He had no time to lose indeed. Even while he was saying good-by to Lise, the thought had struck him that he must attempt some stratagem to find his brother Dmitri, who was evidently keeping out of his way. It was getting late, nearly three o’clock. Alyosha’s whole soul turned to the monastery, to his dying saint, but the necessity of seeing Dmitri outweighed everything. The conviction that a great inevitable catastrophe was about to happen grew stronger in Alyosha’s mind with every hour. What that catastrophe was, and what he would say at that moment to his brother, he could perhaps not have said definitely. “Even if my benefactor must die without me, anyway I won’t have to reproach myself all my life with the thought that I might have saved something and did not, but passed by and hastened home. If I do as I intend, I shall be following his great precept.”
Да и некогда было ему. У него блеснула мысль, еще когда он прощался с Lise. Мысль о том: как бы самым хитрейшим образом поймать сейчас брата Дмитрия, от него, очевидно, скрывающегося? Было уже не рано, был час третий пополудни. Всем существом своим Алеша стремился в монастырь к своему «великому» умирающему, но потребность видеть брата Дмитрия пересилила всё: в уме Алеши с каждым часом нарастало убеждение о неминуемой ужасной катастрофе, готовой совершиться. В чем именно состояла катастрофа и что хотел бы он сказать сию минуту брату, может быть, он и сам бы не определил. «Пусть благодетель мой умрет без меня, но по крайней мере я не буду укорять себя всю жизнь, что, может быть, мог бы что спасти и не спас, прошел мимо, торопился в свой дом. Делая так, по его великому слову сделаю...»
His plan was to catch his brother Dmitri unawares, to climb over the fence, as he had the day before, get into the garden and sit in the summer-house. If Dmitri were not there, thought Alyosha, he would not announce himself to Foma or the women of the house, but would remain hidden in the summer-house, even if he had to wait there till evening. If, as before, Dmitri were lying in wait for Grushenka to come, he would be very likely to come to the summer-house. Alyosha did not, however, give much thought to the details of his plan, but resolved to act upon it, even if it meant not getting back to the monastery that day.
План его состоял в том, чтобы захватить брата Дмитрия нечаянно, а именно: перелезть, как вчера, через тот плетень, войти в сад и засесть в ту беседку. «Если же его там нет, — думал Алеша, — то, не сказавшись ни Фоме, ни хозяйкам, притаиться и ждать в беседке хотя бы до вечера. Если он по-прежнему караулит приход Грушеньки, то очень может быть, что и придет в беседку...» Алеша, впрочем, не рассуждал слишком много о подробностях плана, но он решил его исполнить, хотя бы пришлось и в монастырь не попасть сегодня...
Everything happened without hindrance, he climbed over the hurdle almost in the same spot as the day before, and stole into the summer-house unseen. He did not want to be noticed. The woman of the house and Foma too, if he were here, might be loyal to his brother and obey his instructions, and so refuse to let Alyosha come into the garden, or might warn Dmitri that he was being sought and inquired for.
Всё произошло без помехи: он перелез плетень почти в том самом месте, как вчера, и скрытно пробрался в беседку. Ему не хотелось, чтоб его заметили: и хозяйка, и Фома (если он тут) могли держать сторону брата и слушаться его приказаний, а стало быть, или в сад Алешу не пустить, или брата предуведомить вовремя, что его ищут и спрашивают.
There was no one in the summer-house. Alyosha sat down and began to wait. He looked round the summer-house, which somehow struck him as a great deal more ancient than before. Though the day was just as fine as yesterday, it seemed a wretched little place this time. There was a circle on the table, left no doubt from the glass of brandy having been spilt the day before. Foolish and irrelevant ideas strayed about his mind, as they always do in a time of tedious waiting. He wondered, for instance, why he had sat down precisely in the same place as before, why not in the other seat. At last he felt very depressed—depressed by suspense and uncertainty. But he had not sat there more than a quarter of an hour, when he suddenly heard the thrum of a guitar somewhere quite close. People were sitting, or had only just sat down, somewhere in the bushes not more than twenty paces away. Alyosha suddenly recollected that on coming out of the summer-house the day before, he had caught a glimpse of an old green low garden-seat among the bushes on the left, by the fence. The people must be sitting on it now. Who were they?
