Alyosha soon reached Madame Hohlakov’s house, a handsome stone house of two stories, one of the finest in our town. Though Madame Hohlakov spent most of her time in another province where she had an estate, or in Moscow, where she had a house of her own, yet she had a house in our town too, inherited from her forefathers. The estate in our district was the largest of her three estates, yet she had been very little in our province before this time. She ran out to Alyosha in the hall.
Скоро подошел он к дому госпожи Хохлаковой, к дому каменному, собственному, двухэтажному, красивому, из лучших домов в нашем городке. Хотя госпожа Хохлакова проживала большею частию в другой губернии, где имела поместье, или в Москве, где имела собственный дом, но и в нашем городке у нее был свой дом, доставшийся от отцов и дедов. Да и поместье ее, которое имела она в нашем уезде, было самое большое из всех трех ее поместий, а между тем приезжала она доселе в нашу губернию весьма редко. Она выбежала к Алеше еще в прихожую.
“Did you get my letter about the new miracle?” She spoke rapidly and nervously.
— Получили, получили письмо о новом чуде? — быстро, нервно заговорила она.
“Did you show it to every one? He restored the son to his mother!”
— Распространили, показали всем? Он матери сына возвратил!
“He is dying to-day,” said Alyosha.
— Он сегодня умрет, — сказал Алеша.
“I have heard, I know, oh, how I long to talk to you, to you or some one, about all this. No, to you, to you! And how sorry I am I can’t see him! The whole town is in excitement, they are all suspense. But now—do you know Katerina Ivanovna is here now?”
— Слышала, знаю, о, как я желаю с вами говорить! С вами или с кем-нибудь обо всем этом. Нет, с вами, с вами! И как жаль, что мне никак нельзя его видеть! Весь город возбужден, все в ожидании. Но теперь... знаете ли, что у нас теперь сидит Катерина Ивановна?
“Ah, that’s lucky,” cried Alyosha. “Then I shall see her here. She told me yesterday to be sure to come and see her to-day.”
— Ах, это счастливо! — воскликнул Алеша. — Вот я с ней и увижусь у вас, она вчера велела мне непременно прийти к ней сегодня.
“I know, I know all. I’ve heard exactly what happened yesterday—and the atrocious behavior of that—creature. C’est tragique, and if I’d been in her place I don’t know what I should have done. And your brother Dmitri Fyodorovitch, what do you think of him?—my goodness! Alexey Fyodorovitch, I am forgetting, only fancy; your brother is in there with her, not that dreadful brother who was so shocking yesterday, but the other, Ivan Fyodorovitch, he is sitting with her talking; they are having a serious conversation. If you could only imagine what’s passing between them now—it’s awful, I tell you it’s lacerating, it’s like some incredible tale of horror. They are ruining their lives for no reason any one can see. They both recognize it and revel in it. I’ve been watching for you! I’ve been thirsting for you! It’s too much for me, that’s the worst of it. I’ll tell you all about it presently, but now I must speak of something else, the most important thing—I had quite forgotten what’s most important. Tell me, why has Lise been in hysterics? As soon as she heard you were here, she began to be hysterical!”
— Я всё знаю, всё знаю. Я слышала всё до подробности о том, что было у ней вчера... и обо всех этих ужасах с этою... тварью. C’est tragique, 1 и я бы на ее месте, — я не знаю, что б я сделала на ее месте! Но и брат-то ваш, Дмитрий-то Федорович ваш, каков — о боже! Алексей Федорович, я сбиваюсь, представьте: там теперь сидит ваш брат, то есть не тот, не ужасный вчерашний, а другой, Иван Федорович, сидит и с ней говорит: разговор у них торжественный... И если бы вы только поверили, что между ними теперь происходит, — то это ужасно, это, я вам скажу, надрыв, это ужасная сказка, которой поверить ни за что нельзя: оба губят себя неизвестно для чего, сами знают про это и сами наслаждаются этим. Я вас ждала! Я вас жаждала! Я, главное, этого вынести не могу. Я сейчас вам всё расскажу, но теперь другое и уже самое главное, — ах, ведь я даже и забыла, что это самое главное: скажите, почему с Lise истерика? Только что она услыхала, что вы подходите, и с ней тотчас же началась истерика!
“Maman, it’s you who are hysterical now, not I,” Lise’s voice caroled through a tiny crack of the door at the side. Her voice sounded as though she wanted to laugh, but was doing her utmost to control it. Alyosha at once noticed the crack, and no doubt Lise was peeping through it, but that he could not see.
