“The air is fresh, but in my apartment it is not so in any sense of the word. Let us walk slowly, sir. I should be glad of your kind interest.”
— Воздух чистый-с, а в хоромах-то у меня и впрямь несвежо, во всех даже смыслах. Пройдемте, сударь, шажком. Очень бы хотелось мне вас заинтересовать-с.
“I too have something important to say to you,” observed Alyosha, “only I don’t know how to begin.”
— Я и сам к вам имею одно чрезвычайное дело... — заметил Алеша, — и только не знаю, как мне начать.
“To be sure you must have business with me. You would never have looked in upon me without some object. Unless you come simply to complain of the boy, and that’s hardly likely. And, by the way, about the boy: I could not explain to you in there, but here I will describe that scene to you. My tow was thicker a week ago—I mean my beard. That’s the nickname they give to my beard, the schoolboys most of all. Well, your brother Dmitri Fyodorovitch was pulling me by my beard, I’d done nothing, he was in a towering rage and happened to come upon me. He dragged me out of the tavern into the market-place; at that moment the boys were coming out of school, and with them Ilusha. As soon as he saw me in such a state he rushed up to me. ‘Father,’ he cried, ‘father!’ He caught hold of me, hugged me, tried to pull me away, crying to my assailant, ‘Let go, let go, it’s my father, forgive him!’—yes, he actually cried ‘forgive him.’ He clutched at that hand, that very hand, in his little hands and kissed it.... I remember his little face at that moment, I haven’t forgotten it and I never shall!”
— Как не узнать, что у вас до меня дело-с? Без дела-то вы бы никогда ко мне и не заглянули. Али в самом деле только жаловаться на мальчика приходили-с? Так ведь это невероятно-с. А кстати о мальчике-с: я вам там всего изъяснить не мог-с, а здесь теперь сцену эту вам опишу-с. Видите ли, мочалка-то была гуще-с, еще всего неделю назад, — я про бороденку мою говорю-с; это ведь бороденку мою мочалкой прозвали, школьники главное-с. Ну-с вот-с, тянет меня тогда ваш братец Дмитрий Федорович за мою бороденку, вытянул из трактира на площадь, а как раз школьники из школы выходят, а с ними и Илюша. Как увидал он меня в таком виде-с, бросился ко мне: «Папа, кричит, папа!» Хватается за меня, обнимает меня, хочет меня вырвать, кричит моему обидчику «Пустите, пустите, это папа мой, папа, простите его» — так ведь и кричит: «Простите»; ручонками-то тоже его схватил, да руку-то ему, эту самую-то руку его, и целует-с... Помню я в ту минуту, какое у него было личико-с, не забыл-с и не забуду-с!.
“I swear,” cried Alyosha, “that my brother will express his most deep and sincere regret, even if he has to go down on his knees in that same market-place.... I’ll make him or he is no brother of mine!”
— Клянусь, — воскликнул Алеша, — брат вам самым искренним образом, самым полным, выразит раскаяние, хотя бы даже на коленях на той самой площади... Я заставлю его, иначе он мне не брат!
“Aha, then it’s only a suggestion! And it does not come from him but simply from the generosity of your own warm heart. You should have said so. No, in that case allow me to tell you of your brother’s highly chivalrous soldierly generosity, for he did give expression to it at the time. He left off dragging me by my beard and released me: ‘You are an officer,’ he said, ‘and I am an officer, if you can find a decent man to be your second send me your challenge. I will give satisfaction, though you are a scoundrel.’ That’s what he said. A chivalrous spirit indeed! I retired with Ilusha, and that scene is a family record imprinted for ever on Ilusha’s soul. No, it’s not for us to claim the privileges of noblemen. Judge for yourself. You’ve just been in our mansion, what did you see there? Three ladies, one a cripple and weak-minded, another a cripple and hunchback and the third not crippled but far too clever. She is a student, dying to get back to Petersburg, to work for the emancipation of the Russian woman on the banks of the Neva. I won’t speak of Ilusha, he is only nine. I am alone in the world, and if I die, what will become of all of them? I simply ask you that. And if I challenge him and he kills me on the spot, what then? What will become of them? And worse still, if he doesn’t kill me but only cripples me: I couldn’t work, but I should still be a mouth to feed. Who would feed it and who would feed them all? Must I take Ilusha from school and send him to beg in the streets? That’s what it means for me to challenge him to a duel. It’s silly talk and nothing else.”
— Ага, так это еще в прожекте находится. Не прямо от него, а от благородства лишь вашего сердца исходит пылкого-с. Так бы и сказали-с. Нет, уж в таком случае позвольте мне и о высочайшем рыцарском и офицерском благородстве вашего братца досказать, ибо он его тогда выразил-с. Кончил он это меня за мочалку тащить, пустил на волю-с: «Ты, говорит, офицер, и я офицер, если можешь найти секунданта, порядочного человека, то присылай — дам удовлетворение, хотя бы ты и мерзавец!» Вот что сказал-с. Воистину рыцарский дух! Удалились мы тогда с Илюшей, а родословная фамильная картина навеки у Илюши в памяти душевной отпечатлелась. Нет уж, где нам дворянами оставаться-с. Да и посудите сами-с, изволили сами быть сейчас у меня в хоромах — что видели-с? Три дамы сидят-с, одна без ног слабоумная, другая без ног горбатая, а третья с ногами, да слишком уж умная, курсистка-с, в Петербург снова рвется, там на берегах Невы права женщины русской отыскивать. Про Илюшу не говорю-с, всего девять лет-с, один как перст, ибо умри я — и что со всеми этими недрами станется, я только про это одно вас спрошу-с? А если так, то вызови я его на дуэль, а ну как он меня тотчас же и убьет, ну что же тогда? С ними-то тогда со всеми что станется-с? Еще хуже того, если он не убьет, а лишь только меня искалечит: работать нельзя, а рот-то все-таки остается, кто ж его накормит тогда, мой рот, и кто ж их-то всех тогда накормит-с? Аль Илюшу вместо школы милостыню просить высылать ежедневно? Так вот что оно для меня значит-с на дуэль-то его вызвать-с, глупое это слово-с, и больше ничего-с.
