Though Mitya spoke sullenly, it was evident that he was trying more than ever not to forget or miss a single detail of his story. He told them how he had leapt over the fence into his father’s garden; how he had gone up to the window; told them all that had passed under the window. Clearly, precisely, distinctly, he described the feelings that troubled him during those moments in the garden when he longed so terribly to know whether Grushenka was with his father or not. But, strange to say, both the lawyers listened now with a sort of awful reserve, looked coldly at him, asked few questions. Mitya could gather nothing from their faces.
Митя хоть и заговорил сурово, но видимо еще более стал стараться не забыть и не упустить ни одной черточки из передаваемого. Он рассказал, как он перескочил через забор в сад отца, как шел до окна и обо всем, наконец, что было под окном. Ясно, точно, как бы отчеканивая, передал он о чувствах, волновавших его в те мгновения в саду, когда ему так ужасно хотелось узнать: у отца ли Грушенька или нет? Но странно это: и прокурор, и следователь слушали на этот раз как-то ужасно сдержанно, смотрели сухо, вопросов делали гораздо меньше. Митя ничего не мог заключить по их лицам.
“They’re angry and offended,” he thought. “Well, bother them!”
«Рассердились и обиделись, — подумал он, — ну и черт!»
When he described how he made up his mind at last to make the “signal” to his father that Grushenka had come, so that he should open the window, the lawyers paid no attention to the word “signal,” as though they entirely failed to grasp the meaning of the word in this connection: so much so, that Mitya noticed it. Coming at last to the moment when, seeing his father peering out of the window, his hatred flared up and he pulled the pestle out of his pocket, he suddenly, as though of design, stopped short. He sat gazing at the wall and was aware that their eyes were fixed upon him.
Когда же рассказал, как он решился наконец дать отцу знак, что пришла Грушенька и чтобы тот отворил окно, то прокурор и следователь совсем не обратили внимание на слово «знак», как бы не поняв вовсе, какое значение имеет тут это слово, так что Митя это даже заметил. Дойдя наконец до того мгновения, когда, увидев высунувшегося из окна отца, он вскипел ненавистью и выхватил из кармана пестик, он вдруг как бы нарочно остановился. Он сидел и глядел в стену и знал, что те так и впились в него глазами.
“Well?” said the investigating lawyer. “You pulled out the weapon and ... and what happened then?”
— Ну-с, — сказал следователь, — вы выхватили оружие и... и что же произошло затем?
“Then? Why, then I murdered him ... hit him on the head and cracked his skull.... I suppose that’s your story. That’s it!” His eyes suddenly flashed. All his smothered wrath suddenly flamed up with extraordinary violence in his soul.
— Затем? А затем убил... хватил его в темя и раскроил ему череп... Ведь так, по-вашему, так! — засверкал он вдруг глазами. Весь потухший было гнев его вдруг поднялся в его душе с необычайною силой.
“Our story?” repeated Nikolay Parfenovitch. “Well—and yours?”
— По-нашему, — переговорил Николай Парфенович, — ну, а по-вашему?
Mitya dropped his eyes and was a long time silent.
Митя опустил глаза и долго молчал.
“My story, gentlemen? Well, it was like this,” he began softly. “Whether it was some one’s tears, or my mother prayed to God, or a good angel kissed me at that instant, I don’t know. But the devil was conquered. I rushed from the window and ran to the fence. My father was alarmed and, for the first time, he saw me then, cried out, and sprang back from the window. I remember that very well. I ran across the garden to the fence ... and there Grigory caught me, when I was sitting on the fence.”
— По-моему, господа, по-моему, вот как было, — тихо заговорил он, — слезы ли чьи, мать ли моя умолила бога, дух ли светлый облобызал меня в то мгновение — не знаю, но черт был побежден. Я бросился от окна и побежал к забору... Отец испугался и в первый раз тут меня рассмотрел, вскрикнул и отскочил от окна — я это очень помню. А я через сад к забору... вот тут-то и настиг меня Григорий, когда уже я сидел на заборе...
At that point he raised his eyes at last and looked at his listeners. They seemed to be staring at him with perfectly unruffled attention. A sort of paroxysm of indignation seized on Mitya’s soul.
Тут он поднял наконец глаза на слушателей. Те, казалось, с совершенно безмятежным вниманием глядели на него. Какая-то судорога негодования прошла в душе Мити.
“Why, you’re laughing at me at this moment, gentlemen!” he broke off suddenly.
— А ведь вы, господа, в эту минуту надо мной насмехаетесь! — прервал он вдруг.
“What makes you think that?” observed Nikolay Parfenovitch.
— Почему вы так заключаете? — заметил Николай Парфенович.
“You don’t believe one word—that’s why! I understand, of course, that I have come to the vital point. The old man’s lying there now with his skull broken, while I—after dramatically describing how I wanted to kill him, and how I snatched up the pestle—I suddenly run away from the window. A romance! Poetry! As though one could believe a fellow on his word. Ha ha! You are scoffers, gentlemen!”
— Ни одному слову не верите, вот почему! Ведь понимаю же я, что до главной точки дошел: старик теперь там лежит с проломленною головой, а я — трагически описав, как хотел убить и как уже пестик выхватил, я вдруг от окна убегаю... Поэма! В стихах! Можно поверить на слово молодцу! Ха-ха! Насмешники вы, господа!
And he swung round on his chair so that it creaked.
И он всем корпусом повернулся на стуле, так что стул затрещал.
“And did you notice,” asked the prosecutor suddenly, as though not observing Mitya’s excitement, “did you notice when you ran away from the window, whether the door into the garden was open?”
— А не заметили ли вы,— начал вдруг прокурор, как будто и внимания не обратив на волнение Мити, — не заметили ли вы, когда отбегали от окна: была ли дверь в сад, находящаяся в другом конце флигеля, отперта или нет?