— Maman, это с вами теперь истерика, а не со мной, — прощебетал вдруг в щелочку голосок Lise из боковой комнаты. Щелочка была самая маленькая, а голосок надрывчатый, точь-в-точь такой, когда ужасно хочется засмеяться, но изо всех сил перемогаешь смех. Алеша тотчас же заметил эту щелочку, и, наверно, Lise со своих кресел на него из нее выглядывала, но этого уж он разглядеть не мог.
“And no wonder, Lise, no wonder ... your caprices will make me hysterical too. But she is so ill, Alexey Fyodorovitch, she has been so ill all night, feverish and moaning! I could hardly wait for the morning and for Herzenstube to come. He says that he can make nothing of it, that we must wait. Herzenstube always comes and says that he can make nothing of it. As soon as you approached the house, she screamed, fell into hysterics, and insisted on being wheeled back into this room here.”
— Не мудрено, Lise, не мудрено... от твоих же капризов и со мной истерика будет, а впрочем, она так больна, Алексей Федорович, она всю ночь была так больна, в жару, стонала! Я насилу дождалась утра и Герценштубе. Он говорит, что ничего не может понять и что надо обождать. Этот Герценштубе всегда придет и говорит, что ничего не может понять. Как только вы подошли к дому, она вскрикнула и с ней случился припадок, и приказала себя сюда в свою прежнюю комнату перевезть...
“Mamma, I didn’t know he had come. It wasn’t on his account I wanted to be wheeled into this room.”
— Мама, я совсем не знала, что он подходит, я вовсе не от него в эту комнату захотела переехать.
“That’s not true, Lise, Yulia ran to tell you that Alexey Fyodorovitch was coming. She was on the look-out for you.”
— Это уж неправда, Lise, тебе Юлия прибежала сказать, что Алексей Федорович идет, она у тебя на сторожах стояла.
“My darling mamma, it’s not at all clever of you. But if you want to make up for it and say something very clever, dear mamma, you’d better tell our honored visitor, Alexey Fyodorovitch, that he has shown his want of wit by venturing to us after what happened yesterday and although every one is laughing at him.”
— Милый голубчик мама, это ужасно неостроумно с вашей стороны. А если хотите поправиться и сказать сейчас что-нибудь очень умное, то скажите, милая мама, милостивому государю вошедшему Алексею Федоровичу, что он уже тем одним доказал, что не обладает остроумием, что решился прийти к нам сегодня после вчерашнего и несмотря на то, что над ним все смеются.
“Lise, you go too far. I declare I shall have to be severe. Who laughs at him? I am so glad he has come, I need him, I can’t do without him. Oh, Alexey Fyodorovitch, I am exceedingly unhappy!”
— Lise, ты слишком много себе позволяешь, и уверяю тебя, что я наконец прибегну к мерам строгости. Кто ж над ним смеется, я так рада, что он пришел, он мне нужен, совсем необходим. Ох, Алексей Федорович, я чрезвычайно несчастна!
“But what’s the matter with you, mamma, darling?”
— Да что ж такое с вами, мама-голубчик?
“Ah, your caprices, Lise, your fidgetiness, your illness, that awful night of fever, that awful everlasting Herzenstube, everlasting, everlasting, that’s the worst of it! Everything, in fact, everything.... Even that miracle, too! Oh, how it has upset me, how it has shattered me, that miracle, dear Alexey Fyodorovitch! And that tragedy in the drawing-room, it’s more than I can bear, I warn you. I can’t bear it. A comedy, perhaps, not a tragedy. Tell me, will Father Zossima live till to-morrow, will he? Oh, my God! What is happening to me? Every minute I close my eyes and see that it’s all nonsense, all nonsense.”
— Ах, эти твои капризы, Lise, непостоянство, твоя болезнь, эта ужасная ночь в жару, этот ужасный и вечный Герценштубе, главное вечный, вечный и вечный! И, наконец, всё, всё... И, наконец, даже это чудо! О, как поразило, как потрясло меня это чудо, милый Алексей Федорович! И там эта трагедия теперь в гостиной, которую я не могу перенести, не могу, я вам заранее объявляю, что не могу. Комедия, может быть, а не трагедия. Скажите, старец Зосима еще проживет до завтра, проживет? О боже мой! Что со мной делается, я поминутно закрываю глаза и вижу, что всё вздор, всё вздор.