“He will beg your forgiveness, he will bow down at your feet in the middle of the market-place,” cried Alyosha again, with glowing eyes.
— Он будет у вас просить прощения, он посреди площади вам в ноги поклонится,— вскричал опять Алеша с загоревшимся взором.
“I did think of prosecuting him,” the captain went on, “but look in our code, could I get much compensation for a personal injury? And then Agrafena Alexandrovna[3] sent for me and shouted at me: ‘Don’t dare to dream of it! If you proceed against him, I’ll publish it to all the world that he beat you for your dishonesty, and then you will be prosecuted.’ I call God to witness whose was the dishonesty and by whose commands I acted, wasn’t it by her own and Fyodor Pavlovitch’s? ‘And what’s more,’ she went on, ‘I’ll dismiss you for good and you’ll never earn another penny from me. I’ll speak to my merchant too’ (that’s what she calls her old man) ‘and he will dismiss you!’ And if he dismisses me, what can I earn then from any one? Those two are all I have to look to, for your Fyodor Pavlovitch has not only given over employing me, for another reason, but he means to make use of papers I’ve signed to go to law against me. And so I kept quiet, and you have seen our retreat. But now let me ask you: did Ilusha hurt your finger much? I didn’t like to go into it in our mansion before him.”
— Хотел я его в суд позвать, — продолжал штабс-капитан, — но разверните наш кодекс, много ль мне придется удовлетворения за личную обиду мою с обидчика получить-с? А тут вдруг Аграфена Александровна призывает меня и кричит: «Думать не смей! Если в суд его позовешь, так подведу так, что всему свету публично обнаружится, что бил он тебя за твое же мошенничество, тогда самого тебя под суд упекут». А господь один видит, от кого мошенничество-то это вышло-с и по чьему приказу я как мелкая сошка тут действовал-с, — не по ее ли самой распоряжению да Федора Павловича? «А к тому же, прибавляет, навеки тебя прогоню, и ничего ты у меня впредь не заработаешь. Купцу моему тоже скажу (она его так и называет, старика-то: купец мой), так и тот тебя сгонит». Вот и думаю, если уж и купец меня сгонит, то что тогда, у кого заработаю? Ведь они только двое мне и остались, так как батюшка ваш Федор Павлович не только мне доверять перестал, по одной посторонней причине-с, но еще сам, заручившись моими расписками, в суд меня тащить хочет. Вследствие всего сего я и притих-с, и вы недра видели-с. А теперь позвольте спросить: больно он вам пальчик давеча укусил, Илюша-то? В хоромах-то я при нем войти в сию подробность не решился.
“Yes, very much, and he was in a great fury. He was avenging you on me as a Karamazov, I see that now. But if only you had seen how he was throwing stones at his school-fellows! It’s very dangerous. They might kill him. They are children and stupid. A stone may be thrown and break somebody’s head.”
— Да, очень больно, и он очень был раздражен. Он мне, как Карамазову, за вас отомстил, мне это ясно теперь. Но если бы вы видели, как он с товарищами— школьниками камнями перекидывался? Это очень опасно, они могут его убить, они дети, глупы, камень летит и может голову проломить.
“That’s just what has happened. He has been bruised by a stone to-day. Not on the head but on the chest, just above the heart. He came home crying and groaning and now he is ill.”
— Да уж и попало-с, не в голову, так в грудь-с повыше сердца-с, сегодня удар камнем, синяк-с, пришел, плачет, охает, а вот и заболел.
“And you know he attacks them first. He is bitter against them on your account. They say he stabbed a boy called Krassotkin with a pen-knife not long ago.”
— И знаете, ведь он там сам первый и нападает на всех, он озлился за вас, они говорят, что он одному мальчику, Красоткину, давеча в бок перочинным ножиком пырнул...
“I’ve heard about that too, it’s dangerous. Krassotkin is an official here, we may hear more about it.”
— Слышал и про это, опасно-с: Красоткин это чиновник здешний, еще, может быть, хлопоты выйдут-с...
“I would advise you,” Alyosha went on warmly, “not to send him to school at all for a time till he is calmer ... and his anger is passed.”
— Я бы вам советовал, — с жаром продолжал Алеша, — некоторое время не посылать его вовсе в школу, пока он уймется... и гнев этот в нем пройдет...
“Anger!” the captain repeated, “that’s just what it is. He is a little creature, but it’s a mighty anger. You don’t know all, sir. Let me tell you more. Since that incident all the boys have been teasing him about the ‘wisp of tow.’ Schoolboys are a merciless race, individually they are angels, but together, especially in schools, they are often merciless. Their teasing has stirred up a gallant spirit in Ilusha. An ordinary boy, a weak son, would have submitted, have felt ashamed of his father, sir, but he stood up for his father against them all. For his father and for truth and justice. For what he suffered when he kissed your brother’s hand and cried to him ‘Forgive father, forgive him,’—that only God knows—and I, his father. For our children—not your children, but ours—the children of the poor gentlemen looked down upon by every one—know what justice means, sir, even at nine years old. How should the rich know? They don’t explore such depths once in their lives. But at that moment in the square when he kissed his hand, at that moment my Ilusha had grasped all that justice means. That truth entered into him and crushed him for ever, sir,” the captain said hotly again with a sort of frenzy, and he struck his right fist against his left palm as though he wanted to show how “the truth” crushed Ilusha. “That very day, sir, he fell ill with fever and was delirious all night. All that day he hardly said a word to me, but I noticed he kept watching me from the corner, though he turned to the window and pretended to be learning his lessons. But I could see his mind was not on his lessons. Next day I got drunk to forget my troubles, sinful man as I am, and I don’t remember much. Mamma began crying, too—I am very fond of mamma—well, I spent my last penny drowning my troubles. Don’t despise me for that, sir, in Russia men who drink are the best. The best men amongst us are the greatest drunkards. I lay down and I don’t remember about Ilusha, though all that day the boys had been jeering at him at school. ‘Wisp of tow,’ they shouted, ‘your father was pulled out of the tavern by his wisp of tow, you ran by and begged forgiveness.’”
