“Thank goodness he did not ask me about Grushenka,” thought Alyosha, as he left his father’s house and turned towards Madame Hohlakov’s, “or I might have to tell him of my meeting with Grushenka yesterday.”
«Слава богу, что он меня про Грушеньку не спросил, — подумал в свою очередь Алеша, выходя от отца и направляясь в дом госпожи Хохлаковой, — а то бы пришлось, пожалуй, про вчерашнюю встречу с Грушенькой рассказать».
Alyosha felt painfully that since yesterday both combatants had renewed their energies, and that their hearts had grown hard again. “Father is spiteful and angry, he’s made some plan and will stick to it. And what of Dmitri? He too will be harder than yesterday, he too must be spiteful and angry, and he too, no doubt, has made some plan. Oh, I must succeed in finding him to-day, whatever happens.”
Алеша больно почувствовал, что за ночь бойцы собрались с новыми силами, а сердце их с наступившим днем опять окаменело: «Отец раздражен и зол, он выдумал что-то и стал на том; а что Дмитрий? Тот тоже за ночь укрепился, тоже, надо быть, раздражен и зол, и тоже что-нибудь, конечно, надумал... О, непременно надо сегодня его успеть разыскать во что бы ни стало...»
But Alyosha had not long to meditate. An incident occurred on the road, which, though apparently of little consequence, made a great impression on him. Just after he had crossed the square and turned the corner coming out into Mihailovsky Street, which is divided by a small ditch from the High Street (our whole town is intersected by ditches), he saw a group of schoolboys between the ages of nine and twelve, at the bridge. They were going home from school, some with their bags on their shoulders, others with leather satchels slung across them, some in short jackets, others in little overcoats. Some even had those high boots with creases round the ankles, such as little boys spoilt by rich fathers love to wear. The whole group was talking eagerly about something, apparently holding a council. Alyosha had never from his Moscow days been able to pass children without taking notice of them, and although he was particularly fond of children of three or thereabout, he liked schoolboys of ten and eleven too. And so, anxious as he was to-day, he wanted at once to turn aside to talk to them. He looked into their excited rosy faces, and noticed at once that all the boys had stones in their hands. Behind the ditch some thirty paces away, there was another schoolboy standing by a fence. He too had a satchel at his side. He was about ten years old, pale, delicate-looking and with sparkling black eyes. He kept an attentive and anxious watch on the other six, obviously his schoolfellows with whom he had just come out of school, but with whom he had evidently had a feud.
Но Алеше не удалось долго думать: с ним вдруг случилось дорогой одно происшествие, на вид хоть и не очень важное, но сильно его поразившее. Как только он прошел площадь и свернул в переулок, чтобы выйти в Михайловскую улицу, параллельную Большой, но отделявшуюся от нее лишь канавкой (весь город наш пронизан канавками), он увидел внизу пред мостиком маленькую кучку школьников, всё малолетних деток, от девяти до двенадцати лет, не больше. Они расходились по домам из класса со своими ранчиками за плечами, другие с кожаными мешочками на ремнях через плечо, одни в курточках, другие в пальтишках, а иные и в высоких сапогах со складками на голенищах, в каких особенно любят щеголять маленькие детки, которых балуют зажиточные отцы. Вся группа оживленно о чем-то толковала, по-видимому совещалась. Алеша никогда не мог безучастно проходить мимо ребяток, в Москве тоже это бывало с ним, и хоть он больше всего любил трехлетних детей или около того, но и школьники лет десяти, одиннадцати ему очень нравились. А потому как ни озабочен он был теперь, но ему вдруг захотелось свернуть к ним и вступить в разговор. Подходя, он вглядывался в их румяные, оживленные личики и вдруг увидал, что у всех мальчиков было в руках по камню, у других так по два. За канавкой же, примерно шагах в тридцати от группы, стоял у забора и еще мальчик, тоже школьник, тоже с мешочком на боку, по росту лет десяти, не больше, или даже меньше того, — бледненький, болезненный и со сверкавшими черными глазками. Он внимательно и пытливо наблюдал группу шести школьников, очевидно его же товарищей, с ним же вышедших сейчас из школы, но с которыми он, видимо, был во вражде.
