Something utterly unexpected and amazing to Mitya followed. He could never, even a minute before, have conceived that any one could behave like that to him, Mitya Karamazov. What was worst of all, there was something humiliating in it, and on their side something “supercilious and scornful.” It was nothing to take off his coat, but he was asked to undress further, or rather not asked but “commanded,” he quite understood that. From pride and contempt he submitted without a word. Several peasants accompanied the lawyers and remained on the same side of the curtain. “To be ready if force is required,” thought Mitya, “and perhaps for some other reason, too.”
Началось нечто совсем для Мити неожиданное и удивительное. Он ни за что бы не мог прежде, даже за минуту пред сим, предположить, чтобы так мог кто-нибудь обойтись с ним, с Митей Карамазовым! Главное, явилось нечто унизительное, а с их стороны «высокомерное и к нему презрительное». Еще ничего бы снять сюртук, но его попросили раздеться и далее. И не то что попросили, а, в сущности, приказали; он это отлично понял. Из гордости и презрения он подчинился вполне, без слов. За занавеску вошли, кроме Николая Парфеновича, и прокурор, присутствовали и несколько мужиков, «конечно, для силы, — подумал Митя, — а может, и еще для чего-нибудь».
“Well, must I take off my shirt, too?” he asked sharply, but Nikolay Parfenovitch did not answer. He was busily engaged with the prosecutor in examining the coat, the trousers, the waistcoat and the cap; and it was evident that they were both much interested in the scrutiny. “They make no bones about it,” thought Mitya, “they don’t keep up the most elementary politeness.”
— Что ж, неужели и рубашку снимать? — резко спросил было он, но Николай Парфенович ему не ответил: он вместе с прокурором был углублен в рассматривание сюртука, панталон, жилета и фуражки, и видно было, что оба они очень заинтересовались осмотром: «Совсем не церемонятся, — мелькнуло у Мити, — даже вежливости необходимой не наблюдают».
“I ask you for the second time—need I take off my shirt or not?” he said, still more sharply and irritably.
— Я вас спрашиваю во второй раз: надо или нет снимать рубашку? — проговорил он еще резче и раздражительнее.
“Don’t trouble yourself. We will tell you what to do,” Nikolay Parfenovitch said, and his voice was positively peremptory, or so it seemed to Mitya.
— Не беспокойтесь, мы вас уведомим, — как-то начальственно даже ответил Николай Парфенович. По крайней мере Мите так показалось.
Meantime a consultation was going on in undertones between the lawyers. There turned out to be on the coat, especially on the left side at the back, a huge patch of blood, dry, and still stiff. There were bloodstains on the trousers, too. Nikolay Parfenovitch, moreover, in the presence of the peasant witnesses, passed his fingers along the collar, the cuffs, and all the seams of the coat and trousers, obviously looking for something—money, of course. He didn’t even hide from Mitya his suspicion that he was capable of sewing money up in his clothes.
Между следователем и прокурором шло между тем заботливое совещание вполголоса. Оказались на сюртуке, особенно на левой поле, сзади, огромные пятна крови, засохшие, заскорузлые и не очень еще размятые. На панталонах тоже. Николай Парфенович, кроме того, собственноручно, в присутствии понятых, прошел пальцами по воротнику, по обшлагам и по всем швам сюртука и панталон, очевидно чего-то отыскивая, — конечно, денег. Главное, не скрывали от Мити подозрений, что он мог и способен был зашить деньги в платье.
“He treats me not as an officer but as a thief,” Mitya muttered to himself. They communicated their ideas to one another with amazing frankness. The secretary, for instance, who was also behind the curtain, fussing about and listening, called Nikolay Parfenovitch’s attention to the cap, which they were also fingering. “You remember Gridyenko, the copying-clerk,” observed the secretary. “Last summer he received the wages of the whole office, and pretended to have lost the money when he was drunk. And where was it found? Why, in just such pipings in his cap. The hundred-rouble notes were screwed up in little rolls and sewed in the piping.”
«Это уж прямо как с вором, а не как с офицером», — проворчал он про себя. Сообщали же друг другу мысли свои при нем до странности откровенно. Например, письмоводитель, очутившийся тоже за занавеской, суетившийся и прислуживавший, обратил внимание Николая Парфеновича на фуражку, которую тоже ощупали: «Помните Гриденку-писаря-с, — заметил письмоводитель, — летом жалованье ездил получать на всю канцелярию, а вернувшись, заявил, что потерял в пьяном виде, — так где же нашли? Вот в этих самых кантиках, в фуражке-с, сторублевые были свернуты трубочками-с и в кантики зашиты».