“I should be very grateful,” Alyosha interrupted suddenly, “if you could give me a clean rag to bind up my finger with. I have hurt it, and it’s very painful.”
— Я бы очень вас попросил, — перебил вдруг Алеша, — дать мне какую-нибудь чистую тряпочку, чтобы завязать палец. Я очень поранил его, и он у меня мучительно теперь болит.
Alyosha unbound his bitten finger. The handkerchief was soaked with blood. Madame Hohlakov screamed and shut her eyes.
Алеша развернул свой укушенный палец. Платок был густо замаран кровью. Госпожа Хохлакова вскрикнула и зажмурила глаза.
“Good heavens, what a wound, how awful!”
— Боже, какая рана, это ужасно!
But as soon as Lise saw Alyosha’s finger through the crack, she flung the door wide open.
Но Lise как только увидела в щелку палец Алеши, тотчас со всего размаха отворила дверь.
“Come, come here,” she cried, imperiously. “No nonsense now! Good heavens, why did you stand there saying nothing about it all this time? He might have bled to death, mamma! How did you do it? Water, water! You must wash it first of all, simply hold it in cold water to stop the pain, and keep it there, keep it there.... Make haste, mamma, some water in a slop-basin. But do make haste,” she finished nervously. She was quite frightened at the sight of Alyosha’s wound.
— Войдите, войдите ко мне сюда, — настойчиво и повелительно закричала она, — теперь уж без глупостей! О господи, что ж вы стояли и молчали такое время? Он мог истечь кровью, мама! Где это вы, как это вы? Прежде всего воды, воды! Надо рану промыть, просто опустить в холодную воду, чтобы боль перестала, и держать, всё держать... Скорей, скорей воды, мама, в полоскательную чашку. Да скорее же, — нервно закончила она. Она была в совершенном испуге; рана Алеши страшно поразила ее.
“Shouldn’t we send for Herzenstube?” cried Madame Hohlakov.
— Не послать ли за Герценштубе? — воскликнула было госпожа Хохлакова.
“Mamma, you’ll be the death of me. Your Herzenstube will come and say that he can make nothing of it! Water, water! Mamma, for goodness’ sake go yourself and hurry Yulia, she is such a slowcoach and never can come quickly! Make haste, mamma, or I shall die.”
— Мама, вы меня убьете. Ваш Герценштубе приедет и скажет, что не может понять! Воды, воды! Мама, ради бога, сходите сами, поторопите Юлию, которая где-то там завязла и никогда не может скоро прийти! Да скорее же, мама, иначе я умру...
“Why, it’s nothing much,” cried Alyosha, frightened at this alarm.
— Да это ж пустяки! — воскликнул Алеша, испугавшись их испуга.
Yulia ran in with water and Alyosha put his finger in it.
Юлия прибежала с водой. Алеша опустил в воду палец.
“Some lint, mamma, for mercy’s sake, bring some lint and that muddy caustic lotion for wounds, what’s it called? We’ve got some. You know where the bottle is, mamma; it’s in your bedroom in the right-hand cupboard, there’s a big bottle of it there with the lint.”
— Мама, ради бога, принесите корпию; корпию и этой едкой мутной воды для порезов, ну как ее зовут! У нас есть, есть, есть... Мама, вы сами знаете, где стклянка, в спальне вашей в шкапике направо, там большая стклянка и корпия...
“I’ll bring everything in a minute, Lise, only don’t scream and don’t fuss. You see how bravely Alexey Fyodorovitch bears it. Where did you get such a dreadful wound, Alexey Fyodorovitch?”
— Сейчас принесу всё, Lise, только не кричи и не беспокойся. Видишь, как твердо Алексей Федорович переносит свое несчастие. И где это вы так ужасно могли поранить себя, Алексей Федорович?
Madame Hohlakov hastened away. This was all Lise was waiting for.
Госпожа Хохлакова поспешно вышла. Lise того только и ждала.
“First of all, answer the question, where did you get hurt like this?” she asked Alyosha, quickly. “And then I’ll talk to you about something quite different. Well?”
— Прежде всего отвечайте на вопрос, — быстро заговорила она Алеше, — где это вы так себя изволили пора нить? А потом уж я с вами буду говорить совсем о другом. Ну!