Alyosha went up and, addressing a fair, curly-headed, rosy boy in a black jacket, observed:
Алеша подошел и, обратясь к одному курчавому, белокурому, румяному мальчику в черной курточке, заметил, оглядев его:
“When I used to wear a satchel like yours, I always used to carry it on my left side, so as to have my right hand free, but you’ve got yours on your right side. So it will be awkward for you to get at it.”
— Когда я носил вот такой, как у вас, мешочек, так у нас носили на левом боку, чтобы правою рукой тотчас достать; а у вас ваш мешок на правом боку, вам неловко доставать.
Alyosha had no art or premeditation in beginning with this practical remark. But it is the only way for a grown-up person to get at once into confidential relations with a child, or still more with a group of children. One must begin in a serious, businesslike way so as to be on a perfectly equal footing. Alyosha understood it by instinct.
Алеша безо всякой предумышленной хитрости начал прямо с этого делового замечания , а между тем взрослому и нельзя начинать иначе, если надо войти прямо в доверенность ребенка и особенно целой группы детей. Надо именно начинать серьезно и деловито и так, чтобы было совсем на равной ноге; Алеша понимал это инстинктом.
“But he is left-handed,” another, a fine healthy-looking boy of eleven, answered promptly. All the others stared at Alyosha.
— Да он левша, — ответил тотчас же другой мальчик, молодцеватый и здоровый, лет одиннадцати. Все остальные пять мальчиков уперлись глазами в Алешу.
“He even throws stones with his left hand,” observed a third.
— Он и камни левшой бросает, — заметил третий мальчик.
At that instant a stone flew into the group, but only just grazed the left-handed boy, though it was well and vigorously thrown by the boy standing the other side of the ditch.
В это мгновение в группу как раз влетел камень, задел слегка мальчика-левшу, но пролетел мимо, хотя пущен был ловко и энергически. Пустил же его мальчик за канавкой.
“Give it him, hit him back, Smurov,” they all shouted. But Smurov, the left-handed boy, needed no telling, and at once revenged himself; he threw a stone, but it missed the boy and hit the ground. The boy the other side of the ditch, the pocket of whose coat was visibly bulging with stones, flung another stone at the group; this time it flew straight at Alyosha and hit him painfully on the shoulder.
— Лупи его, сажай в него, Смуров! — закричали все. Но Смуров (левша) и без того не заставил ждать себя и тотчас отплатил: он бросил камнем в мальчика за канавкой, но неудачно: камень ударился в землю. Мальчик за канавкой тотчас же пустил еще в группу камень, на этот раз прямо в Алешу, и довольно больно ударил его в плечо. У мальчишки за канавкой весь карман был полон заготовленными камнями. Это видно было за тридцать шагов по отдувшимся карманам его пальтишка.
“He aimed it at you, he meant it for you. You are Karamazov, Karamazov!” the boys shouted, laughing. “Come, all throw at him at once!” and six stones flew at the boy. One struck the boy on the head and he fell down, but at once leapt up and began ferociously returning their fire. Both sides threw stones incessantly. Many of the group had their pockets full too.
— Это он в вас, в вас, он нарочно в вас метил. Ведь вы Карамазов, Карамазов? — закричали хохоча мальчики. — Ну, все разом в него, пали! И шесть камней разом вылетели из группы. Один угодил мальчику в голову, и тот упал, но мигом вскочил и с остервенением начал отвечать в группу камнями. С обеих сторон началась непрерывная перестрелка, у многих в группе тоже оказались в кармане заготовленные камни.
“What are you about! Aren’t you ashamed? Six against one! Why, you’ll kill him,” cried Alyosha.