— Гнев-с! — подхватил штабс-капитан, — именно гнев-с. В маленьком существе, а великий гнев-с. Вы этого всего не знаете-с. Позвольте мне пояснить эту повесть особенно. Дело в том, что после того события все школьники в школе стали его мочалкой дразнить. Дети в школах народ безжалостный, порознь ангелы божии, а вместе, особенно в школах, весьма часто безжалостны. Начали они его дразнить, воспрянул в Илюше благородный дух. Обыкновенный мальчик, слабый сын, — тот бы смирился, отца своего застыдился, а этот один против всех восстал за отца. За отца и за истину-с, за правду-с. Ибо что он тогда вынес, как вашему братцу руки целовал и кричал ему: «Простите папочку, простите папочку», — то это только бог один знает да я-с. И вот так-то детки наши — то есть не ваши, а наши-с, детки презренных, но благородных нищих-с, — правду на земле еще в девять лет от роду узнают-с. Богатым где: те всю жизнь такой глубины не исследуют, а мой Илюшка в ту самую минуту на площади-то-с, как руки-то его целовал, в ту самую минуту всю истину произошел-с. Вошла в него эта истина-с и пришибла его навеки-с, — горячо и опять как бы в исступлении произнес штабс-капитан и при этом ударил правым своим кулаком в левую ладонь, как бы желая наяву выразить, как пришибла его Илюшу «истина». — В тот самый день он у меня в лихорадке был-с, всю ночь бредил. Весь тот день мало со мной говорил, совсем молчал даже, только заметил я: глядит, глядит на меня из угла, а всё больше к окну припадает и делает вид, будто бы уроки учит, а я вижу, что не уроки у него на уме. На другой день я выпил-с и многого не помню-с, грешный человек, с горя-с. Маменька тоже тут плакать начала-с — маменьку-то я очень люблю-с — ну с горя и клюкнул на последние-с. Вы, сударь, не презирайте меня; в России пьяные люди у нас самые добрые. Самые добрые люди у нас и самые пьяные. Лежу это я и Илюшу в тот день не очень запомнил, а в тот-то именно день мальчишки и подняли его на смех и в школе с утра-с: «Мочалка, — кричат ему, — отца твоего за мочалку из трактира тащили, а ты подле бежал и прощения просил».
“On the third day when he came back from school, I saw he looked pale and wretched. ‘What is it?’ I asked. He wouldn’t answer. Well, there’s no talking in our mansion without mamma and the girls taking part in it. What’s more, the girls had heard about it the very first day. Varvara had begun snarling. ‘You fools and buffoons, can you ever do anything rational?’ ‘Quite so,’ I said, ‘can we ever do anything rational?’ For the time I turned it off like that. So in the evening I took the boy out for a walk, for you must know we go for a walk every evening, always the same way, along which we are going now—from our gate to that great stone which lies alone in the road under the hurdle, which marks the beginning of the town pasture. A beautiful and lonely spot, sir. Ilusha and I walked along hand in hand as usual. He has a little hand, his fingers are thin and cold—he suffers with his chest, you know. ‘Father,’ said he, ‘father!’ ‘Well?’ said I. I saw his eyes flashing. ‘Father, how he treated you then!’ ‘It can’t be helped, Ilusha,’ I said. ‘Don’t forgive him, father, don’t forgive him! At school they say that he has paid you ten roubles for it.’ ‘No, Ilusha,’ said I, ‘I would not take money from him for anything.’ Then he began trembling all over, took my hand in both his and kissed it again. ‘Father,’ he said, ‘father, challenge him to a duel, at school they say you are a coward and won’t challenge him, and that you’ll accept ten roubles from him.’ ‘I can’t challenge him to a duel, Ilusha,’ I answered. And I told briefly what I’ve just told you. He listened. ‘Father,’ he said, ‘anyway don’t forgive it. When I grow up I’ll call him out myself and kill him.’ His eyes shone and glowed. And of course I am his father, and I had to put in a word: ‘It’s a sin to kill,’ I said, ‘even in a duel.’ ‘Father,’ he said, ‘when I grow up, I’ll knock him down, knock the sword out of his hand, I’ll fall on him, wave my sword over him and say: “I could kill you, but I forgive you, so there!”’ You see what the workings of his little mind have been during these two days; he must have been planning that vengeance all day, and raving about it at night.
