“I was leading a wild life then. Father said just now that I spent several thousand roubles in seducing young girls. That’s a swinish invention, and there was nothing of the sort. And if there was, I didn’t need money simply for that. With me money is an accessory, the overflow of my heart, the framework. To-day she would be my lady, to-morrow a wench out of the streets in her place. I entertained them both. I threw away money by the handful on music, rioting, and gypsies. Sometimes I gave it to the ladies, too, for they’ll take it greedily, that must be admitted, and be pleased and thankful for it. Ladies used to be fond of me: not all of them, but it happened, it happened. But I always liked side-paths, little dark back-alleys behind the main road—there one finds adventures and surprises, and precious metal in the dirt. I am speaking figuratively, brother. In the town I was in, there were no such back-alleys in the literal sense, but morally there were. If you were like me, you’d know what that means. I loved vice, I loved the ignominy of vice. I loved cruelty; am I not a bug, am I not a noxious insect? In fact a Karamazov! Once we went, a whole lot of us, for a picnic, in seven sledges. It was dark, it was winter, and I began squeezing a girl’s hand, and forced her to kiss me. She was the daughter of an official, a sweet, gentle, submissive creature. She allowed me, she allowed me much in the dark. She thought, poor thing, that I should come next day to make her an offer (I was looked upon as a good match, too). But I didn’t say a word to her for five months. I used to see her in a corner at dances (we were always having dances), her eyes watching me. I saw how they glowed with fire—a fire of gentle indignation. This game only tickled that insect lust I cherished in my soul. Five months later she married an official and left the town, still angry, and still, perhaps, in love with me. Now they live happily. Observe that I told no one. I didn’t boast of it. Though I’m full of low desires, and love what’s low, I’m not dishonorable. You’re blushing; your eyes flashed. Enough of this filth with you. And all this was nothing much—wayside blossoms à la Paul de Kock—though the cruel insect had already grown strong in my soul. I’ve a perfect album of reminiscences, brother. God bless them, the darlings. I tried to break it off without quarreling. And I never gave them away. I never bragged of one of them. But that’s enough. You can’t suppose I brought you here simply to talk of such nonsense. No, I’m going to tell you something more curious; and don’t be surprised that I’m glad to tell you, instead of being ashamed.”
Я там кутил. Давеча отец говорил, что я по нескольку тысяч платил за обольщение девиц. Это свинский фантом, и никогда того не бывало, а что было, то собственно на «это» денег не требовало. У меня деньги — аксессуар, жар души, обстановка. Ныне вот она моя дама, завтра на ее месте уличная девчоночка. И ту и другую веселю, деньги бросаю пригоршнями, музыка, гам, цыганки. Коли надо, и ей даю, потому что берут, берут с азартом, в этом надо признаться, и довольны, и благодарны. Барыньки меня любили, не все, а случалось, случалось; но я всегда переулочки любил, глухие и темные закоулочки, за площадью, — там приключения, там неожиданности, там самородки в грязи. Я, брат, аллегорически говорю. У нас в городишке таких переулков вещественных не было, но нравственные были. Но если бы ты был то, что я, ты понял бы, что эти значат. Любил разврат, любил и срам разврата. Любил жестокость: разве я не клоп, не злое насекомое? Сказано — Карамазов! Раз пикник всем городом был, поехали на семи тройках; в темноте, зимой, в санях, стал я жать одну соседскую девичью ручку и принудил к поцелуям эту девочку, дочку чиновника, бедную, милую, кроткую, безответную. Позволила, многое позволила в темноте. Думала, бедняжка, что я завтра за ней приеду и предложение сделаю (меня ведь, главное, за жениха ценили); а я с ней после того ни слова, пять месяцев ни полслова. Видел, как следили за мной из угла залы, когда, бывало, танцуют (а у нас то и дело что танцуют), ее глазки, видел, как горели огоньком — огоньком кроткого негодования. Забавляла эта игра только мое сладострастие насекомого, которое я в себе кормил. Чрез пять месяцев она за чиновника вышла и уехала... сердясь и всё еще любя, может быть. Теперь они счастливо живут. Заметь, что я никому не сказал, не ославил; я хоть и низок желаниями и низость люблю, но я не бесчестен. Ты краснеешь, у тебя глаза сверкнули. Довольно с тебя этой грязи. И всё это еще только так, цветочки польдекоковские , хотя жестокое насекомое уже росло, уже разрасталось в душе. Тут, брат, целый альбом воспоминаний. Пусть им бог, миленьким, здоровья пошлет. Я, разрывая, любил не ссориться. И никогда не выдавал, никогда ни одну не ославил. Но довольно. Неужели ты думал, что я тебя для этой только дряни зазвал сюда? Нет, я тебе любопытнее вещь расскажу; но не удивляйся, что не стыжусь тебя, а как будто даже и рад.