В беседке никого не было Алеша сел на свое вчерашнее место и начал ждать. Он оглядел беседку, она показалась ему почему-то гораздо более ветхою, чем вчера, дрянною такою показалась ему в этот раз. День был, впрочем, такой же ясный, как и вчера. На зеленом столе отпечатался кружок от вчерашней, должно быть, расплескавшейся рюмки с коньяком. Пустые и непригодные к делу мысли, как и всегда во время скучного ожидания, лезли ему в голову: например, почему он, войдя теперь сюда, сел именно точь-в-точь на то самое место, на котором вчера сидел, и почему не на другое? Наконец ему стало очень грустно, грустно от тревожной неизвестности. Но не просидел он и четверти часа, как вдруг, очень где-то вблизи, послышался аккорд гитары. Сидели или только сейчас уселся кто-то шагах от него в двадцати, никак не дальше, где-нибудь в кустах У Алеши вдруг мелькнуло воспоминание, что, уходя вчера от брата из беседки, он увидел, или как бы мелькнула пред ним влево у забора садовая зеленая низенькая старая скамейка между кустами. На ней-то, стало быть, и уселись теперь гости. Кто же?
A man’s voice suddenly began singing in a sugary falsetto, accompanying himself on the guitar: With invincible force I am bound to my dear. O Lord, have mercy On her and on me! On her and on me! On her and on me!
Один мужской голос вдруг запел сладенькою фистулою куплет, аккомпанируя себе на гитаре:
The voice ceased. It was a lackey’s tenor and a lackey’s song. Another voice, a woman’s, suddenly asked insinuatingly and bashfully, though with mincing affectation:
Голос остановился. Лакейский тенор и выверт песни лакейский. Другой, женский уже, голос вдруг произнес ласкательно и как бы робко, но с большим, однако, жеманством:
“Why haven’t you been to see us for so long, Pavel Fyodorovitch? Why do you always look down upon us?”
— Что вы к нам долго не ходите, Павел Федорович, что вы нас всё презираете?
“Not at all,” answered a man’s voice politely, but with emphatic dignity. It was clear that the man had the best of the position, and that the woman was making advances. “I believe the man must be Smerdyakov,” thought Alyosha, “from his voice. And the lady must be the daughter of the house here, who has come from Moscow, the one who wears the dress with a tail and goes to Marfa for soup.”
— Ничего-с, — ответил мужской голос, хотя и вежливо, но прежде всего с настойчивым и твердым достоинством. Видимо, преобладал мужчина, а заигрывала женщина. «Мужчина — это, кажется, Смердяков, — подумал Алеша, — по крайней мере по голосу, а дама — это, верно, хозяйки здешнего домика дочь, которая из Москвы приехала, платье со шлейфом носит и за супом к Марфе Игнатьевне ходит...»
“I am awfully fond of verses of all kinds, if they rhyme,” the woman’s voice continued. “Why don’t you go on?”
— Ужасно я всякий стих люблю, если складно, — продолжал женский голос. — Что же вы не продолжаете?
The man sang again:
Голос запел снова:
What do I care for royal wealth If but my dear one be in health? Lord have mercy On her and on me! On her and on me! On her and on me! “It was even better last time,” observed the woman’s voice. “You sang ‘If my darling be in health’; it sounded more tender. I suppose you’ve forgotten to-day.”
— В прошлый раз еще лучше выходило, — заметил женский голос. — Вы спели про корону: «Была бы моя милочка здорова». Этак нежнее выходило, вы, верно, сегодня позабыли.
“Poetry is rubbish!” said Smerdyakov curtly.
— Стихи вздор-с, — отрезал Смердяков.
“Oh, no! I am very fond of poetry.”
— Ах нет, я очень стишок люблю.
“So far as it’s poetry, it’s essential rubbish. Consider yourself, who ever talks in rhyme? And if we were all to talk in rhyme, even though it were decreed by government, we shouldn’t say much, should we? Poetry is no good, Marya Kondratyevna.”
— Это чтобы стих-с, то это существенный вздор-с. Рассудите сами: кто же на свете в рифму говорит? И если бы мы стали все в рифму говорить, хотя бы даже по приказанию начальства, то много ли бы мы насказали-с? Стихи не дело, Марья Кондратьевна.
“How clever you are! How is it you’ve gone so deep into everything?” The woman’s voice was more and more insinuating.
— Как вы во всем столь умны, как это вы во всем произошли? — ласкался всё более и более женский голос.
