещением нашей дачи, то меня, будьте уверены, не найдете в числе обрадованных. Аглая Епанчина».
Mrs. Epanchin reflected a moment. The next minute she flew at the prince, seized his hand, and dragged him after her to the door. “Quick—come along!” she cried, breathless with agitation and impatience. “Come along with me this moment!”
Лизавета Прокофьевна обдумывала с минуту; потом вдруг бросилась к князю, схватила его за руку и потащила за собой. — Сейчас! Иди! Нарочно сейчас, сию минуту! — вскричала она в припадке необычайного волнения и нетерпения. — Но ведь вы меня подвергаете...
“But you declared I wasn’t—” “Don’t be a simpleton. You behave just as though you weren’t a man at all. Come on! I shall see, now, with my own eyes. I shall see all.”
— Чему? Невинный простофиля! Точно даже и не мужчина! Ну, теперь я сама всё увижу, своими глазами...
“Well, let me get my hat, at least.”
— Да шляпу-то по крайней мере захватить дайте...
“Here’s your miserable hat. He couldn’t even choose a respectable shape for his hat! Come on! She did that because I took your part and said you ought to have come—little vixen!—else she would never have sent you that silly note. It’s a most improper note, I call it; most improper for such an intelligent, well-brought-up girl to write. H’m! I dare say she was annoyed that you didn’t come; but she ought to have known that one can’t write like that to an idiot like you, for you’d be sure to take it literally.” Mrs. Epanchin was dragging the prince along with her all the time, and never let go of his hand for an instant. “What are you listening for?” she added, seeing that she had committed herself a little. “She wants a clown like you—she hasn’t seen one for some time—to play with. That’s why she is anxious for you to come to the house. And right glad I am that she’ll make a thorough good fool of you. You deserve it; and she can do it—oh! she can, indeed!—as well as most people.”
— Вот твоя мерзкая шляпенка, идем! Фасону даже не умел со вкусом выбрать!.. Это она... это она после давешнего... это с горячки, — бормотала Лизавета Прокофьевна, таща за собою князя и ни на минуту не выпуская его руки, — давеча я за тебя заступилась, сказала вслух, что дурак, потому что не идешь... иначе не написала бы такую бестолковую записку! Неприличную записку! Неприличную благородной, воспитанной, умной, умной девушке!... Гм, — продолжала она, — уж конечно, самой досадно было, что ты не идешь, только не рассчитала, что так к идиоту писать нельзя, потому что буквально примет, как и вышло. Ты чего подслушиваешь? — крикнула она, спохватившись, что проговорилась. — Ей шута надо такого, как ты, давно не видала, вот она зачем тебя просит! И я рада, рада, что она теперь тебя на зубок подымет! Того ты и стоишь. А она умеет, о, как она умеет!...