“You say that because I blushed,” Alyosha said suddenly. “I wasn’t blushing at what you were saying or at what you’ve done. I blushed because I am the same as you are.”
— Это ты оттого, что я покраснел, — вдруг заметил Алеша. — Я не от твоих речей покраснел и не за твои дела, а за то, что я то же самое, что и ты.
“You? Come, that’s going a little too far!”
— Ты-то? Ну, хватил немного далеко.
“No, it’s not too far,” said Alyosha warmly (obviously the idea was not a new one). “The ladder’s the same. I’m at the bottom step, and you’re above, somewhere about the thirteenth. That’s how I see it. But it’s all the same. Absolutely the same in kind. Any one on the bottom step is bound to go up to the top one.”
— Нет, не далеко, — с жаром проговорил Алеша. (Видимо, эта мысль давно уже в нем была). — Всё одни и те же ступеньки. Я на самой низшей, а ты вверху, где-нибудь на тринадцатой. Я так смотрю на это дело, но это всё одно и то же, совершенно однородное. Кто ступил на нижнюю ступеньку, тот всё равно непременно вступит и на верхнюю.
“Then one ought not to step on at all.”
— Стало быть, совсем не вступать?
“Any one who can help it had better not.”
— Кому можно — совсем не вступать.
“But can you?”
— А тебе — можно?
“I think not.”
— Кажется, нет.
“Hush, Alyosha, hush, darling! I could kiss your hand, you touch me so. That rogue Grushenka has an eye for men. She told me once that she’d devour you one day. There, there, I won’t! From this field of corruption fouled by flies, let’s pass to my tragedy, also befouled by flies, that is by every sort of vileness. Although the old man told lies about my seducing innocence, there really was something of the sort in my tragedy, though it was only once, and then it did not come off. The old man who has reproached me with what never happened does not even know of this fact; I never told any one about it. You’re the first, except Ivan, of course—Ivan knows everything. He knew about it long before you. But Ivan’s a tomb.”
— Молчи, Алеша, молчи, милый, хочется мне ручку твою поцеловать, так, из умиления. Эта шельма Грушенька знаток в человеках, она мне говорила однажды, что она когда-нибудь тебя съест. Молчу, молчу! Из мерзостей, с поля, загаженного мухами, перейдем на мою трагедию, тоже на поле, загаженное мухами, то есть всякою низостью. Дело-то ведь в том, что старикашка хоть и соврал об обольщении невинностей, но в сущности, в трагедии моей, это так ведь и было, хотя раз только было, да и то не состоялось. Старик, который меня же корил небылицей, этой-то штуки и не знает: я никому никогда не рассказывал, тебе первому сейчас расскажу, конечно Ивана исключая, Иван всё знает. Раньше тебя давно знает. Но Иван — могила.
“Ivan’s a tomb?”
— Иван — могила?
Alyosha listened with great attention.
Алеша слушал чрезвычайно внимательно.