— Что вы это! Не стыдно ли, господа! Шестеро на одного, да вы убьете его! — закричал Алеша.
He ran forward and met the flying stones to screen the solitary boy. Three or four ceased throwing for a minute.
Он выскочил и стал навстречу летящим камням, чтобы загородить собою мальчика за канавкой. Трое или четверо на минутку унялись.
“He began first!” cried a boy in a red shirt in an angry childish voice. “He is a beast, he stabbed Krassotkin in class the other day with a penknife. It bled. Krassotkin wouldn’t tell tales, but he must be thrashed.”
— Он сам первый начал! — закричал мальчик в красной рубашке раздраженным детским голоском, — он подлец, он давеча в классе Красоткина перочинным ножиком пырнул, кровь потекла. Красоткин только фискалить не хотел, а этого надо избить...
“But what for? I suppose you tease him.”
— Да за что? Вы, верно, сами его дразните?
“There, he sent a stone in your back again, he knows you,” cried the children. “It’s you he is throwing at now, not us. Come, all of you, at him again, don’t miss, Smurov!” and again a fire of stones, and a very vicious one, began. The boy the other side of the ditch was hit in the chest; he screamed, began to cry and ran away uphill towards Mihailovsky Street. They all shouted: “Aha, he is funking, he is running away. Wisp of tow!”
— А вот он опять вам камень в спину прислал. Он вас знает, — закричали дети. — Это он в вас теперь кидает, а не в нас. Ну все, опять в него, не промахивайся, Смуров! И опять началась перестрелка, на этот раз очень злая. Мальчику за канавкой ударило камнем в грудь; он вскрикнул, заплакал и побежал вверх в гору, на Михайловскую улицу. В группе загалдели: «Ага, струсил, бежал, мочалка!»
“You don’t know what a beast he is, Karamazov, killing is too good for him,” said the boy in the jacket, with flashing eyes. He seemed to be the eldest.
— Вы еще не знаете, Карамазов, какой он подлый, его убить мало, — повторил мальчик в курточке, с горящими глазенками, старше всех по-видимому. — А какой он? — спросил Алеша.
“What’s wrong with him?” asked Alyosha, “is he a tell-tale or what?”
— Фискал, что ли?
The boys looked at one another as though derisively.
Мальчики переглянулись как будто с усмешкой.
“Are you going that way, to Mihailovsky?” the same boy went on. “Catch him up.... You see he’s stopped again, he is waiting and looking at you.”
— Вы туда же идете, в Михайловскую? — продолжал тот же мальчик.— Так вот догоните-ка его... Вон видите, он остановился опять, ждет и на вас глядит.
“He is looking at you,” the other boys chimed in.
— На вас глядит, на вас глядит! — подхватили мальчики.
“You ask him, does he like a disheveled wisp of tow. Do you hear, ask him that!”
— Так вот и спросите его, любит ли он банную мочалку, растрепанную. Слышите, так и спросите.
There was a general burst of laughter. Alyosha looked at them, and they at him.
Раздался общий хохот. Алеша смотрел на них, а они на него.
“Don’t go near him, he’ll hurt you,” cried Smurov in a warning voice.
— Не ходите, он вас зашибет, — закричал предупредительно Смуров.
“I shan’t ask him about the wisp of tow, for I expect you tease him with that question somehow. But I’ll find out from him why you hate him so.”
— Господа, я его спрашивать с мочалке не буду, потому что вы, верно, его этим как-нибудь дразните, но я узнаю от него, за что вы его так ненавидите...
“Find out then, find out,” cried the boys, laughing.
— Узнайте-ка, узнайте-ка,— засмеялись мальчики.
Alyosha crossed the bridge and walked uphill by the fence, straight towards the boy.
Алеша перешел мостик и пошел в горку мимо забора прямо к опальному мальчику.