“I could have done better than that. I could have known more than that, if it had not been for my destiny from my childhood up. I would have shot a man in a duel if he called me names because I am descended from a filthy beggar and have no father. And they used to throw it in my teeth in Moscow. It had reached them from here, thanks to Grigory Vassilyevitch. Grigory Vassilyevitch blames me for rebelling against my birth, but I would have sanctioned their killing me before I was born that I might not have come into the world at all. They used to say in the market, and your mamma too, with great lack of delicacy, set off telling me that her hair was like a mat on her head, and that she was short of five foot by a wee bit. Why talk of a wee bit while she might have said ‘a little bit,’ like every one else? She wanted to make it touching, a regular peasant’s feeling. Can a Russian peasant be said to feel, in comparison with an educated man? He can’t be said to have feeling at all, in his ignorance. From my childhood up when I hear ‘a wee bit,’ I am ready to burst with rage. I hate all Russia, Marya Kondratyevna.”
— Я бы не то еще мог-с, я бы и не то еще знал-с, если бы не жребий мой с самого моего сыздетства. Я бы на дуэли из пистолета того убил, который бы мне произнес, что я подлец, потому что без отца от Смердящей произошел, а они и в Москве это мне в глаза тыкали, отсюда благодаря Григорию Васильевичу переползло-с. Григорий Васильевич попрекает, что я против рождества бунтую: «Ты, дескать, ей ложесна разверз ». Оно пусть ложесна, но я бы дозволил убить себя еще во чреве с тем, чтобы лишь на свет не происходить вовсе-с. На базаре говорили, а ваша маменька тоже рассказывать мне пустилась по великой своей неделикатности, что ходила она с колтуном на голове, а росту была всего двух аршин с малыим. Для чего же с малыим, когда можно просто «с малым» сказать, как все люди произносят? Слезно выговорить захотелось, так ведь это мужицкая так сказать, слеза-с, мужицкие самые чувства. Может ли русский мужик против образованного человека чувство иметь? По необразованности своей он никакого чувства не может иметь. Я с самого сыздетства, как услышу, бывало, «с малыим», так точно на стену бы бросился. Я всю Россию ненавижу, Марья Кондратьевна.
“If you’d been a cadet in the army, or a young hussar, you wouldn’t have talked like that, but would have drawn your saber to defend all Russia.”
— Когда бы вы были военным юнкерочком али гусариком молоденьким, вы бы не так говорили, а саблю бы вынули и всю Россию стали бы защищать.
“I don’t want to be a hussar, Marya Kondratyevna, and, what’s more, I should like to abolish all soldiers.”
— Я не только не желаю быть военным гусариком, Марья Кондратьевна, но желаю, напротив, уничтожения всех солдат-с.
“And when an enemy comes, who is going to defend us?”
— А когда неприятель придет, кто же нас защищать будет?
“There’s no need of defense. In 1812 there was a great invasion of Russia by Napoleon, first Emperor of the French, father of the present one, and it would have been a good thing if they had conquered us. A clever nation would have conquered a very stupid one and annexed it. We should have had quite different institutions.”
— Да и не надо вовсе-с. В двенадцатом году было на Россию великое нашествие императора Наполеона французского первого, отца нынешнему , и хорошо, кабы нас тогда покорили эти самые французы: умная нация покорила бы весьма глупую-с и присоединила к себе. Совсем даже были бы другие порядки-с.
“Are they so much better in their own country than we are? I wouldn’t change a dandy I know of for three young Englishmen,” observed Marya Kondratyevna tenderly, doubtless accompanying her words with a most languishing glance.
— Да будто они там у себя так уж лучше наших? Я иного нашего щеголечка на трех молодых самых англичан не променяю, — нежно проговорила Марья Кондратьевна, должно быть, сопровождая в эту минуту слова свои самыми томными глазками.
“That’s as one prefers.”
— Это как кто обожает-с.
“But you are just like a foreigner—just like a most gentlemanly foreigner. I tell you that, though it makes me bashful.”
— А вы и сами точно иностранец, точно благородный самый иностранец, уж это я вам чрез стыд говорю.
“If you care to know, the folks there and ours here are just alike in their vice. They are swindlers, only there the scoundrel wears polished boots and here he grovels in filth and sees no harm in it. The Russian people want thrashing, as Fyodor Pavlovitch said very truly yesterday, though he is mad, and all his children.”