“I was lieutenant in a line regiment, but still I was under supervision, like a kind of convict. Yet I was awfully well received in the little town. I spent money right and left. I was thought to be rich; I thought so myself. But I must have pleased them in other ways as well. Although they shook their heads over me, they liked me. My colonel, who was an old man, took a sudden dislike to me. He was always down upon me, but I had powerful friends, and, moreover, all the town was on my side, so he couldn’t do me much harm. I was in fault myself for refusing to treat him with proper respect. I was proud. This obstinate old fellow, who was really a very good sort, kind-hearted and hospitable, had had two wives, both dead. His first wife, who was of a humble family, left a daughter as unpretentious as herself. She was a young woman of four and twenty when I was there, and was living with her father and an aunt, her mother’s sister. The aunt was simple and illiterate; the niece was simple but lively. I like to say nice things about people. I never knew a woman of more charming character than Agafya—fancy, her name was Agafya Ivanovna! And she wasn’t bad-looking either, in the Russian style: tall, stout, with a full figure, and beautiful eyes, though a rather coarse face. She had not married, although she had had two suitors. She refused them, but was as cheerful as ever. I was intimate with her, not in ‘that’ way, it was pure friendship. I have often been friendly with women quite innocently. I used to talk to her with shocking frankness, and she only laughed. Many women like such freedom, and she was a girl too, which made it very amusing. Another thing, one could never think of her as a young lady. She and her aunt lived in her father’s house with a sort of voluntary humility, not putting themselves on an equality with other people. She was a general favorite, and of use to every one, for she was a clever dressmaker. She had a talent for it. She gave her services freely without asking for payment, but if any one offered her payment, she didn’t refuse. The colonel, of course, was a very different matter. He was one of the chief personages in the district. He kept open house, entertained the whole town, gave suppers and dances. At the time I arrived and joined the battalion, all the town was talking of the expected return of the colonel’s second daughter, a great beauty, who had just left a fashionable school in the capital. This second daughter is Katerina Ivanovna, and she was the child of the second wife, who belonged to a distinguished general’s family; although, as I learnt on good authority, she too brought the colonel no money. She had connections, and that was all. There may have been expectations, but they had come to nothing.
— Я ведь в этом баталионе, в линейном, хоть и прапорщиком состоял , но всё равно как бы под надзором, вроде как ссыльный какой. А городишко принимал меня страшно хорошо. Денег я бросал много, верили, что я богат, я и сам тому верил. А впрочем, чем-то и другим я им, должно быть, угодил. Хоть и головами покивали, а, право, любили. Мой подполковник, старик уже, невзлюбил меня вдруг. Придирался ко мне; да рука у меня была, к тому же весь город за меня стоял, придраться нельзя было очень-то. Виноват был я и сам, сам нарочно почтения не отдавал надлежащего. Гордился. У этого старого упрямца, недурного очень человека и добродушнейшего хлебосола, были когда-то две жены, обе померли. Одна, первая, была из каких-то простых и оставила ему дочь, тоже простую. Была уже при мне девою лет двадцати четырех и жила с отцом вместе с теткой, сестрой покойной матери. Тетка — бессловесная простота, а племянница, старшая дочь подполковника,— бойкая простота. Люблю, вспоминая, хорошее слово сказать: никогда-то, голубчик, я прелестнее характера женского не знал, как этой девицы, Агафьей звали ее, представь себе, Агафьей Ивановной. Да и недурна она вовсе была, в русском вкусе — высокая, дебелая, полнотелая, с глазами прекрасными, лицо, положим, грубоватое. Не выходила замуж, хотя двое сватались, отказала и веселости не теряла. Сошелся я с ней — не этаким образом, нет, тут было чисто, а так, по-дружески. Я ведь часто с женщинами сходился совершенно безгрешно, по-дружески. Болтаю с ней такие откровенные вещи, что ух! — а она только смеется. Многие женщины откровенности любят, заметь себе, а она к тому же была девушка, что очень меня веселило. И вот еще что: никак бы ее барышней нельзя было назвать. Жили они у отца с теткой, как-то добровольно принижая себя, со всем другим обществом не равняясь. Ее все любили и нуждались в ней, потому что портниха была знатная: был талант, денег за услуги не требовала, делала из любезности, но когда дарили — не отказывалась принять. Подполковник же, тот — куда! Подполковник был одно из самых первых лиц по нашему месту. Жил широко, принимал весь город, ужины, танцы. Когда я приехал и в баталион поступил, заговорили во всем городишке, что вскоре пожалует к нам, из столицы, вторая дочь подполковника, раскрасавица из красавиц, а теперь только что-де вышла из аристократического столичного одного института. Эта вторая дочь — вот эта самая Катерина Ивановна и есть, и уже от второй жены подполковника. А вторая эта жена, уже покойница, была из знатного, какого-то большого генеральского дома, хотя, впрочем, как мне достоверно известно, денег подполковнику тоже никаких не принесла. Значит, была с родней, да и только, разве там какие надежды, а в наличности ничего.