“You’d better look out,” the boys called after him; “he won’t be afraid of you. He will stab you in a minute, on the sly, as he did Krassotkin.”
— Смотрите,— кричали ему вслед предупредительно, — он вас не побоится, он вдруг пырнет, исподтишка... как Красоткина.
The boy waited for him without budging. Coming up to him, Alyosha saw facing him a child of about nine years old. He was an undersized weakly boy with a thin pale face, with large dark eyes that gazed at him vindictively. He was dressed in a rather shabby old overcoat, which he had monstrously outgrown. His bare arms stuck out beyond his sleeves. There was a large patch on the right knee of his trousers, and in his right boot just at the toe there was a big hole in the leather, carefully blackened with ink. Both the pockets of his great-coat were weighed down with stones. Alyosha stopped two steps in front of him, looking inquiringly at him. The boy, seeing at once from Alyosha’s eyes that he wouldn’t beat him, became less defiant, and addressed him first.
Мальчик ждал его, не двигаясь с места. Подойдя совсем, Алеша увидел пред собою ребенка не более девяти лет от роду, из слабых и малорослых, с бледненьким худеньким продолговатым личиком, с большими темными и злобно смотревшими на него глазами. Одет он был в довольно ветхий старенький пальтишко, из которого уродливо вырос. Голые руки торчали из рукавов. На правом коленке панталон была большая заплатка, а на правом сапоге, на носке, где большой палец, большая дырка, видно, что сильно замазанная чернилами. В оба отдувшиеся кармашка его пальто были набраны камни. Алеша остановился пред ним в двух шагах, вопросительно смотря на него. Мальчик, догадавшись тотчас по глазам Алеши, что тот его бить не хочет, тоже спустил куражу и сам даже заговорил.
“I am alone, and there are six of them. I’ll beat them all, alone!” he said suddenly, with flashing eyes.
— Я один, а их шесть... Я их всех перебью один, — сказал он вдруг, сверкнув главами.
“I think one of the stones must have hurt you badly,” observed Alyosha.
— Вас один камень, должно быть, очень больно ударил, — заметил Алеша.
“But I hit Smurov on the head!” cried the boy.
— А я Смурову в голову попал! — вскрикнул мальчик.
“They told me that you know me, and that you threw a stone at me on purpose,” said Alyosha.
— Они мне там сказали, что вы меня знаете и за что-то в меня камнем бросили? — спросил Алеша.
The boy looked darkly at him.
Мальчик мрачно посмотрел на него.
“I don’t know you. Do you know me?” Alyosha continued.
— Я вас не знаю. Разве вы меня знаете? — допрашивал Алеша.
“Let me alone!” the boy cried irritably; but he did not move, as though he were expecting something, and again there was a vindictive light in his eyes.
— Не приставайте! — вдруг раздражительно вскрикнул мальчик, сам, однако ж, не двигаясь с места, как бы всё чего-то выжидая и опять злобно засверкав глазенками.
“Very well, I am going,” said Alyosha; “only I don’t know you and I don’t tease you. They told me how they tease you, but I don’t want to tease you. Good-by!”
— Хорошо, я пойду, — сказал Алеша, — только я вас не знаю и не дразню. Они мне сказали, как вас дразнят, но я вас не хочу дразнить, прощайте!
“Monk in silk trousers!” cried the boy, following Alyosha with the same vindictive and defiant expression, and he threw himself into an attitude of defense, feeling sure that now Alyosha would fall upon him; but Alyosha turned, looked at him, and walked away. He had not gone three steps before the biggest stone the boy had in his pocket hit him a painful blow in the back.
—Монах в гарнитуровых штанах! — крикнул мальчик, всё тем же злобным и вызывающим взглядом следя за Алешей, да кстати и став в позу, рассчитывая, что Алеша непременно бросится на него теперь, но Алеша повернулся, поглядел на него и пошел прочь. Но не успел он сделать и трех шагов, как в спину его больно ударился пушенный мальчиком самый большой булыжник, который только был у него в кармане.