Both the lawyers remembered Gridyenko’s case perfectly, and so laid aside Mitya’s cap, and decided that all his clothes must be more thoroughly examined later.
Факт с Гриденкой очень помнили и следователь, и прокурор, а потому и Митину фуражку отложили и решили, что всё это надо будет потом пересмотреть серьезно, да и всё платье.
“Excuse me,” cried Nikolay Parfenovitch, suddenly, noticing that the right cuff of Mitya’s shirt was turned in, and covered with blood, “excuse me, what’s that, blood?”
— Позвольте, — вскрикнул вдруг Николай Парфенович, заметив ввернутый внутрь правый обшлаг правого рукава рубашки Мити, весь залитый кровью, — позвольте-с, это как же, кровь?
“Yes,” Mitya jerked out.
— Кровь, — отрезал Митя.
“That is, what blood? ... and why is the cuff turned in?”
— То есть это какая же-с... и почему ввернуто внутрь рукава?
Mitya told him how he had got the sleeve stained with blood looking after Grigory, and had turned it inside when he was washing his hands at Perhotin’s.
Митя рассказал, как он запачкал обшлаг, возясь с Григорием, и ввернул его внутрь еще у Перхотина, когда мыл у него руки.
“You must take off your shirt, too. That’s very important as material evidence.” Mitya flushed red and flew into a rage.
— Рубашку вашу тоже придется взять, это очень важно... для вещественных доказательств, — Митя покраснел и рассвирепел.
“What, am I to stay naked?” he shouted.
— Что ж, мне голым оставаться? — крикнул он.
“Don’t disturb yourself. We will arrange something. And meanwhile take off your socks.”
— Не беспокойтесь... Мы как-нибудь поправим это, а пока потрудитесь снять и носки.
“You’re not joking? Is that really necessary?” Mitya’s eyes flashed.
— Вы не шутите? Это действительно так необходимо? — сверкнул глазами Митя.
“We are in no mood for joking,” answered Nikolay Parfenovitch sternly.
— Нам не до шуток, — строго отпарировал Николай Парфенович.
“Well, if I must—” muttered Mitya, and sitting down on the bed, he took off his socks. He felt unbearably awkward. All were clothed, while he was naked, and strange to say, when he was undressed he felt somehow guilty in their presence, and was almost ready to believe himself that he was inferior to them, and that now they had a perfect right to despise him.
— Что ж, если надо... я... — забормотал Митя и, сев на кровать, начал снимать носки. Ему было нестерпимо конфузно: все одеты, а он раздет и, странно это, — раздетый, он как бы и сам почувствовал себя пред ними виноватым, и, главное, сам был почти согласен, что действительно вдруг стал всех их ниже и что теперь они уже имеют полное право его презирать.
“When all are undressed, one is somehow not ashamed, but when one’s the only one undressed and everybody is looking, it’s degrading,” he kept repeating to himself, again and again. “It’s like a dream, I’ve sometimes dreamed of being in such degrading positions.” It was a misery to him to take off his socks. They were very dirty, and so were his underclothes, and now every one could see it. And what was worse, he disliked his feet. All his life he had thought both his big toes hideous. He particularly loathed the coarse, flat, crooked nail on the right one, and now they would all see it. Feeling intolerably ashamed made him, at once and intentionally, rougher. He pulled off his shirt, himself.
«Коли все раздеты, так не стыдно, а один раздет, а все смотрят — позор! — мелькало опять и опять у него в уме. — Точно во сне, я во сне иногда такие позоры над собою видывал». Но снять носки ему было даже мучительно: они были очень нечисты, да и нижнее белье тоже, и теперь это все увидали. А главное, он сам не любил свои ноги, почему-то всю жизнь находил свои большие пальцы на обеих ногах уродливыми, особенно один грубый, плоский, как-то загнувшийся вниз ноготь на правой ноге, и вот теперь все они увидят. От нестерпимого стыда он вдруг стал еще более и уже нарочно груб. Он сам сорвал с себя рубашку.
“Would you like to look anywhere else if you’re not ashamed to?”
— Не хотите ли и еще где поискать, если вам не стыдно?
“No, there’s no need to, at present.”
— Нет-с, пока не надо.
“Well, am I to stay naked like this?” he added savagely.