“Yet, when the young lady came from boarding-school on a visit, the whole town revived. Our most distinguished ladies—two ‘Excellencies’ and a colonel’s wife—and all the rest following their lead, at once took her up and gave entertainments in her honor. She was the belle of the balls and picnics, and they got up tableaux vivants in aid of distressed governesses. I took no notice, I went on as wildly as before, and one of my exploits at the time set all the town talking. I saw her eyes taking my measure one evening at the battery commander’s, but I didn’t go up to her, as though I disdained her acquaintance. I did go up and speak to her at an evening party not long after. She scarcely looked at me, and compressed her lips scornfully. ‘Wait a bit. I’ll have my revenge,’ thought I. I behaved like an awful fool on many occasions at that time, and I was conscious of it myself. What made it worse was that I felt that ‘Katenka’ was not an innocent boarding-school miss, but a person of character, proud and really high-principled; above all, she had education and intellect, and I had neither. You think I meant to make her an offer? No, I simply wanted to revenge myself, because I was such a hero and she didn’t seem to feel it.
И однако, когда приехала институтка (погостить, а не навсегда), весь городишко у нас точно обновился, самые знатные наши дамы — две превосходительные, одна полковница, да и все, все за ними, тотчас же приняли участие, расхватали ее, веселить начали, царица балов, пикников, живые картины состряпали в пользу каких-то гувернанток. Я молчу, я кучу, я одну штуку именно тогда удрал такую, что весь город тогда загалдел. Вижу, она меня раз обмерила взглядом, у батарейного командира это было, да я тогда не подошел: пренебрегаю, дескать, знакомиться. Подошел я к ней уже несколько спустя, тоже на вечере, заговорил, еле поглядела, презрительные губки сложила, а, думаю, подожди, отмщу! Бурбон я был ужаснейший в большинстве тогдашних случаев, и сам это чувствовал. Главное, то чувствовал, что «Катенька» не то чтобы невинная институтка такая, а особа с характером, гордая и в самом деле добродетельная, а пуще всего с умом и образованием, а у меня ни того, ни другого. Ты думаешь, я предложение хотел сделать? Нимало, просто отмстить хотел за то, что я такой молодец, а она не чувствует.
“Meanwhile, I spent my time in drink and riot, till the lieutenant-colonel put me under arrest for three days. Just at that time father sent me six thousand roubles in return for my sending him a deed giving up all claims upon him—settling our accounts, so to speak, and saying that I wouldn’t expect anything more. I didn’t understand a word of it at the time. Until I came here, Alyosha, till the last few days, indeed, perhaps even now, I haven’t been able to make head or tail of my money affairs with father. But never mind that, we’ll talk of it later.
А пока кутеж и погром. Меня наконец подполковник на три дня под арест посадил. Вот к этому-то времени как раз отец мне шесть тысяч прислал, после того как я послал ему форменное отречение от всех и вся, то есть мы, дескать, «в расчете», и требовать больше ничего не буду. Не понимал я тогда ничего: я, брат, до самого сюда приезда, и даже до самых последних теперешних дней, и даже, может быть, до сегодня, не понимал ничего об этих всех наших с отцом денежных пререканиях. Но это к черту, это потом.
“Just as I received the money, I got a letter from a friend telling me something that interested me immensely. The authorities, I learnt, were dissatisfied with our lieutenant-colonel. He was suspected of irregularities; in fact, his enemies were preparing a surprise for him. And then the commander of the division arrived, and kicked up the devil of a shindy. Shortly afterwards he was ordered to retire. I won’t tell you how it all happened. He had enemies certainly. Suddenly there was a marked coolness in the town towards him and all his family. His friends all turned their backs on him. Then I took my first step. I met Agafya Ivanovna, with whom I’d always kept up a friendship, and said, ‘Do you know there’s a deficit of 4,500 roubles of government money in your father’s accounts?’ “‘What do you mean? What makes you say so? The general was here not long ago, and everything was all right.’ “‘Then it was, but now it isn’t.’ “She was terribly scared. “‘Don’t frighten me!’ she said. ‘Who told you so?’