“No, it was not open.”
— Нет, не была отперта.
“It was shut. And who could open it? Bah! the door. Wait a bit!” he seemed suddenly to bethink himself, and almost with a start: “Why, did you find the door open?”
— Была заперта, напротив, и кто ж мог ее отворить? Ба, дверь, постойте! — как бы опомнился он вдруг и чуть не вздрогнул, — а разве вы нашли дверь отпертою?
“Yes, it was open.”
— Отпертою.
“Why, who could have opened it if you did not open it yourselves?” cried Mitya, greatly astonished.
— Так кто ж ее мог отворить, если не сами вы ее отворили? — страшно удивился вдруг Митя.
“The door stood open, and your father’s murderer undoubtedly went in at that door, and, having accomplished the crime, went out again by the same door,” the prosecutor pronounced deliberately, as though chiseling out each word separately. “That is perfectly clear. The murder was committed in the room and not through the window; that is absolutely certain from the examination that has been made, from the position of the body and everything. There can be no doubt of that circumstance.”
— Дверь стояла отпертою, и убийца вашего родителя несомненно вошел в эту дверь и, совершив убийство, этою же дверью и вышел, — как бы отчеканивая, медленно и раздельно произнес прокурор. — Это нам совершенно ясно. Убийство произошло, очевидно, в комнате, а не через окно, что положительно ясно из произведенного акта осмотра, из положения тела и по всему. Сомнений в этом обстоятельстве не может быть никаких.
Mitya was absolutely dumbfounded.
Митя был страшно поражен.
“But that’s utterly impossible!” he cried, completely at a loss. “I ... I didn’t go in.... I tell you positively, definitely, the door was shut the whole time I was in the garden, and when I ran out of the garden. I only stood at the window and saw him through the window. That’s all, that’s all.... I remember to the last minute. And if I didn’t remember, it would be just the same. I know it, for no one knew the signals except Smerdyakov, and me, and the dead man. And he wouldn’t have opened the door to any one in the world without the signals.”
— Да это же невозможно, господа! — вскричал он совершенно потерявшись, — я... я не входил... я положительно, я с точностью вам говорю, что дверь была заперта всё время, пока я был в саду и когда я убегал из сада. Я только под окном стоял и в окно его видел, и только, только... До последней минуты помню. Да хоть бы и не помнил, то всё равно знаю, потому что знаки только и известны были что мне да Смердякову, да ему, покойнику, а он, без знаков, никому бы в мире не отворил!
“Signals? What signals?” asked the prosecutor, with greedy, almost hysterical, curiosity. He instantly lost all trace of his reserve and dignity. He asked the question with a sort of cringing timidity. He scented an important fact of which he had known nothing, and was already filled with dread that Mitya might be unwilling to disclose it.
— Знаки? Какие же это знаки? — с жадным, почти истерическим любопытством проговорил прокурор и вмиг потерял всю сдержанную свою осанку. Он спросил, как бы робко подползая. Он почуял важный факт, ему еще не известный, и тотчас же почувствовал величайший страх, что Митя, может быть, не захочет открыть его в полноте.
“So you didn’t know!” Mitya winked at him with a malicious and mocking smile. “What if I won’t tell you? From whom could you find out? No one knew about the signals except my father, Smerdyakov, and me: that was all. Heaven knew, too, but it won’t tell you. But it’s an interesting fact. There’s no knowing what you might build on it. Ha ha! Take comfort, gentlemen, I’ll reveal it. You’ve some foolish idea in your hearts. You don’t know the man you have to deal with! You have to do with a prisoner who gives evidence against himself, to his own damage! Yes, for I’m a man of honor and you—are not.”
— А вы и не знали! — подмигнул ему Митя, насмешливо и злобно улыбнувшись. — А что, коль не скажу? От кого тогда узнать? Знали ведь о знаках-то покойник, я да Смердяков, вот и все, да еще небо знало, да оно ведь вам не скажет. А фактик-то любопытный, черт знает что на нем можно соорудить, ха-ха! Утешьтесь, господа, открою, глупости у вас на уме. Не знаете вы, с кем имеете дело! Вы имеете дело с таким подсудимым, который сам на себя показывает, во вред себе показывает! Да-с, ибо я рыцарь чести, а вы — нет!
The prosecutor swallowed this without a murmur. He was trembling with impatience to hear the new fact. Minutely and diffusely Mitya told them everything about the signals invented by Fyodor Pavlovitch for Smerdyakov. He told them exactly what every tap on the window meant, tapped the signals on the table, and when Nikolay Parfenovitch said that he supposed he, Mitya, had tapped the signal “Grushenka has come,” when he tapped to his father, he answered precisely that he had tapped that signal, that “Grushenka had come.”
Прокурор скушал все пилюли, он лишь дрожал от нетерпения узнать про новый факт. Митя точно и пространно изложил им всё, что касалось знаков, изобретенных Федором Павловичем для Смердякова, рассказал, что именно означал каждый стук в окно, простучал даже эти знаки по столу и на вопрос Николая Парфеновича: что, стало быть, и он, Митя, когда стучал старику в окно, то простучал именно тот знак, который означал: «Грушенька пришла», — ответил с точностью, что именно точно так и простучал, что, дескать, «Грушенька пришла».
“So now you can build up your tower,” Mitya broke off, and again turned away from them contemptuously.
— Вот вам, теперь сооружайте башню! — оборвал Митя и с презрением опять от них отвернулся.
“So no one knew of the signals but your dead father, you, and the valet Smerdyakov? And no one else?” Nikolay Parfenovitch inquired once more.
— И знали про эти знаки только покойный родитель ваш, вы и слуга Смердяков? И никто более? — еще раз осведомился Николай Парфенович.