На третий это день пришел он опять из школы, смотрю — лица на нем нет, побледнел. Что ты, говорю? Молчит. Ну в хоромах-то нечего было разговаривать, а то сейчас маменька и девицы участие примут, — девицы-то к тому же всё уже узнали, даже еще в первый день. Варвара-то Николавна уже стала ворчать: «Шуты, паяцы, разве может у вас что разумное быть?» — «Так точно, говорю, Варвара Николавна, разве может у нас что разумное быть?» Тем на тот раз и отделался. Вот-с к вечеру я и вывел мальчика погулять. А мы с ним, надо вам знать-с, каждый вечер и допрежь того гулять выходили, ровно по тому самому пути, по которому с вами теперь идем, от самой нашей калитки до вон того камня большущего, который вон там на дороге сиротой лежит у плетня и где выгон городской начинается: место пустынное и прекрасное-с. Идем мы с Илюшей, ручка его в моей руке, по обыкновению; махонькая у него ручка, пальчики тоненькие, холодненькие, — грудкой ведь он у меня страдает. «Папа, говорит, папа!» — «Что?» — говорю ему; глазенки, вижу, у него сверкают. «Папа, как он тебя тогда, папа!» — «Что делать, Илюша», — говорю. «Не мирись с ним, папа, не мирись. Школьники говорят, что он тебе десять рублей за это дал». — «Нет, говорю Илюша, я денег от него не возьму теперь ни за что». Так он и затрясся весь, схватил мою руку в свои обе ручки, опять целует. «Папа, говорит, папа, вызови его на дуэль, в школе дразнят, что ты трус и не вызовешь его на дуэль, а десять рублей у него возьмешь». — «На дуэль, Илюша, мне нельзя его вызвать», — отвечаю я и излагаю ему вкратце всё то, что и вам на сей счет сейчас изложил. Выслушал он. «Папа, говорит, папа, все-таки не мирись: я вырасту, я вызову его сам и убью его!» Глазенки-то сверкают и горят. Ну при всем том ведь я и отец, надобно ж было ему слово правды сказать. «Грешно, — говорю я ему, — убивать, хотя бы и на поединке». — «Папа, говорит, папа, я его повалю, как большой буду, я ему саблю выбью своей саблей, брошусь на него, повалю его, замахнусь на него саблей и скажу ему: мог бы сейчас убить, но прощаю тебя, вот тебе!» Видите, видите, сударь, какой процессик в головке-то его произошел в эти два дня, это он день и ночь об этом именно мщении с саблей думал и ночью, должно быть, об этом бредил-с.
“But he began to come home from school badly beaten, I found out about it the day before yesterday, and you are right, I won’t send him to that school any more. I heard that he was standing up against all the class alone and defying them all, that his heart was full of resentment, of bitterness—I was alarmed about him. We went for another walk. ‘Father,’ he asked, ‘are the rich people stronger than any one else on earth?’ ‘Yes, Ilusha,’ I said, ‘there are no people on earth stronger than the rich.’ ‘Father,’ he said, ‘I will get rich, I will become an officer and conquer everybody. The Tsar will reward me, I will come back here and then no one will dare—’ Then he was silent and his lips still kept trembling. ‘Father,’ he said, ‘what a horrid town this is.’ ‘Yes, Ilusha,’ I said, ‘it isn’t a very nice town.’ ‘Father, let us move into another town, a nice one,’ he said, ‘where people don’t know about us.’ ‘We will move, we will, Ilusha,’ said I, ‘only I must save up for it.’ I was glad to be able to turn his mind from painful thoughts, and we began to dream of how we would move to another town, how we would buy a horse and cart. ‘We will put mamma and your sisters inside, we will cover them up and we’ll walk, you shall have a lift now and then, and I’ll walk beside, for we must take care of our horse, we can’t all ride. That’s how we’ll go.’ He was enchanted at that, most of all at the thought of having a horse and driving him. For of course a Russian boy is born among horses. We chattered a long while. Thank God, I thought, I have diverted his mind and comforted him.
Только стал он из школы приходить больно битый, это третьего дня я всё узнал, и вы правы-с; больше уж в школу эту я его не пошлю-с. Узнаю я, что он против всего класса один идет и всех сам вызывает, сам озлился, сердце в нем зажглось, — испугался я тогда за него. Опять ходим, гуляем. «Папа, спрашивает, папа, ведь богатые всех сильнее на свете?» — «Да, говорю, Илюша, нет на свете сильнее богатого». — «Папа, говорит, я разбогатею, я в офицеры пойду и всех разобью, меня царь наградит, я приеду, и тогда никто не посмеет...» Потом помолчал да и говорит — губенки-то у него всё по-прежнему вздрагивают: «Папа, говорит, какой это нехороший город наш, папа!» — «Да, говорю, Илюшечка, не очень-таки хорош наш город». — «Папа, переедем в другой город, в хороший, говорит, город, где про нас и не знают». — «Переедем, говорю, переедем, Илюша, — вот только денег скоплю». Обрадовался я случаю отвлечь его от мыслей темных, и стали мы мечтать с ним, как мы в другой город переедем, лошадку свою купим да тележку. Маменьку да сестриц усадим, закроем их, а сами сбоку пойдем, изредка тебя подсажу, а я тут подле пойду, потому лошадку свою поберечь надо, не всем же садиться, так и отправимся Восхитился он этим, а главное, что своя лошадка будет и сам на ней поедет. А уж известно, что русский мальчик так и родится вместе с лошадкой. Болтали мы долго, слава богу, думаю, развлек я его, утешил.