— Если вы желаете знать, то по разврату и тамошние, и наши все похожи. Все шельмы-с, но с тем, что тамошний в лакированных сапогах ходит, а наш подлец в своей нищете смердит и ничего в этом дурного не находит. Русский народ надо пороть-с, как правильно говорил вчера Федор Павлович, хотя и сумасшедший он человек со всеми своими детьми-с.
“You said yourself you had such a respect for Ivan Fyodorovitch.”
— Вы Ивана Федоровича, говорили сами, так уважаете.
“But he said I was a stinking lackey. He thinks that I might be unruly. He is mistaken there. If I had a certain sum in my pocket, I would have left here long ago. Dmitri Fyodorovitch is lower than any lackey in his behavior, in his mind, and in his poverty. He doesn’t know how to do anything, and yet he is respected by every one. I may be only a soup-maker, but with luck I could open a café restaurant in Petrovka, in Moscow, for my cookery is something special, and there’s no one in Moscow, except the foreigners, whose cookery is anything special. Dmitri Fyodorovitch is a beggar, but if he were to challenge the son of the first count in the country, he’d fight him. Though in what way is he better than I am? For he is ever so much stupider than I am. Look at the money he has wasted without any need!”
— А они про меня отнеслись, что я вонючий лакей. Они меня считают, что бунтовать могу; это они ошибаются-с. Была бы в кармане моем такая сумма, и меня бы здесь давно не было. Дмитрий Федорович хуже всякого лакея и поведением, и умом, и нищетой своею-с, и ничего-то он не умеет делать, а, напротив, от всех почтен. Я, положим, только бульонщик, но я при счастье могу в Москве кафе-ресторан открыть на Петровке . Потому что я готовлю специально, а ни один из них в Москве, кроме иностранцев, не может подать специально. Дмитрий Федорович голоштанник-с, а вызови он на дуэль самого первейшего графского сына, и тот с ним пойдет-с, а чем он лучше меня-с? Потому что он не в пример меня глупее. Сколько денег просвистал без всякого употребления-с.
“It must be lovely, a duel,” Marya Kondratyevna observed suddenly.
— На дуэли очень, я думаю, хорошо, — заметила вдруг Марья Кондратьевна.
“It must be so dreadful and so brave, especially when young officers with pistols in their hands pop at one another for the sake of some lady. A perfect picture! Ah, if only girls were allowed to look on, I’d give anything to see one!”
— Страшно так и храбро, особенно коли молодые офицерики с пистолетами в руках один против другого палят за которую-нибудь. Просто картинка. Ах, кабы девиц пускали смотреть, я ужасно как хотела бы по смотреть.
“It’s all very well when you are firing at some one, but when he is firing straight in your mug, you must feel pretty silly. You’d be glad to run away, Marya Kondratyevna.”
— Хорошо коли сам наводит, а коли ему самому в самое рыло наводят, так оно тогда самое глупое чувство-с Убежите с места, Марья Кондратьевна.
“You don’t mean you would run away?” But Smerdyakov did not deign to reply. After a moment’s silence the guitar tinkled again, and he sang again in the same falsetto:
— Неужто вы побежали бы? Но Смердяков не удостоил ответить. После минутного молчания раздался опять аккорд и фистула залилась последним куплетом:
Whatever you may say, I shall go far away. Life will be bright and gay In the city far away. I shall not grieve, I shall not grieve at all, I don’t intend to grieve at all. Then something unexpected happened. Alyosha suddenly sneezed. They were silent. Alyosha got up and walked towards them. He found Smerdyakov dressed up and wearing polished boots, his hair pomaded, and perhaps curled. The guitar lay on the garden-seat. His companion was the daughter of the house, wearing a light-blue dress with a train two yards long. She was young and would not have been bad-looking, but that her face was so round and terribly freckled.
Тут случилась неожиданность: Алеша вдруг чихнул; на скамейке мигом притихли. Алеша встал и пошел в их сторону. Это был действительно Смердяков, разодетый, напомаженный и чуть ли не завитой, в лакированных ботинках. Гитара лежала на скамейке. Дама же была Марья Кондратьевна, хозяйкина дочка; платье на ней было светло-голубое, с двухаршинным хвостом; девушка была еще молоденькая и недурная бы собой, но с очень уж круглым лицом и со страшными веснушками.
“Will my brother Dmitri soon be back?” asked Alyosha with as much composure as he could.
— Брат Дмитрий скоро воротится? — сказал Алеша как можно спокойнее.
Smerdyakov got up slowly; Marya Kondratyevna rose too.