“Yes. The valet Smerdyakov, and Heaven. Write down about Heaven. That may be of use. Besides, you will need God yourselves.”
— Да, слуга Смердяков и еще небо. Запишите и про небо; это будет не лишним записать. Да и вам самим бог понадобится.
And they had already, of course, begun writing it down. But while they wrote, the prosecutor said suddenly, as though pitching on a new idea:
И уж конечно стали записывать, но когда записывали, то прокурор вдруг, как бы совсем внезапно наткнувшись на новую мысль, проговорил:
“But if Smerdyakov also knew of these signals and you absolutely deny all responsibility for the death of your father, was it not he, perhaps, who knocked the signal agreed upon, induced your father to open to him, and then ... committed the crime?”
— А ведь если знал про эти знаки и Смердяков, а вы радикально отвергаете всякое на себя обвинение в смерти вашего родителя, то вот не он ли, простучав условленные знаки, заставил вашего отца отпереть себе, а затем и... совершил преступление?
Mitya turned upon him a look of profound irony and intense hatred. His silent stare lasted so long that it made the prosecutor blink.
Митя глубоко насмешливым, но в то же время и страшно ненавистным взглядом посмотрел на него. Он смотрел долго и молча, так что у прокурора глаза замигали.
“You’ve caught the fox again,” commented Mitya at last; “you’ve got the beast by the tail. Ha ha! I see through you, Mr. Prosecutor. You thought, of course, that I should jump at that, catch at your prompting, and shout with all my might, ‘Aie! it’s Smerdyakov; he’s the murderer.’ Confess that’s what you thought. Confess, and I’ll go on.”
— Опять поймали лисицу! — проговорил наконец Митя, — прищемили мерзавку за хвост, хе-хе! Я вижу вас насквозь, прокурор! Вы ведь так и думали, что я сейчас вскочу, уцеплюсь за то, что вы мне подсказываете, и закричу во всё горло: «Ай, это Смердяков, вот убийца!» Признайтесь, что вы это думали, признайтесь, тогда буду продолжать.
But the prosecutor did not confess. He held his tongue and waited.
Но прокурор не признался. Он молчал и ждал.
“You’re mistaken. I’m not going to shout ‘It’s Smerdyakov,’” said Mitya.
— Ошиблись, не закричу на Смердякова! — сказал Митя.
“And you don’t even suspect him?”
— И даже не подозреваете его вовсе?
“Why, do you suspect him?”
— А вы подозреваете?
“He is suspected, too.”
— Подозревали и его.
Mitya fixed his eyes on the floor.
Митя уткнулся глазами в пол.
“Joking apart,” he brought out gloomily. “Listen. From the very beginning, almost from the moment when I ran out to you from behind the curtain, I’ve had the thought of Smerdyakov in my mind. I’ve been sitting here, shouting that I’m innocent and thinking all the time ‘Smerdyakov!’ I can’t get Smerdyakov out of my head. In fact, I, too, thought of Smerdyakov just now; but only for a second. Almost at once I thought, ‘No, it’s not Smerdyakov.’ It’s not his doing, gentlemen.”
— Шутки в сторону, — проговорил он мрачно, — слушайте: с самого начала, вот почти еще тогда, когда я выбежал к вам давеча из-за этой занавески, у меня мелькнула уж эта мысль: «Смердяков!» Здесь я сидел за столом и кричал, что не повинен в крови, а сам всё думаю: «Смердяков!» И не отставал Смердяков от души. Наконец теперь подумал вдруг то же: «Смердяков», но лишь на секунду: тотчас же рядом подумал: «Нет, не Смердяков!» Не его это дело, господа!
“In that case is there anybody else you suspect?” Nikolay Parfenovitch inquired cautiously.
— Не подозреваете ли вы в таком случае и еще какое другое лицо? — осторожно спросил было Николай Парфенович.
“I don’t know any one it could be, whether it’s the hand of Heaven or Satan, but ... not Smerdyakov,” Mitya jerked out with decision.
— Не знаю, кто или какое лицо, рука небес или сатана, но... не Смердяков! — решительно отрезал Митя.
“But what makes you affirm so confidently and emphatically that it’s not he?”
— Но почему же вы так твердо и с такою настойчивостью утверждаете, что не он?
“From my conviction—my impression. Because Smerdyakov is a man of the most abject character and a coward. He’s not a coward, he’s the epitome of all the cowardice in the world walking on two legs. He has the heart of a chicken. When he talked to me, he was always trembling for fear I should kill him, though I never raised my hand against him. He fell at my feet and blubbered; he has kissed these very boots, literally, beseeching me ‘not to frighten him.’ Do you hear? ‘Not to frighten him.’ What a thing to say! Why, I offered him money. He’s a puling chicken—sickly, epileptic, weak-minded—a child of eight could thrash him. He has no character worth talking about. It’s not Smerdyakov, gentlemen. He doesn’t care for money; he wouldn’t take my presents. Besides, what motive had he for murdering the old man? Why, he’s very likely his son, you know—his natural son. Do you know that?”
— По убеждению. По впечатлению. Потому что Смердяков человек нижайшей натуры и трус. Это не трус, это совокупление всех трусостей в мире вместе взятых, ходящее на двух ногах. Он родился от курицы. Говоря со мной, он трепетал каждый раз, чтоб я не убил его, тогда как я и руки не подымал. Он падал мне в ноги и плакал, он целовал мне вот эти самые сапоги, буквально, умоляя, чтоб я его «не пугал». Слышите: «Не пугал» — что это за слово такое? А я его даже дарил. Это болезненная курица в падучей болезни, со слабым умом и которую прибьет восьмилетний мальчишка. Разве это натура? Не Смердяков, господа, да и денег не любит, подарков от меня вовсе не брал... Да и за что ему убивать старика? Ведь он, может быть, сын его, побочный сын, знаете вы это?