“That was the day before yesterday, in the evening, but last night everything was changed. He had gone to school in the morning, he came back depressed, terribly depressed. In the evening I took him by the hand and we went for a walk; he would not talk. There was a wind blowing and no sun, and a feeling of autumn; twilight was coming on. We walked along, both of us depressed. ‘Well, my boy,’ said I, ‘how about our setting off on our travels?’ I thought I might bring him back to our talk of the day before. He didn’t answer, but I felt his fingers trembling in my hand. Ah, I thought, it’s a bad job; there’s something fresh. We had reached the stone where we are now. I sat down on the stone. And in the air there were lots of kites flapping and whirling. There were as many as thirty in sight. Of course, it’s just the season for the kites. ‘Look, Ilusha,’ said I, ‘it’s time we got out our last year’s kite again. I’ll mend it, where have you put it away?’ My boy made no answer. He looked away and turned sideways to me. And then a gust of wind blew up the sand. He suddenly fell on me, threw both his little arms round my neck and held me tight. You know, when children are silent and proud, and try to keep back their tears when they are in great trouble and suddenly break down, their tears fall in streams. With those warm streams of tears, he suddenly wetted my face. He sobbed and shook as though he were in convulsions, and squeezed up against me as I sat on the stone. ‘Father,’ he kept crying, ‘dear father, how he insulted you!’ And I sobbed too. We sat shaking in each other’s arms. ‘Ilusha,’ I said to him, ‘Ilusha darling.’ No one saw us then. God alone saw us, I hope He will record it to my credit. You must thank your brother, Alexey Fyodorovitch. No, sir, I won’t thrash my boy for your satisfaction.”
Это третьего дня вечером было, а вчера вечером уже другое оказалось. Опять он утром в эту школу пошел, мрачный вернулся, очень уж мрачен. Вечером взял я его за ручку, вывел гулять, молчит, не говорит. Ветерок тогда начался, солнце затмилось, осенью повеяло, да и смеркалось уж, — идем, обоим нам грустно. «Ну, мальчик, как же мы, говорю, с тобой в дорогу-то соберемся?» — думаю на вчерашний-то разговор навести. Молчит. Только пальчики его, слышу, в моей руке вздрогнули. «Э, думаю, плохо, новое есть». Дошли мы, вот как теперь, до этого самого камня, сел я на камень этот, а на небесах всё змеи запущены, гудят и трещат, змеев тридцать видно. Ведь ныне змеиный сезон-с. «Вот, говорю, Илюша, пора бы и нам змеек прошлогодний запустить. Починю-ка я его где он у тебя там спрятан?» Молчит мой мальчик, глядит в сторону, стоит ко мне боком. А тут ветер вдруг загудел, понесло песком... Бросился он вдруг ко мне весь, обнял мне обеими ручонками шею, стиснул меня. Знаете, детки коли молчаливые да гордые, да слезы долго перемогают в себе, да как вдруг прорвутся, если горе большое придет так ведь не то что слезы потекут-с, а брызнут, словно ручьи-с Теплыми-то брызгами этими так вдруг и обмочил он мне всё лицо Зарыдал как в судороге, затрясся, прижимает меня к себе, я сижу на камне. «Папочка, вскрикивает, папочка, милый папочка, как он тебя унизил!» Зарыдал тут и я-с, сидим и сотрясаемся обнявшись. «Папочка, говорит, папочка!» — «Илюша, — говорю ему, — Илюшечка!» Никто-то нас тогда не видел-с, бог один видел, авось мне в формуляр занесет-с. Поблагодарите вашего братца, Алексей Федорович. Нет-с я моего мальчика для вашего удовлетворения не высек-с!
He had gone back to his original tone of resentful buffoonery. Alyosha felt though that he trusted him, and that if there had been some one else in his, Alyosha’s place, the man would not have spoken so openly and would not have told what he had just told. This encouraged Alyosha, whose heart was trembling on the verge of tears.
Кончил он опять со своим давешним злым и юродливым вывертом. Алеша почувствовал, однако, что ему уж он доверяет и что будь на его месте другой, то с другим этот человек не стал бы так «разговаривать» и не сообщил бы ему того, что сейчас ему сообщил. Это ободрило Алешу, у которого душа дрожала от слез.
“Ah, how I would like to make friends with your boy!” he cried. “If you could arrange it—”
— Ах, как бы мне хотелось помириться с вашим мальчиком! — воскликнул он. — Если б вы это устроили.
“Certainly, sir,” muttered the captain.
— Точно так-с, — пробормотал штабс-капитан.
“But now listen to something quite different!” Alyosha went on. “I have a message for you. That same brother of mine, Dmitri, has insulted his betrothed, too, a noble-hearted girl of whom you have probably heard. I have a right to tell you of her wrong; I ought to do so, in fact, for hearing of the insult done to you and learning all about your unfortunate position, she commissioned me at once—just now—to bring you this help from her—but only from her alone, not from Dmitri, who has abandoned her. Nor from me, his brother, nor from any one else, but from her, only from her! She entreats you to accept her help.... You have both been insulted by the same man. She thought of you only when she had just received a similar insult from him—similar in its cruelty, I mean. She comes like a sister to help a brother in misfortune.... She told me to persuade you to take these two hundred roubles from her, as from a sister, knowing that you are in such need. No one will know of it, it can give rise to no unjust slander. There are the two hundred roubles, and I swear you must take them unless—unless all men are to be enemies on earth! But there are brothers even on earth.... You have a generous heart ... you must see that, you must,” and Alyosha held out two new rainbow-colored hundred-rouble notes.
— Но теперь не про то, совсем не про то, слушайте, — продолжал восклицать Алеша, — слушайте. Я имею к вам поручение: этот самый мой брат этот Дмитрий, оскорбил и свою невесту, благороднейшую девушку, и о которой вы, верно, слышали. Я имею право вам открыть про ее оскорбление, я даже должен так сделать, потому что она узнав про вашу обиду и узнав всё про ваше несчастное положение, поручила мне сейчас... давеча... снести вам это вспоможение от нее... но только от нее одной, не от Дмитрия, который и ее бросил, отнюдь нет, и не от меня, от брата его, и не от кого-нибудь, а от нее, только от нее одной! Она вас умоляет принять ее по мощь... вы оба обижены одним и тем же человеком... Она и вспомнила-то о вас лишь тогда, когда вынесла от него такую же обиду (по силе обиды), как и вы от него! Это значит, сестра идет к брату с помощью... Она именно поручила мне уговорить вас принять от нее вот эти двести рублей как от сестры. Никто-то об этом не узнает никаких несправедливых сплетен не может произойти; вот эти двести .рублей, и, клянусь, вы должны принять их, иначе... иначе, стало быть, все должны быть врагами друг другу на свете! Но ведь есть же и на свете братья.У вас благородная душа вы должны это понять, должны! И Алеша протянул ему две новенькие радужные сторублевые кредитки.