Instinctively feeling that the time of her mother’s absence was precious for her, Alyosha hastened to tell her of his enigmatic meeting with the schoolboys in the fewest words possible. Lise clasped her hands at his story.
Алеша, инстинктом чувствуя, что для нее время до возвращения мамаши дорого, — поспешно, много выпустив и сократив, но, однако, точно и ясно, передал ей о загадочной встрече своей со школьниками. Выслушав его, Lise всплеснула руками:
“How can you, and in that dress too, associate with schoolboys?” she cried angrily, as though she had a right to control him. “You are nothing but a boy yourself if you can do that, a perfect boy! But you must find out for me about that horrid boy and tell me all about it, for there’s some mystery in it. Now for the second thing, but first a question: does the pain prevent you talking about utterly unimportant things, but talking sensibly?”
— Ну можно ли, можно ли вам, да еще в этом платье, связываться с мальчишками!— гневно вскричала она, как будто даже имея какое-то право над ним, — да вы сами после того мальчик, самый маленький мальчик, какой только может быть! Однако вы непременно разузнайте мне как-нибудь про этого скверного мальчишку и мне всё расскажите, потому что тут какой-то секрет. Теперь второе, но прежде вопрос: можете ли вы, Алексей Федорович, несмотря на страдание от боли, говорить о совершенных пустяках, но говорить рассудительно?
“Of course not, and I don’t feel much pain now.”
— Совершенно могу, да и боли я такой уже теперь не чувствую.
“That’s because your finger is in the water. It must be changed directly, for it will get warm in a minute. Yulia, bring some ice from the cellar and another basin of water. Now she is gone, I can speak; will you give me the letter I sent you yesterday, dear Alexey Fyodorovitch—be quick, for mamma will be back in a minute and I don’t want—”
— Это оттого, что ваш палец в воде. Ее нужно сейчас же переменить, потому что она мигом нагреется. Юлия, мигом принеси кусок льду из погреба и новую полоскательную чашку с водой. Ну, теперь она ушла, я о деле: мигом, милый Алексей Федорович, извольте отдать мне мое письмо, которое я вам прислала вчера, — мигом, потому что сейчас может прийти маменька, а я не хочу...
“I haven’t got the letter.”
— Со мной нет письма.
“That’s not true, you have. I knew you would say that. You’ve got it in that pocket. I’ve been regretting that joke all night. Give me back the letter at once, give it me.”
— Неправда, оно с вами. Я так и знала, что вы так ответите. Оно у вас в этом кармане. Я так раскаивалась в этой глупой шутке всю ночь. Воротите же письмо сей час, отдайте!
“I’ve left it at home.”
— Оно там осталось.
“But you can’t consider me as a child, a little girl, after that silly joke! I beg your pardon for that silliness, but you must bring me the letter, if you really haven’t got it—bring it to-day, you must, you must.”
— Но вы не можете же меня считать за девочку, за маленькую-маленькую девочку, после моего письма с такою глупою шуткой! Я прошу у вас прощения за глупую шутку, но письмо вы непременно мне принесите, если уж его нет у вас в самом деле, — сегодня же принесите непременно, непременно!
“To-day I can’t possibly, for I am going back to the monastery and I shan’t come and see you for the next two days—three or four perhaps—for Father Zossima—”
— Сегодня никак нельзя, потому что я уйду в монастырь и не приду к вам дня два, три, четыре может быть, потому что старец Зосима...
“Four days, what nonsense! Listen. Did you laugh at me very much?”
— Четыре дня, экой вздор! Послушайте, вы очень надо мной смеялись?
“I didn’t laugh at all.”
— Я ни капли не смеялся.
“Because I believed all you said.”
— Потому что я совершенно всему поверил.
“You are insulting me!”
— Вы меня оскорбляете!
“Not at all. As soon as I read it, I thought that all that would come to pass, for as soon as Father Zossima dies, I am to leave the monastery. Then I shall go back and finish my studies, and when you reach the legal age we will be married. I shall love you. Though I haven’t had time to think about it, I believe I couldn’t find a better wife than you, and Father Zossima tells me I must marry.”
— Нисколько. Я как прочел, то тотчас и подумал, что этак всё и будет, потому что я, как только умрет старец Зосима, сейчас должен буду выйти из монастыря. Затем я буду продолжать курс и сдам экзамен, а как придет законный срок, мы и женимся. Я вас буду любить. Хоть мне и некогда было еще думать, но я подумал, что лучше вас жены не найду, а мне старец велит жениться...