“We have heard that legend. But you are your father’s son, too, you know; yet you yourself told every one you meant to murder him.”
— Мы слышали эту легенду. Но ведь вот и вы же сын отца вашего, а ведь говорили же всем сами же вы, что хотели убить его.
“That’s a thrust! And a nasty, mean one, too! I’m not afraid! Oh, gentlemen, isn’t it too base of you to say that to my face? It’s base, because I told you that myself. I not only wanted to murder him, but I might have done it. And, what’s more, I went out of my way to tell you of my own accord that I nearly murdered him. But, you see, I didn’t murder him; you see, my guardian angel saved me—that’s what you’ve not taken into account. And that’s why it’s so base of you. For I didn’t kill him, I didn’t kill him! Do you hear, I did not kill him.”
— Камень в огород! И камень низкий, скверный! Не боюсь! О господа, может быть, вам слишком подло мне же в глаза говорить это! Потому подло, что я это сам говорил вам. Не только хотел, но и мог убить, да еще на себя добровольно натащил, что чуть не убил! Но ведь не убил же его, ведь спас же меня ангел-хранитель мой — вот этого-то вы и не взяли в соображение... А потому вам и подло, подло! Потому что я не убил, не убил, не убил! Слышите, прокурор: не убил!
He was almost choking. He had not been so moved before during the whole interrogation.
Он чуть не задохся. Во всё время допроса он еще ни разу не был в таком волнении.
“And what has he told you, gentlemen—Smerdyakov, I mean?” he added suddenly, after a pause. “May I ask that question?”
— А что он вам сказал, господа, Смердяков-то? — заключил он вдруг, помолчав. — Могу я про это спросить у вас?
“You may ask any question,” the prosecutor replied with frigid severity, “any question relating to the facts of the case, and we are, I repeat, bound to answer every inquiry you make. We found the servant Smerdyakov, concerning whom you inquire, lying unconscious in his bed, in an epileptic fit of extreme severity, that had recurred, possibly, ten times. The doctor who was with us told us, after seeing him, that he may possibly not outlive the night.”
— Вы обо всем нас можете спрашивать, — с холодным и строгим видом ответил прокурор, — обо всем, что касается фактической стороны дела, а мы, повторяю это, даже обязаны удовлетворять вас на каждый вопрос. Мы нашли слугу Смердякова, о котором вы спрашиваете, лежащим без памяти на своей постеле в чрезвычайно сильном, может быть, в десятый раз сряду повторявшемся припадке падучей болезни. Медик, бывший с нами, освидетельствовав больного, сказал даже нам, что он не доживет, может быть, и до утра.
“Well, if that’s so, the devil must have killed him,” broke suddenly from Mitya, as though until that moment he had been asking himself: “Was it Smerdyakov or not?”
— Ну, в таком случае отца черт убил! — сорвалось вдруг у Мити, как будто он даже до сей минуты спрашивал всё себя: «Смердяков или не Смердяков?»
“We will come back to this later,” Nikolay Parfenovitch decided. “Now, wouldn’t you like to continue your statement?”
— Мы еще к этому факту воротимся, — порешил Николай Парфенович, — теперь же не пожелаете ли вы продолжать ваше показание далее.
Mitya asked for a rest. His request was courteously granted. After resting, he went on with his story. But he was evidently depressed. He was exhausted, mortified and morally shaken. To make things worse the prosecutor exasperated him, as though intentionally, by vexatious interruptions about “trifling points.” Scarcely had Mitya described how, sitting on the wall, he had struck Grigory on the head with the pestle, while the old man had hold of his left leg, and how he had then jumped down to look at him, when the prosecutor stopped him to ask him to describe exactly how he was sitting on the wall. Mitya was surprised.
Митя попросил отдохнуть. Ему вежливо позволили. Отдохнув, он стал продолжать. Но было ему видимо тяжело. Он был измучен, оскорблен и потрясен нравственно. К тому же прокурор, теперь уже точно нарочно, стал поминутно раздражать его прицепкой к «мелочам». Едва только Митя описал, как он, сидя верхом на заборе, ударил по голове пестиком вцепившегося в его левую ногу Григория и затем тотчас же соскочил к поверженному, как прокурор остановил его и попросил описать подробнее, как он сидел на заборе. Митя удивился.
“Oh, I was sitting like this, astride, one leg on one side of the wall and one on the other.”
— Ну, вот так сидел, верхом сидел, одна нога там, другая тут...
“And the pestle?”
— А пестик?
“The pestle was in my hand.”
— Пестик в руках.
“Not in your pocket? Do you remember that precisely? Was it a violent blow you gave him?”
— Не в кармане? Вы это так подробно помните? Что ж, вы сильно размахнулись рукой?
“It must have been a violent one. But why do you ask?”
— Должно быть, что сильно, а вам это зачем?
“Would you mind sitting on the chair just as you sat on the wall then and showing us just how you moved your arm, and in what direction?”
— Если б вы сели на стул точно так, как тогда на заборе, и представили бы нам наглядно, для уяснения, как и куда размахнулись, в какую сторону?
“You’re making fun of me, aren’t you?” asked Mitya, looking haughtily at the speaker; but the latter did not flinch.
— Да уж вы не насмехаетесь ли надо мной? — спросил Митя, высокомерно глянув на допросчика, но тот не мигнул даже глазом.
Mitya turned abruptly, sat astride on his chair, and swung his arm.
Митя судорожно повернулся, сел верхом на стул и размахнулся рукой:
“This was how I struck him! That’s how I knocked him down! What more do you want?”
— Вот как ударил! Вот как убил! Чего вам еще?
“Thank you. May I trouble you now to explain why you jumped down, with what object, and what you had in view?”