They were both standing at the time by the great stone close to the fence, and there was no one near. The notes seemed to produce a tremendous impression on the captain. He started, but at first only from astonishment. Such an outcome of their conversation was the last thing he expected. Nothing could have been farther from his dreams than help from any one—and such a sum!
Оба они стояли тогда именно у большого камня, у забора, и никого кругом не было. Кредитки произвели, казалось, на штабс-капитана страшное впечатление: он вздрогнул, но сначала как бы от одного удивления: ничего подобного ему и не мерещилось, и такого исхода он не ожидал вовсе. Помощь от кого-нибудь, да еще такая значительная, ему и не мечталась даже во сне.
He took the notes, and for a minute he was almost unable to answer, quite a new expression came into his face.
Он взял кредитки и с минуту почти и отвечать не мог, совсем что-то новое промелькнуло в лице его.
“That for me? So much money—two hundred roubles! Good heavens! Why, I haven’t seen so much money for the last four years! Mercy on us! And she says she is a sister.... And is that the truth?”
— Это мне-то, мне-с, это столько денег, двести рублей! Батюшки! Да я уж четыре года не видал таких денег, господи! И говорит, что сестра... и вправду это, вправду?
“I swear that all I told you is the truth,” cried Alyosha.
— Клянусь вам, что всё, что я вам сказал, правда! — вскричал Алеша.
The captain flushed red.
Штабс-капитан покраснел.
“Listen, my dear, listen. If I take it, I shan’t be behaving like a scoundrel? In your eyes, Alexey Fyodorovitch, I shan’t be a scoundrel? No, Alexey Fyodorovitch, listen, listen,” he hurried, touching Alyosha with both his hands. “You are persuading me to take it, saying that it’s a sister sends it, but inwardly, in your heart won’t you feel contempt for me if I take it, eh?”
— Послушайте-е, голубчик мой, послушайте-с, ведь если я и приму, то ведь не буду же я подлецом? В глазах-то ваших, Алексей Федорович, ведь не буду, не буду подлецом? Нет-с, Алексей Федорович, вы выслушайте, выслушайте-с, — торопился он, поминутно дотрагиваясь до Алеши обеими руками, — вы вот уговариваете меня принять тем, что «сестра» посылает, а внутри-то, про себя-то — не восчувствуете ко мне презрения, если я приму-с, а? — Да нет же, нет!
“No, no, on my salvation I swear I shan’t! And no one will ever know but me—I, you and she, and one other lady, her great friend.”
Спасением моим клянусь вам, что нет! И никто не узнает никогда, только мы: я, вы, да она, да еще одна дама, ее большой друг...
“Never mind the lady! Listen, Alexey Fyodorovitch, at a moment like this you must listen, for you can’t understand what these two hundred roubles mean to me now.” The poor fellow went on rising gradually into a sort of incoherent, almost wild enthusiasm. He was thrown off his balance and talked extremely fast, as though afraid he would not be allowed to say all he had to say.
— Что дама! Слушайте, Алексей Федорович, выслушайте-с, ведь уж теперь минута такая пришла-с, что надо выслушать, ибо вы даже и понять не можете, что могут значить для меня теперь эти двести рублей, — продолжал бедняк, приходя постепенно в какой-то беспорядочный, почти дикий восторг. Он был как бы сбит с толку, говорил же чрезвычайно спеша и торопясь, точно опасаясь, что ему не дадут всего высказать.
“Besides its being honestly acquired from a ‘sister,’ so highly respected and revered, do you know that now I can look after mamma and Nina, my hunchback angel daughter? Doctor Herzenstube came to me in the kindness of his heart and was examining them both for a whole hour. ‘I can make nothing of it,’ said he, but he prescribed a mineral water which is kept at a chemist’s here. He said it would be sure to do her good, and he ordered baths, too, with some medicine in them. The mineral water costs thirty copecks, and she’d need to drink forty bottles perhaps; so I took the prescription and laid it on the shelf under the ikons, and there it lies. And he ordered hot baths for Nina with something dissolved in them, morning and evening. But how can we carry out such a cure in our mansion, without servants, without help, without a bath, and without water? Nina is rheumatic all over, I don’t think I told you that. All her right side aches at night, she is in agony, and, would you believe it, the angel bears it without groaning for fear of waking us. We eat what we can get, and she’ll only take the leavings, what you’d scarcely give to a dog. ‘I am not worth it, I am taking it from you, I am a burden on you,’ that’s what her angel eyes try to express. We wait on her, but she doesn’t like it. ‘I am a useless cripple, no good to any one.’ As though she were not worth it, when she is the saving of all of us with her angelic sweetness. Without her, without her gentle word it would be hell among us! She softens even Varvara. And don’t judge Varvara harshly either, she is an angel too, she, too, has suffered wrong. She came to us for the summer, and she brought sixteen roubles she had earned by lessons and saved up, to go back with to Petersburg in September, that is now. But we took her money and lived on it, so now she has nothing to go back with. Though indeed she couldn’t go back, for she has to work for us like a slave. She is like an overdriven horse with all of us on her back. She waits on us all, mends and washes, sweeps the floor, puts mamma to bed. And mamma is capricious and tearful and insane! And now I can get a servant with this money, you understand, Alexey Fyodorovitch, I can get medicines for the dear creatures, I can send my student to Petersburg, I can buy beef, I can feed them properly. Good Lord, but it’s a dream!”