Смердяков медленно приподнялся со скамейки; приподнялась и Марья Кондратьевна.
“How am I to know about Dmitri Fyodorovitch? It’s not as if I were his keeper,” answered Smerdyakov quietly, distinctly, and superciliously.
— Почему ж бы я мог быть известен про Дмитрия Федоровича; другое дело, кабы я при них сторожем состоял? — тихо, раздельно и пренебрежительно ответил Смердяков.
“But I simply asked whether you do know?” Alyosha explained.
— Да я просто спросил, не знаете ли? — объяснил Алеша.
“I know nothing of his whereabouts and don’t want to.”
— Ничего я про ихнее пребывание не знаю, да и знать не желаю-с.
“But my brother told me that you let him know all that goes on in the house, and promised to let him know when Agrafena Alexandrovna comes.”
— А брат мне именно говорил, что вы-то и даете ему знать обо всем, что в доме делается, и обещались дать знать, когда придет Аграфена Александровна.
Smerdyakov turned a deliberate, unmoved glance upon him.
Смердяков медленно и невозмутимо вскинул на него глазами.
“And how did you get in this time, since the gate was bolted an hour ago?” he asked, looking at Alyosha.
— А вы как изволили на сей раз пройти, так как ворота здешние уж час как на щеколду затворены? — спросил он, пристально смотря на Алешу.
“I came in from the back-alley, over the fence, and went straight to the summer-house. I hope you’ll forgive me,” he added, addressing Marya Kondratyevna. “I was in a hurry to find my brother.”
— А я прошел с переулка через забор прямо в беседку. Вы, надеюсь, извините меня в этом, — обратился он к Марье Кондратьевне, — мне надо было захватить скорее брата.
“Ach, as though we could take it amiss in you!” drawled Marya Kondratyevna, flattered by Alyosha’s apology. “For Dmitri Fyodorovitch often goes to the summer-house in that way. We don’t know he is here and he is sitting in the summer-house.”
— Ах, можем ли мы на вас обижаться, — протянула Марья Кондратьевна, польщенная извинением Алеши, — так как и Дмитрий Федорович часто этим манером в беседку ходят, мы и не знаем, а он уж в беседке сидит.
“I am very anxious to find him, or to learn from you where he is now. Believe me, it’s on business of great importance to him.”
— Я его теперь очень ищу, я очень бы желал его видеть или от вас узнать, где он теперь находится. Поверьте, что по очень важному для него же самого делу.
“He never tells us,” lisped Marya Kondratyevna.
— Они нам не сказываются, — пролепетала Марья Кондратьевна.
“Though I used to come here as a friend,” Smerdyakov began again, “Dmitri Fyodorovitch has pestered me in a merciless way even here by his incessant questions about the master. ‘What news?’ he’ll ask. ‘What’s going on in there now? Who’s coming and going?’ and can’t I tell him something more. Twice already he’s threatened me with death.”
— Хотя бы я и по знакомству сюда приходил, — начал вновь Смердяков, — но они и здесь меня бесчеловечно стеснили беспрестанным спросом про барина: что, дескать, да как у них, кто приходит и кто таков уходит, и не могу ли я что иное им сообщить? Два раза грозили мне даже смертью.
“With death?” Alyosha exclaimed in surprise.
— Как это смертью? — удивился Алеша.
“Do you suppose he’d think much of that, with his temper, which you had a chance of observing yourself yesterday? He says if I let Agrafena Alexandrovna in and she passes the night there, I’ll be the first to suffer for it. I am terribly afraid of him, and if I were not even more afraid of doing so, I ought to let the police know. God only knows what he might not do!”
— А для них разве это что составляет-с, по ихнему характеру, который сами вчера изволили наблюдать-с. Если, говорят, Аграфену Александровну пропущу и она здесь переночует, — не быть тебе первому живу. Боюсь я их очень-с, и кабы не боялся еще пуще того, то заявить бы должен на них городскому начальству. Даже бог знает что произвести могут-с.
“His honor said to him the other day, ‘I’ll pound you in a mortar!’” added Marya Kondratyevna.
— Намедни сказали им: «В ступе тебя истолку» — прибавила Марья Кондратьевна.
“Oh, if it’s pounding in a mortar, it may be only talk,” observed Alyosha. “If I could meet him, I might speak to him about that too.”
— Ну если в ступе, то это только, может быть, разговор... — заметил Алеша. — Если б я его мог сейчас встретить, я бы мог ему что-нибудь и об этом сказать...