“But I am a cripple, wheeled about in a chair,” laughed Lise, flushing crimson.
— Да ведь я урод, меня на креслах возят! — засмеялась Лиза с зардевшимся на щеках румянцем.
“I’ll wheel you about myself, but I’m sure you’ll get well by then.”
— Я вас сам буду в кресле возить, но я уверен, что вы к тому сроку выздоровеете.
“But you are mad,” said Lise, nervously, “to make all this nonsense out of a joke! Here’s mamma, very à propos, perhaps. Mamma, how slow you always are, how can you be so long! And here’s Yulia with the ice!”
— Но вы сумасшедший, — нервно проговорила Лиза,— из такой шутки и вдруг вывели такой вздор!.. Ах, вот и мамаша, может быть, очень кстати. Мама, как вы всегда запоздаете, можно ли так долго! Вот уж Юлия и лед несет!
“Oh, Lise, don’t scream, above all things don’t scream. That scream drives me ... How can I help it when you put the lint in another place? I’ve been hunting and hunting—I do believe you did it on purpose.”
— Ах, Lise, не кричи, главное — ты не кричи. У меня от этого крику... Что ж делать, коли ты сама корпию в другое место засунула... Я искала, искала... Я подозреваю, что ты это нарочно сделала.
“But I couldn’t tell that he would come with a bad finger, or else perhaps I might have done it on purpose. My darling mamma, you begin to say really witty things.”
— Да ведь не могла же я знать, что он придет с укушенным пальцем, а то, может быть, вправду нарочно бы сделала. Ангел мама, вы начинаете говорить чрезвычайно остроумные вещи.
“Never mind my being witty, but I must say you show nice feeling for Alexey Fyodorovitch’s sufferings! Oh, my dear Alexey Fyodorovitch, what’s killing me is no one thing in particular, not Herzenstube, but everything together, that’s what is too much for me.”
— Пусть остроумные, но какие чувства, Lise, насчет пальца Алексея Федоровича и всего этого! Ох, милый Алексей Федорович, меня убивают не частности, не Герценштубе какой-нибудь, а всё вместе, всё в целом, вот чего я не могу вынести.
“That’s enough, mamma, enough about Herzenstube,” Lise laughed gayly. “Make haste with the lint and the lotion, mamma. That’s simply Goulard’s water, Alexey Fyodorovitch, I remember the name now, but it’s a splendid lotion. Would you believe it, mamma, on the way here he had a fight with the boys in the street, and it was a boy bit his finger, isn’t he a child, a child himself? Is he fit to be married after that? For only fancy, he wants to be married, mamma. Just think of him married, wouldn’t it be funny, wouldn’t it be awful?”
— Довольно, мама, довольно о Герценштубе, — весело смеялась Лиза, — давайте же скорей корпию, мама, и воду. Это просто свинцовая примочка, Алексей Федорович, я теперь вспомнила имя, но это прекрасная примочка. Мама, вообразите себе, он с мальчишками дорогой подрался на улице, и это мальчишка ему укусил, ну не маленький ли, не маленький ли он сам человек, и можно ли ему, мама, после этого жениться, потому что он, вообразите себе, он хочет жениться, мама. Представьте себе, что он женат, ну не смех ли, не ужасно ли это?
And Lise kept laughing her thin hysterical giggle, looking slyly at Alyosha.
И Lise всё смеялась своим нервным мелким смешком, лукаво смотря на Алешу.
“But why married, Lise? What makes you talk of such a thing? It’s quite out of place—and perhaps the boy was rabid.”
— Ну как же жениться, Lise, и с какой стати это, и совсем это тебе некстати... тогда как этот мальчик может быть бешеный.
“Why, mamma! As though there were rabid boys!”
— Ах, мама! Разве бывают бешеные мальчики?
“Why not, Lise, as though I had said something stupid! Your boy might have been bitten by a mad dog and he would become mad and bite any one near him. How well she has bandaged it, Alexey Fyodorovitch! I couldn’t have done it. Do you still feel the pain?”
— Почему ж не бывают, Lise, точно я глупость сказала. Вашего мальчика укусила бешеная собака, и он стал бешеный мальчик и вот кого-нибудь и укусит около себя в свою очередь. Как она вам хорошо перевязала, Алексей Федорович, я бы никогда так не сумела. Чувствуете вы теперь боль?
“It’s nothing much now.”
— Теперь очень небольшую.