— Благодарю вас. Не потрудитесь ли вы теперь объяснить: для чего, собственно, соскочили вниз, с какою целью и что, собственно, имея в виду?
“Oh, hang it!... I jumped down to look at the man I’d hurt ... I don’t know what for!”
— Ну, черт... к поверженному соскочил... Не знаю для чего!
“Though you were so excited and were running away?”
— Бывши в таком волнении? И убегая?
“Yes, though I was excited and running away.”
— Да, в волнении и убегая.
“You wanted to help him?”
— Помочь ему хотели?
“Help!... Yes, perhaps I did want to help him.... I don’t remember.”
— Какое помочь... Да, может, и помочь, не помню.
“You don’t remember? Then you didn’t quite know what you were doing?”
— Не помнили себя? То есть были даже в некотором беспамятстве?
“Not at all. I remember everything—every detail. I jumped down to look at him, and wiped his face with my handkerchief.”
— О нет, совсем не в беспамятстве, всё помню. Всё до нитки. Соскочил поглядеть и платком кровь ему обтирал.
“We have seen your handkerchief. Did you hope to restore him to consciousness?”
— Мы видели ваш платок. Надеялись возвратить поверженного вами к жизни?
“I don’t know whether I hoped it. I simply wanted to make sure whether he was alive or not.”
— Не знаю, надеялся ли? Просто убедиться хотел, жив или нет.
“Ah! You wanted to be sure? Well, what then?”
— А, так хотели убедиться? Ну и что же?
“I’m not a doctor. I couldn’t decide. I ran away thinking I’d killed him. And now he’s recovered.”
— Я не медик, решить не мог. Убежал, думая что убил, а вот он очнулся.
“Excellent,” commented the prosecutor. “Thank you. That’s all I wanted. Kindly proceed.”
— Прекрасно-с, — закончил прокурор. — Благодарю вас. Мне только и нужно было. Потрудитесь продолжать далее.
Alas! it never entered Mitya’s head to tell them, though he remembered it, that he had jumped back from pity, and standing over the prostrate figure had even uttered some words of regret: “You’ve come to grief, old man—there’s no help for it. Well, there you must lie.” The prosecutor could only draw one conclusion: that the man had jumped back “at such a moment and in such excitement simply with the object of ascertaining whether the only witness of his crime were dead; that he must therefore have been a man of great strength, coolness, decision and foresight even at such a moment,” ... and so on. The prosecutor was satisfied: “I’ve provoked the nervous fellow by ‘trifles’ and he has said more than he meant to.”
Увы, Мите и в голову не пришло рассказать, хотя он и помнил это, что соскочил он из жалости и, став над убитым, произнес даже несколько жалких слов: «Попался старик, нечего делать, ну и лежи». Прокурор же вывел лишь одно заключение, что соскакивал человек, «в такой момент и в таком волнении», лишь для того только, чтобы неверное убедиться: жив или нет единственный свидетель его преступления. И что, стало быть, какова же была сила, решимость, хладнокровие и расчетливость человека даже в такой момент... и проч., и проч. Прокурор был доволен: «Раздражил-де болезненного человека „мелочами», он и проговорился».
With painful effort Mitya went on. But this time he was pulled up immediately by Nikolay Parfenovitch.
Митя с мучением продолжал далее. Но тотчас же остановил его опять уже Николай Парфенович:
“How came you to run to the servant, Fedosya Markovna, with your hands so covered with blood, and, as it appears, your face, too?”
— Каким же образом могли вы вбежать к служанке Федосье Марковой, имея столь окровавленные руки и, как оказалось потом, лицо?
“Why, I didn’t notice the blood at all at the time,” answered Mitya.
— Да я вовсе тогда и не заметил, что я в крови! — ответил Митя.
“That’s quite likely. It does happen sometimes.” The prosecutor exchanged glances with Nikolay Parfenovitch.
— Это они правдоподобно, это так и бывает, — переглянулся прокурор с Николаем Парфеновичем.
“I simply didn’t notice. You’re quite right there, prosecutor,” Mitya assented suddenly.
— Именно не заметил, это вы прекрасно, прокурор, — одобрил вдруг и Митя.
Next came the account of Mitya’s sudden determination to “step aside” and make way for their happiness. But he could not make up his mind to open his heart to them as before, and tell them about “the queen of his soul.” He disliked speaking of her before these chilly persons “who were fastening on him like bugs.” And so in response to their reiterated questions he answered briefly and abruptly:
Но далее пошла история внезапного решения Мити «устраниться» и «пропустить счастливых мимо себя». И он уже никак не мог, как давеча, решиться вновь разоблачать свое серрдце и рассказывать про «царицу души своей». Ему претило пред этими холодными, «впивающимися в него, как клопы», людьми. А потому на повторенные вопросы заявил кратко и резко:
“Well, I made up my mind to kill myself. What had I left to live for? That question stared me in the face. Her first rightful lover had come back, the man who wronged her but who’d hurried back to offer his love, after five years, and atone for the wrong with marriage.... So I knew it was all over for me.... And behind me disgrace, and that blood—Grigory’s.... What had I to live for? So I went to redeem the pistols I had pledged, to load them and put a bullet in my brain to-morrow.”
— Ну и решился убить себя. Зачем было оставаться жить: это само собой в вопрос вскакивало. Явился ее прежний, бесспорный, ее обидчик, но прискакавший с любовью после пяти лет завершить законным браком обиду. Ну и понял, что всё для меня пропало... А сзади позор, и вот эта кровь, кровь Григория... Зачем же жить? Ну и пошел выкупать заложенные пистолеты, чтобы зарядить и к рассвету себе пулю в башку всадить...
“And a grand feast the night before?”
— А ночью пир горой?