— Что ж, мне так и оставаться голым? — свирепо прибавил он.
“Yes, that can’t be helped for the time.... Kindly sit down here for a while. You can wrap yourself in a quilt from the bed, and I ... I’ll see to all this.”
— Да, это пока необходимо... Потрудитесь пока здесь присесть, можете взять с кровати одеяло и завернуться, а я... я это всё улажу.
All the things were shown to the witnesses. The report of the search was drawn up, and at last Nikolay Parfenovitch went out, and the clothes were carried out after him. Ippolit Kirillovitch went out, too. Mitya was left alone with the peasants, who stood in silence, never taking their eyes off him. Mitya wrapped himself up in the quilt. He felt cold. His bare feet stuck out, and he couldn’t pull the quilt over so as to cover them. Nikolay Parfenovitch seemed to be gone a long time, “an insufferable time.” “He thinks of me as a puppy,” thought Mitya, gnashing his teeth. “That rotten prosecutor has gone, too, contemptuous no doubt, it disgusts him to see me naked!”
Все вещи показали понятым, составили акт осмотра, и наконец Николай Парфенович вышел, а платье вынесли за ним. Ипполит Кириллович тоже вышел. Остались с Митей одни мужики и стояли молча, не спуская с него глаз. Митя завернулся в одеяло, ему стало холодно. Голые ноги его торчали наружу, и он всё никак не мог так напялить на них одеяло, чтоб их закрыть. Николай Парфенович что-то долго не возвращался, «истязательно долго», «за щенка меня почитает», скрежетал зубами Митя. «Эта дрянь прокурор тоже ушел, верно из презрения, гадко стало смотреть на голого».
Mitya imagined, however, that his clothes would be examined and returned to him. But what was his indignation when Nikolay Parfenovitch came back with quite different clothes, brought in behind him by a peasant.
Митя все-таки полагал, что платье его там где-то осмотрят и принесут обратно. Но каково же было его негодование, когда Николай Парфенович вдруг воротился совсем с другим платьем, которое нес за ним мужик.
“Here are clothes for you,” he observed airily, seeming well satisfied with the success of his mission. “Mr. Kalganov has kindly provided these for this unusual emergency, as well as a clean shirt. Luckily he had them all in his trunk. You can keep your own socks and underclothes.”
— Ну, вот вам и платье, — развязно проговорил он, по-видимому очень довольный успехом своего хождения. — Это господин Калганов жертвует на сей любопытный случай, равно как и чистую вам рубашку. С ним всё это, к счастию, как раз оказалось в чемодане. Нижнее белье и носки можете сохранить свои.
Mitya flew into a passion.
Митя страшно вскипел.
“I won’t have other people’s clothes!” he shouted menacingly, “give me my own!”
— Не хочу чужого платья! — грозно закричал он, — давайте мое!
“It’s impossible!”
— Невозможно.
“Give me my own. Damn Kalganov and his clothes, too!”
— Давайте мое, к черту Калганова, и его платье, и его самого!
It was a long time before they could persuade him. But they succeeded somehow in quieting him down. They impressed upon him that his clothes, being stained with blood, must be “included with the other material evidence,” and that they “had not even the right to let him have them now ... taking into consideration the possible outcome of the case.” Mitya at last understood this. He subsided into gloomy silence and hurriedly dressed himself. He merely observed, as he put them on, that the clothes were much better than his old ones, and that he disliked “gaining by the change.” The coat was, besides, “ridiculously tight. Am I to be dressed up like a fool ... for your amusement?”
Его долго уговаривали. Кое-как, однако, успокоили. Ему внушили, что платье его, как запачканное кровью, должно «примкнуть к собранию вещественных доказательств», оставить же его на нем они теперь «не имеют даже и права... в видах того, чем может окончиться дело». Митя кое-как наконец это понял. Он мрачно замолчал и стал спеша одеваться. Заметил только, надевая платье, что оно богаче его старого платья и что он бы не хотел «пользоваться». Кроме того, «унизительно узко. Шута, что ли, я горохового должен в нем разыгрывать... к вашему наслаждению!»
They urged upon him again that he was exaggerating, that Kalganov was only a little taller, so that only the trousers might be a little too long. But the coat turned out to be really tight in the shoulders.
Ему опять внушили, что он и тут преувеличивает, что господин Калганов, хоть и выше его ростом, но лишь немного, и разве только вот панталоны выйдут длинноваты. Но сюртук оказался действительно узок в плечах.