А тогда, получив эти шесть, узнал я вдруг заведомо по одному письмецу от приятеля про одну любопытнейшую вещь для себя, именно что подполковником нашим недовольны, что подозревают его не в порядке, одним словом, что враги его готовят ему закуску. И впрямь приехал начальник дивизии и распек на чем свет стоит. Затем немного спустя велено в отставку подать. Я тебе рассказывать не буду, как это всё вышло в подробности, были у него враги действительно, только вдруг в городе чрезмерное охлаждение к нему и ко всей фамилии, все вдруг точно отхлынули. Вот и вышла тогда первая моя штука: встречаю я Агафью Ивановну, с которой всегда дружбу хранил, и говорю: «А ведь у папаши казенных-то денег четырех тысяч пятисот рублей нет». — «Что вы это, почему говорите? Недавно генерал был, все налицо были...» — «Тогда были, а теперь нет».
“‘Don’t be uneasy,’ I said, ‘I won’t tell any one. You know I’m as silent as the tomb. I only wanted, in view of “possibilities,” to add, that when they demand that 4,500 roubles from your father, and he can’t produce it, he’ll be tried, and made to serve as a common soldier in his old age, unless you like to send me your young lady secretly. I’ve just had money paid me. I’ll give her four thousand, if you like, and keep the secret religiously.’ “‘Ah, you scoundrel!’—that’s what she said. ‘You wicked scoundrel! How dare you!’
Испугалась ужасно: «Не пугайте, пожалуйста, от кого вы слышали?» — «Не беспокойтесь, говорю, никому не скажу, а вы знаете, что я на сей счет могила, а вот что хотел я вам только на сей счет тоже в виде, так сказать, „всякого случая“ присовокупить: когда потребуют у папаши четыре-то тысячки пятьсот, а у него не окажется, так чем под суд-то, а потом в солдаты на старости лет угодить, пришлите мне тогда лучше вашу институтку секретно, мне как раз деньги выслали, я ей четыре-то тысячки, пожалуй, и отвалю и в святости секрет сохраню».— «Ах, какой вы, говорит, подлец (так и сказала)! какой вы злой, говорит, подлец! Да как вы смеете!»
“She went away furiously indignant, while I shouted after her once more that the secret should be kept sacred. Those two simple creatures, Agafya and her aunt, I may as well say at once, behaved like perfect angels all through this business. They genuinely adored their ‘Katya,’ thought her far above them, and waited on her, hand and foot. But Agafya told her of our conversation. I found that out afterwards. She didn’t keep it back, and of course that was all I wanted.
Ушла в негодовании страшном, а я ей вслед еще раз крикнул, что секрет сохранен будет свято и нерушимо. Эти обе бабы, то есть Агафья и тетка ее, скажу вперед, оказались во всей этой истории чистыми ангелами, а сестру эту, гордячку, Катю, воистину обожали, принижали себя пред нею, горничными ее были... Только Агафья эту штуку, то есть разговор-то наш, ей тогда и передай. Я это потом всё как пять пальцев узнал. Не скрыла, ну а мне, разумеется, того было и надо.
“Suddenly the new major arrived to take command of the battalion. The old lieutenant-colonel was taken ill at once, couldn’t leave his room for two days, and didn’t hand over the government money. Dr. Kravchenko declared that he really was ill. But I knew for a fact, and had known for a long time, that for the last four years the money had never been in his hands except when the Commander made his visits of inspection. He used to lend it to a trustworthy person, a merchant of our town called Trifonov, an old widower, with a big beard and gold-rimmed spectacles. He used to go to the fair, do a profitable business with the money, and return the whole sum to the colonel, bringing with it a present from the fair, as well as interest on the loan. But this time (I heard all about it quite by chance from Trifonov’s son and heir, a driveling youth and one of the most vicious in the world)—this time, I say, Trifonov brought nothing back from the fair. The lieutenant-colonel flew to him. ‘I’ve never received any money from you, and couldn’t possibly have received any.’ That was all the answer he got. So now our lieutenant-colonel is confined to the house, with a towel round his head, while they’re all three busy putting ice on it. All at once an orderly arrives on the scene with the book and the order to ‘hand over the battalion money immediately, within two hours.’ He signed the book (I saw the signature in the book afterwards), stood up, saying he would put on his uniform, ran to his bedroom, loaded his double-barreled gun with a service bullet, took the boot off his right foot, fixed the gun against his chest, and began feeling for the trigger with his foot. But Agafya, remembering what I had told her, had her suspicions. She stole up and peeped into the room just in time. She rushed in, flung herself upon him from behind, threw her arms round him, and the gun went off, hit the ceiling, but hurt no one. The others ran in, took away the gun, and held him by the arms. I heard all about this afterwards. I was at home, it was getting dusk, and I was just preparing to go out. I had dressed, brushed my hair, scented my handkerchief, and taken up my cap, when suddenly the door opened, and facing me in the room stood Katerina Ivanovna.