“Well, the only thing I can tell you is this,” said Smerdyakov, as though thinking better of it; “I am here as an old friend and neighbor, and it would be odd if I didn’t come. On the other hand, Ivan Fyodorovitch sent me first thing this morning to your brother’s lodging in Lake Street, without a letter, but with a message to Dmitri Fyodorovitch to go to dine with him at the restaurant here, in the market-place. I went, but didn’t find Dmitri Fyodorovitch at home, though it was eight o’clock. ‘He’s been here, but he is quite gone,’ those were the very words of his landlady. It’s as though there was an understanding between them. Perhaps at this moment he is in the restaurant with Ivan Fyodorovitch, for Ivan Fyodorovitch has not been home to dinner and Fyodor Pavlovitch dined alone an hour ago, and is gone to lie down. But I beg you most particularly not to speak of me and of what I have told you, for he’d kill me for nothing at all.”
— Вот что единственно могу сообщить, — как бы надумался вдруг Смердяков. — Бываю я здесь по всегдашнему соседскому знакомству, и как же бы я не ходил-с? С другой стороны, Иван Федорович чем свет сегодня послали меня к ним на квартиру в ихнюю Озерную улицу, без письма-с, с тем чтобы Дмитрий Федорович на словах непременно пришли в здешний трактир-с на площади, чтобы вместе обедать. Я пошел-с, но Дмитрия Федоровича я на квартире ихней не застал-с, а было уж восемь часов. «Был, говорят, да весь вышел» — этими самыми словами их хозяева сообщили. Тут точно у них заговор какой-с, обоюдный-с. Теперь же, может быть, они в эту самую минуту в трактире этом сидят с братцем Иваном Федоровичем, так как Иван Федорович домой обедать не приходили, а Федор Павлович отобедали час тому назад одни и теперь почивать легли. Убедительнейше, однако, прошу, чтобы вы им про меня и про то что я сообщил, ничего не говорили-с, ибо они ни за что убьют-с.
“Brother Ivan invited Dmitri to the restaurant to-day?” repeated Alyosha quickly.
— Брат Иван звал Дмитрия сегодня в трактир? — быстро переспросил Алеша.
“That’s so.”
— Это точно так-с.
“The Metropolis tavern in the market-place?”
— В трактир «Столичный город», на площади?
“The very same.”
— В этот самый-с.
“That’s quite likely,” cried Alyosha, much excited. “Thank you, Smerdyakov; that’s important. I’ll go there at once.”
— Это очень возможно! — воскликнул Алеша в большом волнении. — Благодарю вас, Смердяков, известие важное, сейчас пойду туда.
“Don’t betray me,” Smerdyakov called after him.
— Не выдавайте-с, — проговорил ему вслед Смердяков.
“Oh, no, I’ll go to the tavern as though by chance. Don’t be anxious.”
— О нет, я в трактир явлюсь как бы нечаянно, будьте покойны.
“But wait a minute, I’ll open the gate to you,” cried Marya Kondratyevna.
— Да куда же вы, я вам калитку отопру, — крикнула было Марья Кондратьевна.
“No; it’s a short cut, I’ll get over the fence again.”
— Нет, здесь ближе, я опять чрез плетень.
What he had heard threw Alyosha into great agitation. He ran to the tavern. It was impossible for him to go into the tavern in his monastic dress, but he could inquire at the entrance for his brothers and call them down. But just as he reached the tavern, a window was flung open, and his brother Ivan called down to him from it.
Известие страшно потрясло Алешу. Он пустился к трактиру, В трактир ему входить было в его одежде неприлично, но осведомиться на лестнице и вызвать их, это было возможно. Но только что он подошел к трактиру, как вдруг отворилось одно окно и сам брат Иван закричал ему из окна вниз:
“Alyosha, can’t you come up here to me? I shall be awfully grateful.”
— Алеша, можешь ты ко мне сейчас войти сюда или нет? Одолжишь ужасно.
“To be sure I can, only I don’t quite know whether in this dress—”
— Очень могу, только не знаю, как мне в моем платье.
“But I am in a room apart. Come up the steps; I’ll run down to meet you.”
— А я как раз в отдельной комнате, ступай на крыльцо, я сбегу навстречу...
A minute later Alyosha was sitting beside his brother. Ivan was alone dining.
Через минуту Алеша сидел рядом с братом. Иван был один и обедал.