“Damn it all! I can hardly button it,” Mitya grumbled. “Be so good as to tell Mr. Kalganov from me that I didn’t ask for his clothes, and it’s not my doing that they’ve dressed me up like a clown.”
— Черт возьми, и застегнуться трудно, — заворчал снова Митя, — сделайте одолжение, извольте от меня сей же час передать господину Калганову, что не я просил у него его платья и что меня самого перерядили в шута.
“He understands that, and is sorry ... I mean, not sorry to lend you his clothes, but sorry about all this business,” mumbled Nikolay Parfenovitch.
— Он это очень хорошо понимает и сожалеет... то есть не о платье своем сожалеет, а, собственно, обо всем этом случае... — промямлил было Николай Парфенович.
“Confound his sorrow! Well, where now? Am I to go on sitting here?”
— Наплевать на его сожаление! Ну, куда теперь? Или всё здесь сидеть?
He was asked to go back to the “other room.” Mitya went in, scowling with anger, and trying to avoid looking at any one. Dressed in another man’s clothes he felt himself disgraced, even in the eyes of the peasants, and of Trifon Borissovitch, whose face appeared, for some reason, in the doorway, and vanished immediately. “He’s come to look at me dressed up,” thought Mitya. He sat down on the same chair as before. He had an absurd nightmarish feeling, as though he were out of his mind.
Его попросили выйти опять в «ту комнату». Митя вышел хмурый от злобы и стараясь ни на кого не глядеть. В чужом платье он чувствовал себя совсем опозоренным, даже пред этими мужиками и Трифоном Борисовичем, лицо которого вдруг зачем-то мелькнуло в дверях и исчезло. «На ряженого заглянуть приходил», — подумал Митя. Он уселся на своем прежнем стуле. Мерещилось ему что-то кошмарное и нелепое, казалось ему, что он не в своем уме.
“Well, what now? Are you going to flog me? That’s all that’s left for you,” he said, clenching his teeth and addressing the prosecutor. He would not turn to Nikolay Parfenovitch, as though he disdained to speak to him.
— Ну что ж теперь, пороть розгами, что ли, меня начнете, ведь больше-то ничего не осталось, — заскрежетал он, обращаясь к прокурору. К Николаю Парфеновичу он и повернуться уже не хотел, как бы и говорить с ним не удостоивая.
“He looked too closely at my socks, and turned them inside out on purpose to show every one how dirty they were—the scoundrel!”
«Слишком уж пристально мои носки осматривал, да еще велел, подлец, выворотить, это он нарочно, чтобы выставить всем, какое у меня грязное белье!»
“Well, now we must proceed to the examination of witnesses,” observed Nikolay Parfenovitch, as though in reply to Mitya’s question.
— Да вот придется теперь перейти к допросу свидетелей, — произнес Николай Парфенович, как бы в ответ на вопрос Дмитрия Федоровича.
“Yes,” said the prosecutor thoughtfully, as though reflecting on something.
— Да-с, — вдумчиво проговорил прокурор, тоже как бы что-то соображая.
“We’ve done what we could in your interest, Dmitri Fyodorovitch,” Nikolay Parfenovitch went on, “but having received from you such an uncompromising refusal to explain to us the source from which you obtained the money found upon you, we are, at the present moment—”
— Мы, Дмитрий Федорович, сделали что могли в ваших же интересах, — продолжал Николай Парфенович, — но, получив столь радикальный с вашей стороны отказ разъяснить нам насчет происхождения находившейся при вас суммы, мы в данную минуту...
“What is the stone in your ring?” Mitya interrupted suddenly, as though awakening from a reverie. He pointed to one of the three large rings adorning Nikolay Parfenovitch’s right hand.
— Это из чего у вас перстень? — перебил вдруг Митя, как бы выходя из какой-то задумчивости и указывая пальцем на один из трех больших перстней, украшавших правую ручку Николая Парфеновича.
“Ring?” repeated Nikolay Parfenovitch with surprise.
— Перстень? — переспросил с удивлением Николай Парфенович.
“Yes, that one ... on your middle finger, with the little veins in it, what stone is that?” Mitya persisted, like a peevish child.
— Да, вот этот... вот на среднем пальце, с жилочками, какой это камень? — как-то раздражительно, словно упрямый ребенок, настаивал Митя.
“That’s a smoky topaz,” said Nikolay Parfenovitch, smiling. “Would you like to look at it? I’ll take it off ...”