“Yes, a grand feast the night before. Damn it all, gentlemen! Do make haste and finish it. I meant to shoot myself not far from here, beyond the village, and I’d planned to do it at five o’clock in the morning. And I had a note in my pocket already. I wrote it at Perhotin’s when I loaded my pistols. Here’s the letter. Read it! It’s not for you I tell it,” he added contemptuously. He took it from his waistcoat pocket and flung it on the table. The lawyers read it with curiosity, and, as is usual, added it to the papers connected with the case.
— Ночью пир горой. Э, черт, господа, кончайте скорей. Застрелиться я хотел наверно, вот тут недалеко, за околицей, и распорядился бы с собою часов в пять утра, а в кармане бумажку приготовил, у Перхотина написал, когда пистолет зарядил. Вот она бумажка, читайте. Не для вас рассказываю! — прибавил он вдруг презрительно. Он выбросил им на стол бумажку из жилетного своего кармана; следователи прочли с любопытством и, как водится, приобщили к делу.
“And you didn’t even think of washing your hands at Perhotin’s? You were not afraid then of arousing suspicion?”
— А руки всё еще не подумали вымыть, даже и входя к господину Перхотину? Не опасались, стало быть, подозрений?
“What suspicion? Suspicion or not, I should have galloped here just the same, and shot myself at five o’clock, and you wouldn’t have been in time to do anything. If it hadn’t been for what’s happened to my father, you would have known nothing about it, and wouldn’t have come here. Oh, it’s the devil’s doing. It was the devil murdered father, it was through the devil that you found it out so soon. How did you manage to get here so quick? It’s marvelous, a dream!” “Mr. Perhotin informed us that when you came to him, you held in your hands ... your blood-stained hands ... your money ... a lot of money ... a bundle of hundred-rouble notes, and that his servant-boy saw it too.”
— Каких таких подозрений? Подозревай — хоть нет, всё равно, я бы сюда ускакал и в пять часов застрелился и ничего бы не успели сделать. Ведь если бы не случай с отцом, ведь вы бы ничего не узнали и сюда не прибыли. О, это черт сделал, черт отца убил, через черта и вы так скоро узнали! Как сюда-то так скоро поспели? Диво, фантазия! — Господин Перхотин передал нам, что вы, войдя к нему, держали в руках... в окровавленных руках... ваши деньги... большие деньги... пачку сторублевых бумажек, и что видел это и служивший ему мальчик!
“That’s true, gentlemen. I remember it was so.”
— Так, господа, помнится, что так.
“Now, there’s one little point presents itself. Can you inform us,” Nikolay Parfenovitch began, with extreme gentleness, “where did you get so much money all of a sudden, when it appears from the facts, from the reckoning of time, that you had not been home?”
— Теперь встречается один вопросик. Не можете ли вы сообщить, — чрезвычайно мягко начал Николай Парфенович, — откуда вы взяли вдруг столько денег, тогда как из дела оказывается по расчету времени даже, что вы не заходили домой?
The prosecutor’s brows contracted at the question being asked so plainly, but he did not interrupt Nikolay Parfenovitch.
Прокурор немножко поморщился от вопроса, поставленного так ребром, но не прервал Николая Парфеновича.
“No, I didn’t go home,” answered Mitya, apparently perfectly composed, but looking at the floor.
— Нет, не заходил домой, — ответил Митя, по-видимому очень спокойно, но глядя в землю.
“Allow me then to repeat my question,” Nikolay Parfenovitch went on as though creeping up to the subject. “Where were you able to procure such a sum all at once, when by your own confession, at five o’clock the same day you—”
— Позвольте же повторить вопрос в таком случае, — как-то подползая, продолжал Николай Парфенович. — Откуда же вы могли разом достать такую сумму, когда, по собственному признанию вашему, еще в пять часов того дня...
“I was in want of ten roubles and pledged my pistols with Perhotin, and then went to Madame Hohlakov to borrow three thousand which she wouldn’t give me, and so on, and all the rest of it,” Mitya interrupted sharply. “Yes, gentlemen, I was in want of it, and suddenly thousands turned up, eh? Do you know, gentlemen, you’re both afraid now ‘what if he won’t tell us where he got it?’ That’s just how it is. I’m not going to tell you, gentlemen. You’ve guessed right. You’ll never know,” said Mitya, chipping out each word with extraordinary determination. The lawyers were silent for a moment.
— Нуждался в десяти рублях и заложил пистолеты у Перхотина, потом ходил к Хохлаковой за тремя тысячами, а та не дала, и проч., и всякая эта всячина, — резко прервал Митя,— да, вот, господа, нуждался, а тут вдруг тысячи появились, а? Знаете, господа, ведь вы оба теперь трусите: а что как не скажет, откуда взял? Так и есть: не скажу, господа, угадали, не узнаете, — отчеканил вдруг Митя с чрезвычайною решимостью. Следователи капельку помолчали.
“You must understand, Mr. Karamazov, that it is of vital importance for us to know,” said Nikolay Parfenovitch, softly and suavely.
— Поймите, господин Карамазов, что нам это знать существенно необходимо, — тихо и смиренно проговорил Николай Парфенович.
“I understand; but still I won’t tell you.”
— Понимаю, а все-таки не скажу.
The prosecutor, too, intervened, and again reminded the prisoner that he was at liberty to refuse to answer questions, if he thought it to his interest, and so on. But in view of the damage he might do himself by his silence, especially in a case of such importance as—
Ввязался и прокурор и опять напомнил, что допрашиваемый, конечно, может не отвечать на вопросы, если считает для себя это выгоднейшим и т. д., но в видах того, какой ущерб подозреваемый может сам нанести себе своим умолчанием и особенно ввиду вопросов такой важности, которая...
“And so on, gentlemen, and so on. Enough! I’ve heard that rigmarole before,” Mitya interrupted again. “I can see for myself how important it is, and that this is the vital point, and still I won’t say.”