Вдруг приезжает новый майор принимать баталион. Принимает. Старый подполковник вдруг заболевает, двинуться не может, двое суток дома сидит, суммы казенной не сдает. Доктор наш Кравченко уверял, что действительно болен был. Только я вот что досконально знал по секрету и даже давно: что сумма, когда отсмотрит ее начальство, каждый раз после того, и это уже года четыре сряду, исчезала на время. Ссужал ее подполковник вернейшему одному человеку, купцу нашему, старому вдовцу, Трифонову, бородачу в золотых очках. Тот съездит на ярмарку, сделает какой надо ему там оборот и возвращает тотчас подполковнику деньги в целости, а с тем вместе привозит с ярмарки гостинцу, а с гостинцами и процентики. Только в этот раз (я тогда узнал всё это совершенно случайно от подростка, слюнявого сынишки Трифонова, сына и наследника, развратнейшего мальчишки, какого свет производил), в этот раз, говорю, Трифонов, возвратясь с ярмарки, ничего не возвратил. Подполковник бросился к нему: «Никогда я от вас ничего не получал, да и получать не мог» — вот ответ. Ну, так и сидит наш подполковник дома, голову себе обвязал полотенцем, ему они все три льду к темени прикладывают; вдруг вестовой с книгою и с приказом: «Сдать казенную сумму, тотчас же, немедленно, через два часа». Он расписался, я эту подпись в книге потом видел, — встал, сказал, что одеваться в мундир идет, прибежал в свою спальню, взял двухствольное охотничье свое ружье, зарядил, вкатил солдатскую пулю, снял с правой ноги сапог, ружье упер в грудь, а ногой стал курок искать. А Агафья уже подозревала, мои тогдашние слова запомнила, подкралась и во-время подсмотрела: ворвалась, бросилась на него сзади, обняла, ружье выстрелило вверх в потолок; никого не ранило; вбежали остальные, схватили его, отняли ружье, за руки держат... Всё это я потом узнал до черты. Сидел я тогда дома, были сумерки, и только что хотел выходить, оделся, причесался, платок надушил, фуражку взял, как вдруг отворяется дверь и — предо мною, у меня на квартире, Катерина Ивановна.
“It’s strange how things happen sometimes. No one had seen her in the street, so that no one knew of it in the town. I lodged with two decrepit old ladies, who looked after me. They were most obliging old things, ready to do anything for me, and at my request were as silent afterwards as two cast-iron posts. Of course I grasped the position at once. She walked in and looked straight at me, her dark eyes determined, even defiant, but on her lips and round her mouth I saw uncertainty.
Бывают же странности: никто-то не заметил тогда на улице, как она ко мне прошла, так что в городе так это и кануло. Я же нанимал квартиру у двух чиновниц, древнейших старух, они мне и прислуживали, бабы почтительные, слушались меня во всем и по моему приказу замолчали потом обе, как чугунные тумбы. Конечно, я всё тотчас понял. Она вошла и прямо глядит на меня, темные глаза смотрят решительно, дерзко даже, но в губах и около губ, вижу, есть нерешительность.
“‘My sister told me,’ she began, ‘that you would give me 4,500 roubles if I came to you for it—myself. I have come ... give me the money!’ “She couldn’t keep it up. She was breathless, frightened, her voice failed her, and the corners of her mouth and the lines round it quivered. Alyosha, are you listening, or are you asleep?”
— Мне сестра сказала, что вы дадите четыре тысячи пятьсот рублей, если я приду за ними... к вам сама. Я пришла... дайте деньги!.. — не выдержала, задохлась, испугалась, голос пресекся, а концы губ и линии около губ задрожали. — Алешка, слушаешь или спишь?