— Это дымчатый топаз, — улыбнулся Николай Парфенович, — хотите посмотреть, я сниму...
“No, don’t take it off,” cried Mitya furiously, suddenly waking up, and angry with himself. “Don’t take it off ... there’s no need.... Damn it!... Gentlemen, you’ve sullied my heart! Can you suppose that I would conceal it from you, if I had really killed my father, that I would shuffle, lie, and hide myself? No, that’s not like Dmitri Karamazov, that he couldn’t do, and if I were guilty, I swear I shouldn’t have waited for your coming, or for the sunrise as I meant at first, but should have killed myself before this, without waiting for the dawn! I know that about myself now. I couldn’t have learnt so much in twenty years as I’ve found out in this accursed night!... And should I have been like this on this night, and at this moment, sitting with you, could I have talked like this, could I have moved like this, could I have looked at you and at the world like this, if I had really been the murderer of my father, when the very thought of having accidentally killed Grigory gave me no peace all night—not from fear—oh, not simply from fear of your punishment! The disgrace of it! And you expect me to be open with such scoffers as you, who see nothing and believe in nothing, blind moles and scoffers, and to tell you another nasty thing I’ve done, another disgrace, even if that would save me from your accusation! No, better Siberia! The man who opened the door to my father and went in at that door, he killed him, he robbed him. Who was he? I’m racking my brains and can’t think who. But I can tell you it was not Dmitri Karamazov, and that’s all I can tell you, and that’s enough, enough, leave me alone.... Exile me, punish me, but don’t bother me any more. I’ll say no more. Call your witnesses!”
— Нет, нет, не снимайте! — свирепо крикнул Митя, вдруг опомнившись и озлившись на себя самого, — не снимайте, не надо... Черт... Господа, вы огадили мою душу! Неужели вы думаете, что я стал бы скрывать от вас, если бы в самом деле убил отца, вилять, лгать и прятаться? Нет, не таков Дмитрий Карамазов, он бы этого не вынес, и если б я был виновен, клянусь, не ждал бы вашего сюда прибытия и восхода солнца, как намеревался сначала, а истребил бы себя еще прежде, еще не дожидаясь рассвета! Я чувствую это теперь по себе. Я в двадцать лет жизни не научился бы стольному, сколько узнал в эту проклятую ночь!.. И таков ли, таков ли был бы я в эту ночь и в эту минуту теперь, сидя с вами, — так ли бы я говорил, так ли двигался, так ли бы смотрел на вас и на мир, если бы в самом деле был отцеубийцей, когда даже нечаянное это убийство Григория не давало мне покоя всю ночь, — не от страха, о! не от одного только страха вашего наказания! Позор! И вы хотите, чтоб я таким насмешникам, как вы, ничего не видящим и ничему не верящим, слепым кротам и насмешникам, стал открывать и рассказывать еще новую подлость мою, еще новый позор, хотя бы это и спасло меня от вашего обвинения? Да лучше в каторгу! Тот, который отпер к отцу дверь и вошел этою дверью, тот и убил его, тот и обокрал. Кто он — я теряюсь и мучаюсь, но это не Дмитрий Карамазов, знайте это, — и вот всё, что я могу вам сказать, и довольно, не приставайте... Ссылайте, казните, но не раздражайте меня больше. Я замолчал. Зовите ваших свидетелей!
Mitya uttered his sudden monologue as though he were determined to be absolutely silent for the future. The prosecutor watched him the whole time and only when he had ceased speaking, observed, as though it were the most ordinary thing, with the most frigid and composed air:
Митя проговорил свой внезапный монолог, как бы совсем уже решившись впредь окончательно замолчать. Прокурор всё время следил за ним и, только что он замолчал, с самым холодным и с самым спокойным видом вдруг проговорил точно самую обыкновенную вещь:
“Oh, about the open door of which you spoke just now, we may as well inform you, by the way, now, of a very interesting piece of evidence of the greatest importance both to you and to us, that has been given us by Grigory, the old man you wounded. On his recovery, he clearly and emphatically stated, in reply to our questions, that when, on coming out to the steps, and hearing a noise in the garden, he made up his mind to go into it through the little gate which stood open, before he noticed you running, as you have told us already, in the dark from the open window where you saw your father, he, Grigory, glanced to the left, and, while noticing the open window, observed at the same time, much nearer to him, the door, standing wide open—that door which you have stated to have been shut the whole time you were in the garden. I will not conceal from you that Grigory himself confidently affirms and bears witness that you must have run from that door, though, of course, he did not see you do so with his own eyes, since he only noticed you first some distance away in the garden, running towards the fence.”