— Кроме того, что это честно приобретено, от столь уважаемой и святой «сестры-с», знаете ли вы, что я маменьку и Ниночку — горбатенького-то ангела моего, дочку-то, полечить теперь могу? Приезжал ко мне доктор Герценштубе, по доброте своего сердца, осматривал их обеих целый час: «Не понимаю, говорит, ничего» а, однако же, минеральная вода, которая в аптеке здешней есть (прописал он ее), несомненную пользу ей принесет, да ванны ножные из лекарств тоже ей прописал. Минеральная-то вода стоит тридцать копеек, а кувшинов-то надо выпить, может быть, сорок. Так я взял да рецепт и положил на полку под образа, да там и лежит. А Ниночку прописал купать в каком-то растворе, в горячих ваннах таких, да ежедневно утром и вечером, так где ж нам было сочинить такое леченье-с, у нас-то, в хоромах-то наших, без прислуги, без помощи, без посуды и воды-с? А Ниночка-то вся в ревматизме, я вам это еще и не говорил по ночам ноет у ней вся правая половина, мучается и, верите ли, ангел божий, крепится, чтобы нас не обеспокоить, не стонет, чтобы нас не разбудить. Кушаем мы что попало, что добудется, так ведь она самый последний кусок возьмет, что собаке только можно выкинуть: «Не стою я, дескать, этого куска я у вас отнимаю, вам бременем сижу». Вот что ее взгляд ангельский хочет изобразить. Служим мы ей, а ей это тягостно: «Не стою я того, не стою, недостойная я калека, бесполезная», — а еще бы она не стоила-с, когда она всех нас своею ангельскою кротостью у бога вымолила, без нее, без ее тихого слова, у нас был бы ад-с, даже Варю и ту смягчила А Варвару-то Николавну тоже не осуждайте-с, тоже ангел она, тоже обиженная. Прибыла она к нам летом, а было с ней шестнадцать рублей, уроками заработала и отложила их на отъезд, чтобы в сентябре, то есть теперь то, в Петербург на них воротиться. А мы взяли денежки-то ее и прожили и не на что ей теперь воротиться, вот как-с. Да и нельзя воротиться-то, потому на нас, как каторжная, работает — ведь мы ее как клячу запрягли-оседлали, за всеми ходит, чинит, моет, пол метет, маменьку в постель укладывает, а маменька капризная-с, а маменька слезливая-с, а маменька сумасшедшая-с!.. Так ведь теперь я на эти двести рублей служанку нанять могу-с, понимаете ли вы, Алексей Федорович, лечение милых существ предпринять могу-с, курсистку в Петербург направлю-с, говядины куплю-с, диету новую заведу-с. Господи, да ведь это мечта!
Alyosha was delighted that he had brought him such happiness and that the poor fellow had consented to be made happy.
Алеша был ужасно рад, что доставил столько счастия и что бедняк согласился быть осчастливленным.
“Stay, Alexey Fyodorovitch, stay,” the captain began to talk with frenzied rapidity, carried away by a new day-dream. “Do you know that Ilusha and I will perhaps really carry out our dream. We will buy a horse and cart, a black horse, he insists on its being black, and we will set off as we pretended the other day. I have an old friend, a lawyer in K. province, and I heard through a trustworthy man that if I were to go he’d give me a place as clerk in his office, so, who knows, maybe he would. So I’d just put mamma and Nina in the cart, and Ilusha could drive, and I’d walk, I’d walk.... Why, if I only succeed in getting one debt paid that’s owing me, I should have perhaps enough for that too!”
— Стойте, Алексей Федорович, стойте, — схватился опять за новую, вдруг представивишуюся ему мечту штабс-капитан и опять затараторил исступленною скороговоркой, — да знаете ли вы, что мы с Илюшкой, пожалуй, и впрямь теперь мечту осуществим: купим лошадку да кибитку, да лошадку-то вороненькую, он просил непременно чтобы вороненькую , да и отправимся, как третьего дня расписывали. У меня в К-ской губернии адвокат есть знакомый-с, с детства приятель-с, передавали мне чрез верного человека, что если приеду, то он мне у себя на конторе место письмоводителя будто бы даст-с, так ведь кто его знает, может, и даст. Ну так посадить бы маменьку, посадить бы Ниночку, Илюшечку править посажу, а я бы пешечком пешечком да всех бы и повез. Господи да если бы только один должок пропащий здесь получить гак может достанет даже и на это-с!
“There would be enough!” cried Alyosha. “Katerina Ivanovna will send you as much more as you need, and you know, I have money too, take what you want, as you would from a brother, from a friend, you can give it back later.... (You’ll get rich, you’ll get rich!) And you know you couldn’t have a better idea than to move to another province! It would be the saving of you, especially of your boy—and you ought to go quickly, before the winter, before the cold. You must write to us when you are there, and we will always be brothers.... No, it’s not a dream!”
— Достанет достанет! — воскликнул Алеша, Катерина Ивановна вам пришлет еще, сколько угодно, и знаете ли, у меня тоже есть деньги, возьмите сколько вам надо, как от брата, как от друга, потом отдадите... (Вы разбогатеете, разбогатеете!) И знаете, что никогда вы ничего лучше даже и придумать не в состоянии, как этот переезд в другую губернию! В этом ваше спасение, а главное для вашего мальчика — и знаете, по скорее бы, до зимы бы, до холодов, и написали бы нам оттуда, и остались бы мы братьями. Нет, это не мечта!