“Mitya, I know you will tell the whole truth,” said Alyosha in agitation.
— Митя, я знаю, что ты всю правду скажешь, — произнес в волнении Алеша.
“I am telling it. If I tell the whole truth just as it happened I shan’t spare myself. My first idea was a—Karamazov one. Once I was bitten by a centipede, brother, and laid up a fortnight with fever from it. Well, I felt a centipede biting at my heart then—a noxious insect, you understand? I looked her up and down. You’ve seen her? She’s a beauty. But she was beautiful in another way then. At that moment she was beautiful because she was noble, and I was a scoundrel; she in all the grandeur of her generosity and sacrifice for her father, and I—a bug! And, scoundrel as I was, she was altogether at my mercy, body and soul. She was hemmed in. I tell you frankly, that thought, that venomous thought, so possessed my heart that it almost swooned with suspense. It seemed as if there could be no resisting it; as though I should act like a bug, like a venomous spider, without a spark of pity. I could scarcely breathe. Understand, I should have gone next day to ask for her hand, so that it might end honorably, so to speak, and that nobody would or could know. For though I’m a man of base desires, I’m honest. And at that very second some voice seemed to whisper in my ear, ‘But when you come to-morrow to make your proposal, that girl won’t even see you; she’ll order her coachman to kick you out of the yard. “Publish it through all the town,” she would say, “I’m not afraid of you.”’ I looked at the young lady, my voice had not deceived me. That is how it would be, not a doubt of it. I could see from her face now that I should be turned out of the house. My spite was roused. I longed to play her the nastiest swinish cad’s trick: to look at her with a sneer, and on the spot where she stood before me to stun her with a tone of voice that only a shopman could use.
— Ее самую и скажу. Если всю правду, то вот как было, себя не пощажу. Первая мысль была — карамазовская. Раз, брат, меня фаланга укусила, я две недели от нее в жару пролежал; ну так вот и теперь вдруг за сердце, слышу, укусила фаланга, злое-то насекомое, понимаешь? Обмерил я ее глазом. Видел ты ее? Ведь красавица. Да не тем она красива тогда была. Красива была она тем в ту минуту, что она благородная, а я подлец, что она в величии своего великодушия и жертвы своей за отца, а я клоп. И вот от меня, клопа и подлеца, она вся зависит, вся, вся кругом, и с душой и с телом. Очерчена. Я тебе прямо скажу: эта мысль, мысль фаланги, до такой степени захватила мне сердце, что оно чуть не истекло от одного томления. Казалось бы, и борьбы не могло уже быть никакой: именно бы поступить как клопу, как злому тарантулу, безо всякого сожаления... Пересекло у меня дух даже. Слушай: ведь я, разумеется, завтра же приехал бы руки просить, чтобы всё это благороднейшим, так сказать, образом завершить и чтобы никто, стало быть, этого не знал и не мог бы знать. Потому что ведь я человек хоть и низких желаний, но честный. И вот вдруг мне тогда в ту же секунду кто-то и шепни на ухо: «Да ведь завтра-то этакая, как приедешь с предложением руки, и не выйдет к тебе, а велит кучеру со двора тебя вытолкать. Ославляй, дескать, по всему городу, не боюсь тебя!» Взглянул я на девицу, не соврал мой голос: так конечно, так оно и будет. Меня выгонят в шею, по теперешнему лицу уже судить можно. Закипела во мне злость, захотелось подлейшую, поросячью, купеческую штучку выкинуть: поглядеть это на нее с насмешкой, и тут же, пока стоит перед тобой, и огорошить ее с интонацией, с какою только купчик умеет сказать:
“‘Four thousand! What do you mean? I was joking. You’ve been counting your chickens too easily, madam. Two hundred, if you like, with all my heart. But four thousand is not a sum to throw away on such frivolity. You’ve put yourself out to no purpose.’
— Это четыре-то тысячи! Да я пошутил-с, что вы это? Слишком легковерно, сударыня, сосчитали. Сотенки две я, пожалуй, с моим даже удовольствием и охотою, а четыре тысячи — это деньги не такие, барышня, чтоб их на такое легкомыслие кидать. Обеспокоить себя напрасно изволили.