— И так далее, господа, и так далее! Довольно, слышал эту рацею и прежде! — опять оборвал Митя,— сам понимаю, какой важности дело и что тут самый существенный пункт, а все-таки не скажу.
“What is it to us? It’s not our business, but yours. You are doing yourself harm,” observed Nikolay Parfenovitch nervously.
— Ведь нам что-с, это ведь не наше дело, а ваше, сами себе повредите, — нервно заметил Николай Парфенович.
“You see, gentlemen, joking apart”—Mitya lifted his eyes and looked firmly at them both—“I had an inkling from the first that we should come to loggerheads at this point. But at first when I began to give my evidence, it was all still far away and misty; it was all floating, and I was so simple that I began with the supposition of mutual confidence existing between us. Now I can see for myself that such confidence is out of the question, for in any case we were bound to come to this cursed stumbling-block. And now we’ve come to it! It’s impossible and there’s an end of it! But I don’t blame you. You can’t believe it all simply on my word. I understand that, of course.”
— Видите, господа, шутки в сторону, — вскинулся глазами Митя и твердо посмотрел на них обоих. — Я с самого начала уже предчувствовал, что мы на этом пункте сшибемся лбами. Но вначале, когда я давеча начал показывать, всё это было в дальнейшем тумане, всё плавало, и я даже был так прост, что начал с предложения «взаимного между нами доверия». Теперь сам вижу, что доверия этого и быть не могло, потому что всё же бы мы пришли к этому проклятому забору! Ну, вот и пришли! Нельзя, и кончено! Впрочем, я ведь вас не виню, нельзя же и вам мне верить на слово, я ведь это понимаю!
He relapsed into gloomy silence.
Он мрачно замолчал.
“Couldn’t you, without abandoning your resolution to be silent about the chief point, could you not, at the same time, give us some slight hint as to the nature of the motives which are strong enough to induce you to refuse to answer, at a crisis so full of danger to you?”
— А не могли ли бы вы, не нарушая нисколько вашей решимости умолчать о главнейшем, не могли ли бы вы в то же время дать нам хоть малейший намек на то: какие именно столь сильные мотивы могли бы привести вас к умолчанию в столь опасный для вас момент настоящих показаний?
Mitya smiled mournfully, almost dreamily.
Митя грустно и как-то задумчиво усмехнулся.
“I’m much more good-natured than you think, gentlemen. I’ll tell you the reason why and give you that hint, though you don’t deserve it. I won’t speak of that, gentlemen, because it would be a stain on my honor. The answer to the question where I got the money would expose me to far greater disgrace than the murder and robbing of my father, if I had murdered and robbed him. That’s why I can’t tell you. I can’t for fear of disgrace. What, gentlemen, are you going to write that down?”
— Я гораздо добрее, чем вы думаете, господа, я вам сообщу почему, и дам этот намек, хотя вы того и не стоите. Потому, господа, умалчиваю, что тут для меня позор. В ответе на вопрос: откуда взял эти деньги, заключен для меня такой позор, с которым не могло бы сравняться даже и убийство, и ограбление отца, если б я его убил и ограбил. Вот почему не могу говорить. От позора не могу. Что вы это, господа, записывать хотите?
“Yes, we’ll write it down,” lisped Nikolay Parfenovitch.
— Да, мы запишем, — пролепетал Николай Парфенович.
“You ought not to write that down about ‘disgrace.’ I only told you that in the goodness of my heart. I needn’t have told you. I made you a present of it, so to speak, and you pounce upon it at once. Oh, well, write—write what you like,” he concluded, with scornful disgust. “I’m not afraid of you and I can still hold up my head before you.”
— Вам бы не следовало это записывать, про «позор»-то. Это я вам по доброте только души показал, а мог и не показывать, я вам, так сказать, подарил, а вы сейчас лыко в строку. Ну пишите, пишите что хотите, — презрительно и брезгливо заключил он, — не боюсь я вас и... горжусь пред вами.
“And can’t you tell us the nature of that disgrace?” Nikolay Parfenovitch hazarded.
— А не скажете ли вы, какого бы рода этот позор? — пролепетал было Николай Парфенович.
The prosecutor frowned darkly.
Прокурор ужасно наморщился.
“No, no, c’est fini, don’t trouble yourselves. It’s not worth while soiling one’s hands. I have soiled myself enough through you as it is. You’re not worth it—no one is ... Enough, gentlemen. I’m not going on.”
— Ни-ни, c’est fini, 1 не трудитесь. Да и не стоит мараться. Уж и так об вас замарался. Не стоите вы, ни вы и никто... Довольно, господа, обрываю.
This was said too peremptorily. Nikolay Parfenovitch did not insist further, but from Ippolit Kirillovitch’s eyes he saw that he had not given up hope.
Проговорено было слишком решительно. Николай Парфенович перестал настаивать, но из взглядов Ипполита Кирилловича мигом успел усмотреть, что тот еще не теряет надежды.
“Can you not, at least, tell us what sum you had in your hands when you went into Mr. Perhotin’s—how many roubles exactly?”
— Не можете ли по крайней мере объявить: какой величины была сумма в руках ваших, когда вы вошли с ней к господину Перхотину, то есть сколько именно рублей?
“I can’t tell you that.”
— Не могу и этого объявить.
“You spoke to Mr. Perhotin, I believe, of having received three thousand from Madame Hohlakov.”
— Господину Перхотину вы, кажется, заявляли о трех тысячах, будто бы полученных вами от госпожи Хохлаковой?
“Perhaps I did. Enough, gentlemen. I won’t say how much I had.”
— Может быть, и заявил. Довольно, господа, не скажу сколько.
“Will you be so good then as to tell us how you came here and what you have done since you arrived?”