Alyosha could have hugged him, he was so pleased. But glancing at him he stopped short. The man was standing with his neck outstretched and his lips protruding, with a pale and frenzied face. His lips were moving as though trying to articulate something; no sound came, but still his lips moved. It was uncanny.
Алеша хотел было обнять его, до того он был доволен. Но, взглянув на него, он вдруг остановился: тот стоял вытянув шею, вытянув губы, с исступленным и побледневшим лицом и что-то шептал губами, как будто желая что-то выговорить; звуков не было, а он всё шептал губами, было как-то странно.
“What is it?” asked Alyosha, startled.
— Чего вы! — вздрогнул вдруг отчего-то Алеша.
“Alexey Fyodorovitch ... I ... you,” muttered the captain, faltering, looking at him with a strange, wild, fixed stare, and an air of desperate resolution. At the same time there was a sort of grin on his lips. “I ... you, sir ... wouldn’t you like me to show you a little trick I know?” he murmured, suddenly, in a firm rapid whisper, his voice no longer faltering.
— Алексей Федорович... я... вы... — бормотал и срывался штабс-капитан, странно и дико смотря на него в упор с видом решившегося полететь с горы, и в то же время губами как бы и улыбаясь, — я-с... вы-с... А не хотите ли, я вам один фокусик сейчас покажу-с! — вдруг прошептал он быстрым твердым шепотом речь уже не срывалась более.
“What trick?”
— Какой фокусик?
“A pretty trick,” whispered the captain. His mouth was twisted on the left side, his left eye was screwed up. He still stared at Alyosha.
— Фокусик, фокус покус такой, — всё шептал штабс-капитан; рот его скривился на левую сторону, левый глаз прищурился, он, не отрываясь всё смотрел на Алешу, точно приковался к нему.
“What is the matter? What trick?” Alyosha cried, now thoroughly alarmed.
— Да что с вами, какой фокус? — прокричал тот уж совсем в испуге. — А вот какой глядите! — взвизгнул вдруг штабе капитан.
“Why, look,” squealed the captain suddenly, and showing him the two notes which he had been holding by one corner between his thumb and forefinger during the conversation, he crumpled them up savagely and squeezed them tight in his right hand. “Do you see, do you see?” he shrieked, pale and infuriated. And suddenly flinging up his hand, he threw the crumpled notes on the sand. “Do you see?” he shrieked again, pointing to them. “Look there!”
И показав ему обе радужные кредитки, которые всё время, в продолжение всего разговора, держал обе вместе за уголок большим и указательным пальцами правой руки, он вдруг с каким-то остервенением схватил их, смял и крепко зажал в кулаке правой руки. — Видели-с, видели-с! — взвизгнул он Алеше, бледный и исступленный, и вдруг, подняв вверх кулак, со всего размаху бросил обе смятые кредитки на песок, — видели-с? — взвизгнул он опять, показывая на них пальцем, — ну так вот же-с!..
And with wild fury he began trampling them under his heel, gasping and exclaiming as he did so:
И вдруг, подняв правую ногу, он с дикою злобой бросился их топтать каблуком, восклицая и задыхаясь с каждым ударом ноги.
“So much for your money! So much for your money! So much for your money! So much for your money!”
— Вот ваши деньги-с! Вот ваши деньги-с! Вот ваши деньги-с! Вот ваши деньги-с!— Вдруг он отскочил назад и выпрямился пред Алешей.
Suddenly he darted back and drew himself up before Alyosha, and his whole figure expressed unutterable pride.
Весь вид его изобразил собой неизъяснимую гордость.
“Tell those who sent you that the wisp of tow does not sell his honor,” he cried, raising his arm in the air. Then he turned quickly and began to run; but he had not run five steps before he turned completely round and kissed his hand to Alyosha. He ran another five paces and then turned round for the last time. This time his face was not contorted with laughter, but quivering all over with tears. In a tearful, faltering, sobbing voice he cried:
— Доложите пославшим вас, что мочалка чести своей не продает-с! — вскричал он, простирая на воздух руку. Затем быстро повернулся и бросился бежать; но он не пробежал и пяти шагов, как, весь повернувшись опять, вдруг сделал Алеше ручкой. Но и опять, не пробежав пяти шагов, он в последний уже раз обернулся, на этот раз без искривленного смеха в лице, а напротив, всё оно сотрясалось слезами. Плачущею, срывающеюся, захлебывающеюся скороговоркой прокричал он:
“What should I say to my boy if I took money from you for our shame?” And then he ran on without turning. Alyosha looked after him, inexpressibly grieved. Oh, he saw that till the very last moment the man had not known he would crumple up and fling away the notes. He did not turn back. Alyosha knew he would not. He would not follow him and call him back, he knew why. When he was out of sight, Alyosha picked up the two notes. They were very much crushed and crumpled, and had been pressed into the sand, but were uninjured and even rustled like new ones when Alyosha unfolded them and smoothed them out. After smoothing them out, he folded them up, put them in his pocket and went to Katerina Ivanovna to report on the success of her commission.
— А что ж бы я моему мальчику-то сказал, если б у вас деньги за позор наш взял?— и, проговорив это, бросился бежать, на сей раз уже не оборачиваясь. Алеша глядел ему вслед с невыразимою грустью. О, он понимал, что тот до самого последнего мгновения сам не знал, что скомкает и швырнет кредитки. Бежавший ни разу не обернулся, так и знал Алеша, что не обернется. Преследовать и звать его он не захотел, он знал почему. Когда же тот исчез из виду, Алеша поднял обе кредитки. Они были лишь очень смяты, сплюснуты и вдавлены в песок, но совершенно целы и даже захрустели, как новенькие, когда Алеша развертывал их и разглаживал. Разгладив, он сложил их, сунул в карман и пошел к Катерине Ивановне докладывать об успехе ее поручения.