“So you’ll hit a man from behind! They tell the truth, then, when they say that you attack on the sly,” said Alyosha, turning round again. This time the boy threw a stone savagely right into Alyosha’s face; but Alyosha just had time to guard himself, and the stone struck him on the elbow.
— Так вы сзади? Они правду, стало быть, говорят про вас, что вы нападаете исподтишка? — обернулся опять Алеша, но на этот раз мальчишка с остервенением опять пустил в Алешу камнем и уже прямо в лицо, но Алеша успел заслониться вовремя, и камень ударил его в локоть.
“Aren’t you ashamed? What have I done to you?” he cried.
— Как вам не стыдно! Что я вам сделал? — вскричал он.
The boy waited in silent defiance, certain that now Alyosha would attack him. Seeing that even now he would not, his rage was like a little wild beast’s; he flew at Alyosha himself, and before Alyosha had time to move, the spiteful child had seized his left hand with both of his and bit his middle finger. He fixed his teeth in it and it was ten seconds before he let go. Alyosha cried out with pain and pulled his finger away with all his might. The child let go at last and retreated to his former distance. Alyosha’s finger had been badly bitten to the bone, close to the nail; it began to bleed. Alyosha took out his handkerchief and bound it tightly round his injured hand. He was a full minute bandaging it. The boy stood waiting all the time. At last Alyosha raised his gentle eyes and looked at him.
Мальчик молча и задорно ждал лишь одного, что вот теперь Алеша уж несомненно на него бросится; видя же, что тот даже и теперь не бросается, совершенно озлился, как зверенок: он сорвался с места и кинулся сам на Алешу, и не успел тот шевельнуться, как злой мальчишка, нагнув голову и схватив обеими руками его левую руку, больно укусил ему средний ее палец. Он впился в него зубами и секунд десять не выпускал его. Алеша закричал от боли, дергая изо всей силы палец. Мальчик выпустил его наконец и отскочил на прежнюю дистанцию. Палец был больно прокушен, у самого ногтя, глубоко, до кости; полилась кровь. Алеша вынул платок и крепко обернул в него раненую руку. Обертывал он почти целую минуту. Мальчишка всё это время стоял и ждал. Наконец Алеша поднял на него свой тихий взор.
“Very well,” he said, “you see how badly you’ve bitten me. That’s enough, isn’t it? Now tell me, what have I done to you?”
— Ну хорошо,— сказал он,— видите, как вы меня больно укусили, ну и довольно ведь, так ли? Теперь скажите, что я вам сделал?
The boy stared in amazement.
Мальчик посмотрел с удивлением.
“Though I don’t know you and it’s the first time I’ve seen you,” Alyosha went on with the same serenity, “yet I must have done something to you—you wouldn’t have hurt me like this for nothing. So what have I done? How have I wronged you, tell me?”
— Я хоть вас совсем не знаю и в первый раз вижу, — всё так же спокойно продолжал Алеша, — но не может быть, чтоб я вам ничего не сделал, — не стали бы вы меня так мучить даром. Так что же я сделал и чем я виноват пред вами, скажите?
Instead of answering, the boy broke into a loud tearful wail and ran away. Alyosha walked slowly after him towards Mihailovsky Street, and for a long time he saw the child running in the distance as fast as ever, not turning his head, and no doubt still keeping up his tearful wail. He made up his mind to find him out as soon as he had time, and to solve this mystery. Just now he had not the time.
Вместо ответа мальчик вдруг громко заплакал, в голос, и вдруг побежал от Алеши. Алеша пошел тихо вслед за ним на Михайловскую улицу, и долго еще видел он, как бежал вдали мальчик, не умаляя шагу, не оглядываясь и, верно, всё так же в голос плача. Он положил непременно, как только найдется время разыскать его и разъяснить эту чрезвычайно поразившую его загадку. Теперь же ему было некогда.