— Потрудитесь в таком случае описать, как вы сюда поехали и всё, что вы сделали, сюда приехав?
“Oh! you might ask the people here about that. But I’ll tell you if you like.”
— Ох, об этом спросите всех здешних. А впрочем, пожалуй, и я расскажу.
He proceeded to do so, but we won’t repeat his story. He told it dryly and curtly. Of the raptures of his love he said nothing, but told them that he abandoned his determination to shoot himself, owing to “new factors in the case.” He told the story without going into motives or details. And this time the lawyers did not worry him much. It was obvious that there was no essential point of interest to them here.
Он рассказал, но мы уже приводить рассказа не будем. Рассказывал сухо, бегло. О восторгах любви своей не говорил вовсе. Рассказал, однако, как решимость застрелиться в нем прошла, «ввиду новых фактов». Он рассказывал, не мотивируя, не вдаваясь в подробности. Да и следователи не очень его на этот раз беспокоили: ясно было, что и для них не в том состоит теперь главный пункт.
“We shall verify all that. We will come back to it during the examination of the witnesses, which will, of course, take place in your presence,” said Nikolay Parfenovitch in conclusion. “And now allow me to request you to lay on the table everything in your possession, especially all the money you still have about you.”
— Мы это всё проверим, ко всему еще возвратимся при допросе свидетелей, который будет, конечно, происходить в вашем присутствии, — заключил допрос Николай Парфенович. — Теперь же позвольте обратиться к вам с просьбою выложить сюда на стол все ваши вещи, находящиеся при вас, а главное, все деньги, какие только теперь имеете.
“My money, gentlemen? Certainly. I understand that that is necessary. I’m surprised, indeed, that you haven’t inquired about it before. It’s true I couldn’t get away anywhere. I’m sitting here where I can be seen. But here’s my money—count it—take it. That’s all, I think.”
— Деньги, господа? Извольте, понимаю, что надо. Удивляюсь даже, как раньше не полюбопытствовали. Правда, никуда бы не ушел, на виду сижу. Ну, вот они, мои деньги, вот считайте, берите, все, кажется.
He turned it all out of his pockets; even the small change—two pieces of twenty copecks—he pulled out of his waistcoat pocket. They counted the money, which amounted to eight hundred and thirty-six roubles, and forty copecks.
Он вынул всё из карманов, даже мелочь, два двугривенных вытащил из бокового жилетного кармана. Сосчитали деньги, оказалось восемьсот тридцать шесть рублей сорок копеек.
“And is that all?” asked the investigating lawyer.
— И это всё? — спросил следователь.
“You stated just now in your evidence that you spent three hundred roubles at Plotnikovs’. You gave Perhotin ten, your driver twenty, here you lost two hundred, then....”
— Вы изволили сказать сейчас, делая показания ваши, что в лавке Плотниковых оставили триста рублей, Перхотину дали десять, ямщику двадцать, здесь проиграли двести, потом...
Nikolay Parfenovitch reckoned it all up. Mitya helped him readily. They recollected every farthing and included it in the reckoning. Nikolay Parfenovitch hurriedly added up the total.
Николай Парфенович пересчитал всё. Митя помог охотно. Припомнили и включили в счет всякую копейку Николай Парфенович бегло свел итог.
“With this eight hundred you must have had about fifteen hundred at first?”
— С этими восьмьюстами было, стало быть, всего у вас первоначально около полутора тысяч?
“I suppose so,” snapped Mitya.
— Стало быть, — отрезал Митя.
“How is it they all assert there was much more?”
— Как же все утверждают, что было гораздо более?
“Let them assert it.”
— Пусть утверждают.
“But you asserted it yourself.”
— Да и вы сами утверждали.
“Yes, I did, too.”
— И я сам утверждал.
“We will compare all this with the evidence of other persons not yet examined. Don’t be anxious about your money. It will be properly taken care of and be at your disposal at the conclusion of ... what is beginning ... if it appears, or, so to speak, is proved that you have undisputed right to it. Well, and now....”
— Мы еще проверим всё это свидетельствами еще не спрошенных других лиц; о деньгах ваших не беспокойтесь, они сохранятся где следует и окажутся к вашим услугам по окончании всего... начавшегося... если окажется или, так сказать, докажется, что вы имеете на них неоспоримое право. Ну-с, а теперь...
Nikolay Parfenovitch suddenly got up, and informed Mitya firmly that it was his duty and obligation to conduct a minute and thorough search “of your clothes and everything else....”
Николай Парфенович вдруг встал и твердо объявил Мите, что «принужден и должен» учинить самый подробный и точнейший осмотр «как платья вашего, так и всего...»
“By all means, gentlemen. I’ll turn out all my pockets, if you like.”
— Извольте, господа, все карманы выверну, если хотите.
And he did, in fact, begin turning out his pockets.
И он действительно принялся было вывертывать карманы.
“It will be necessary to take off your clothes, too.”
— Необходимо будет даже снять одежду.
“What! Undress? Ugh! Damn it! Won’t you search me as I am! Can’t you?”
— Как? Раздеться? Фу, черт! Да обыщите так! Нельзя ли так?
“It’s utterly impossible, Dmitri Fyodorovitch. You must take off your clothes.”
— Ни за что нельзя, Дмитрий Федорович. Надо одежду снять.
“As you like,” Mitya submitted gloomily; “only, please, not here, but behind the curtains. Who will search them?”
— Как хотите, — мрачно подчинился Митя, — только, пожалуйста, не здесь, а за занавесками. Кто будет осматривать?
“Behind the curtains, of course.” Nikolay Parfenovitch bent his head in assent. His small face wore an expression of peculiar solemnity.
— Конечно, за занавесками, — в знак согласия наклонил голову Николай Парфенович. Личико его изобразило особенную даже важность.