“You don’t feel afraid of water?” asked Lise.
— А не боитесь ли вы воды? — спросила Lise.
“Come, that’s enough, Lise, perhaps I really was rather too quick talking of the boy being rabid, and you pounced upon it at once Katerina Ivanovna has only just heard that you are here, Alexey Fyodorovitch, she simply rushed at me, she’s dying to see you, dying!”
— Ну, довольно, Lise, я, может быть, в самом деле очень поспешно сказала про бешеного мальчика, а ты уж сейчас и вывела. Катерина Ивановна только что узнала, что вы пришли, Алексей Федорович, так и бросилась ко мне, она вас жаждет, жаждет.
“Ach, mamma, go to them yourself. He can’t go just now, he is in too much pain.”
— Ах, мама! Подите одна туда, а он не может пойти сейчас, он слишком страдает.
“Not at all, I can go quite well,” said Alyosha.
— Совсем не страдаю, я очень могу пойти — сказал Алеша.
“What! You are going away? Is that what you say?”
— Как! Вы уходите? Так-то вы? Так-то вы? — Что ж?
“Well, when I’ve seen them, I’ll come back here and we can talk as much as you like. But I should like to see Katerina Ivanovna at once, for I am very anxious to be back at the monastery as soon as I can.”
Ведь я когда кончу там, то опять приду, и мы опять можем говорить сколько вам будет угодно. А мне очень хотелось бы видеть поскорее Катерину Ивановну, потому что я во всяком случае очень хочу как можно скорей воротиться сегодня в монастырь.
“Mamma, take him away quickly. Alexey Fyodorovitch, don’t trouble to come and see me afterwards, but go straight back to your monastery and a good riddance. I want to sleep, I didn’t sleep all night.”
— Мама, возьмите его и скорее уведите. Алексей Федорович, не трудитесь заходить ко мне после Катерины Ивановны, а ступайте прямо в ваш монастырь, туда вам и дорога! А я спать хочу, я всю ночь не спала.
“Ah, Lise, you are only making fun, but how I wish you would sleep!” cried Madame Hohlakov.
— Ах, Lise, это только шутки с твоей стороны, но что если бы ты в самом деле заснула! — воскликнула госпожа Хохлакова.
“I don’t know what I’ve done.... I’ll stay another three minutes, five if you like,” muttered Alyosha.
— Я не знаю, чем я... Я останусь еще минуты три, если хотите, даже пять, — пробормотал Алеша.
“Even five! Do take him away quickly, mamma, he is a monster.”
— Даже пять! Да уведите же его скорее, мама, это монстр !
“Lise, you are crazy. Let us go, Alexey Fyodorovitch, she is too capricious to-day. I am afraid to cross her. Oh, the trouble one has with nervous girls! Perhaps she really will be able to sleep after seeing you. How quickly you have made her sleepy, and how fortunate it is!”
— Lise, ты с ума сошла. Уйдемте, Алексей Федорович, она слишком капризна сегодня, я ее раздражать боюсь. О, горе с нервною женщиной, Алексей Федорович! А ведь в самом деле она, может быть, при вас спать захотела. Как это вы так скоро нагнали на нее сон, и как это счастливо!
“Ah, mamma, how sweetly you talk! I must kiss you for it, mamma.”
— Ах, мама, как вы мило стали говорить, целую вас, мамочка, за это.
“And I kiss you too, Lise. Listen, Alexey Fyodorovitch,” Madame Hohlakov began mysteriously and importantly, speaking in a rapid whisper. “I don’t want to suggest anything, I don’t want to lift the veil, you will see for yourself what’s going on. It’s appalling. It’s the most fantastic farce. She loves your brother, Ivan, and she is doing her utmost to persuade herself she loves your brother, Dmitri. It’s appalling! I’ll go in with you, and if they don’t turn me out, I’ll stay to the end.”
— И я тебя тоже, Lise. Послушайте, Алексей Федорович, — таинственно и важно быстрым шепотом заговорила госпожа Хохлакова, уходя с Алешей, — я вам ничего не хочу внушать, ни подымать этой завесы, но вы войдите и сами увидите всё, что там происходит, это ужас, это самая фантастическая комедия: она любит вашего брата Ивана Федоровича и уверяет себя изо всех сил, что любит вашего брата Дмитрия Федоровича. Это ужасно! Я войду вместе с вами и, если не прогонят меня, дождусь конца.