“I should have lost the game, of course. She’d have run away. But it would have been an infernal revenge. It would have been worth it all. I’d have howled with regret all the rest of my life, only to have played that trick. Would you believe it, it has never happened to me with any other woman, not one, to look at her at such a moment with hatred. But, on my oath, I looked at her for three seconds, or five perhaps, with fearful hatred—that hate which is only a hair’s-breadth from love, from the maddest love!
Видишь, я бы, конечно, всё потерял, она бы убежала, но зато инфернально, мстительно вышло бы, всего остального стоило бы. Выл бы потом всю жизнь от раскаяния, но только чтобы теперь эту штучку отмочить! Веришь ли, никогда этого у меня ни с какой не бывало, ни с единою женщиной, чтобы в этакую минуту я на нее глядел с ненавистью, — и вот крест кладу: я на эту глядел тогда секунды три или пять со страшною ненавистью, — с тою самою ненавистью, от которой до любви, до безумнейшей любви — один волосок!
“I went to the window, put my forehead against the frozen pane, and I remember the ice burnt my forehead like fire. I did not keep her long, don’t be afraid. I turned round, went up to the table, opened the drawer and took out a banknote for five thousand roubles (it was lying in a French dictionary). Then I showed it her in silence, folded it, handed it to her, opened the door into the passage, and, stepping back, made her a deep bow, a most respectful, a most impressive bow, believe me! She shuddered all over, gazed at me for a second, turned horribly pale—white as a sheet, in fact—and all at once, not impetuously but softly, gently, bowed down to my feet—not a boarding-school curtsey, but a Russian bow, with her forehead to the floor. She jumped up and ran away. I was wearing my sword. I drew it and nearly stabbed myself with it on the spot; why, I don’t know. It would have been frightfully stupid, of course. I suppose it was from delight. Can you understand that one might kill oneself from delight? But I didn’t stab myself. I only kissed my sword and put it back in the scabbard—which there was no need to have told you, by the way. And I fancy that in telling you about my inner conflict I have laid it on rather thick to glorify myself. But let it pass, and to hell with all who pry into the human heart! Well, so much for that ‘adventure’ with Katerina Ivanovna. So now Ivan knows of it, and you—no one else.”
Я подошел к окну, приложил лоб к мерзлому стеклу и помню, что мне лоб обожгло льдом, как огнем. Долго не задержал, не беспокойся, обернулся, подошел к столу, отворил ящик и достал пятитысячный пятипроцентный безыменный билет (в лексиконе французском лежал у меня). Затем молча ей показал, сложил, отдал, сам отворил ей дверь в сени и, отступя шаг, поклонился ей в пояс почтительнейшим, проникновеннейшим поклоном, верь тому! Она вся вздрогнула, посмотрела пристально секунду, страшно побледнела, ну как скатерть, и вдруг, тоже ни слова не говоря, не с порывом, а мягко так, глубоко, тихо, склонилась вся и прямо мне в ноги — лбом до земли, не по-институтски, по-русски! Вскочила и побежала. Когда она выбежала, я был при шпаге; я вынул шпагу и хотел было тут же заколоть себя, для чего — не знаю, глупость была страшная, конечно, но, должно быть, от восторга. Понимаешь ли ты, что от иного восторга можно убить себя; но я не закололся, а только поцеловал шпагу и вложил ее опять в ножны, — о чем, впрочем, мог бы тебе и не упоминать. И даже, кажется, я сейчас-то, рассказывая обо всех борьбах, немножко размазал, чтобы себя похвалить. Но пусть, пусть так и будет, и черт дери всех шпионов сердца человеческого! Вот весь мой этот бывший «случай» с Катериной Ивановной. Теперь, значит, брат Иван о нем знает да ты — и только!
Dmitri got up, took a step or two in his excitement, pulled out his handkerchief and mopped his forehead, then sat down again, not in the same place as before, but on the opposite side, so that Alyosha had to turn quite round to face him.
Дмитрий Федорович встал, в волнении шагнул шаг и другой, вынул платок, обтер со лба пот, затем сел опять, но не на то место, где прежде сидел, а на другое, на скамью напротив, у другой стены, так что Алеша должен был совсем к нему повернуться.