— Вот именно по поводу этой отворенной двери, о которой вы сейчас упомянули, мы, и как раз кстати, можем сообщить вам, именно теперь, одно чрезвычайно любопытное и в высшей степени важное, для вас и для нас, показание раненного вами старика Григория Васильева. Он ясно и настойчиво передал нам, очнувшись, на расспросы наши, что в то еще время когда, выйдя на крыльцо и заслышав в саду некоторый шум, он решился войти в сад чрез калитку, стоявшую отпертою, то, войдя в сад, еще прежде чем заметил вас в темноте убегающего, как вы сообщили уже нам, от отворенного окошка, в котором видели вашего родителя, он, Григорий, бросив взгляд налево и заметив действительно это отворенное окошко, заметил в то же время, гораздо ближе к себе, и настежь отворенную дверь, про которую вы заявили, что она всё время, как вы были в саду, оставалась запертою. Не скрою от вас, что сам Васильев твердо заключает и свидетельствует, что вы должны были выбежать из двери, хотя, конечно, он своими глазами и не видал, как вы выбегали, заприметив вас в первый момент уже в некотором от себя отдалении, среди сада, убегающего к стороне забора...
Mitya had leapt up from his chair half-way through this speech.
Митя еще с половины речи вскочил со стула.
“Nonsense!” he yelled, in a sudden frenzy, “it’s a barefaced lie. He couldn’t have seen the door open because it was shut. He’s lying!”
— Вздор! — завопил он вдруг в исступлении, — наглый обман! Он не мог видеть отворенную дверь, потому что она была тогда заперта... Он лжет!..
“I consider it my duty to repeat that he is firm in his statement. He does not waver. He adheres to it. We’ve cross-examined him several times.”
— Долгом считаю вам повторить, что показание его твердое. Он не колеблется. Он стоит на нем. Мы несколько раз его переспрашивали.
“Precisely. I have cross-examined him several times,” Nikolay Parfenovitch confirmed warmly.
— Именно, я несколько раз переспрашивал! — с жаром подтвердил и Николай Парфенович.
“It’s false, false! It’s either an attempt to slander me, or the hallucination of a madman,” Mitya still shouted. “He’s simply raving, from loss of blood, from the wound. He must have fancied it when he came to.... He’s raving.”
— Неправда, неправда! Это или клевета на меня, или галлюцинация сумасшедшего,— продолжал кричать Митя, — просто-запросто в бреду, в крови, от раны, ему померещилось, когда очнулся... Вот он и бредит.
“Yes, but he noticed the open door, not when he came to after his injuries, but before that, as soon as he went into the garden from the lodge.”
— Да-с, но ведь заметил он отпертую дверь не когда очнулся от раны, а еще прежде того, когда только он входил в сад из флигеля.
“But it’s false, it’s false! It can’t be so! He’s slandering me from spite.... He couldn’t have seen it ... I didn’t come from the door,” gasped Mitya.
— Да неправда же, неправда, это не может быть! Это он со злобы на меня клевещет... Он не мог видеть... Я не выбегал из двери, — задыхался Митя.
The prosecutor turned to Nikolay Parfenovitch and said to him impressively:
Прокурор повернулся к Николаю Парфеновичу и внушительно проговорил ему:
“Confront him with it.”
— Предъявите.
“Do you recognize this object?” Nikolay Parfenovitch laid upon the table a large and thick official envelope, on which three seals still remained intact. The envelope was empty, and slit open at one end. Mitya stared at it with open eyes.
— Знаком вам этот предмет? — выложил вдруг Николай Парфенович на стол большой, из толстой бумаги, канцелярского размера конверт, на котором виднелись еще три сохранившиеся печати. Самый же конверт был пуст и с одного бока разорван. Митя выпучил на него глаза.
“It ... it must be that envelope of my father’s, the envelope that contained the three thousand roubles ... and if there’s inscribed on it, allow me, ‘For my little chicken’ ... yes—three thousand!” he shouted, “do you see, three thousand, do you see?”
— Это... это отцовский, стало быть, конверт, — пробормотал он, — тот самый, в котором лежали эти три тысячи... и, если надпись, позвольте: «цыпленочку»... вот: три тысячи, — вскричал он, — три тысячи, видите?
“Of course, we see. But we didn’t find the money in it. It was empty, and lying on the floor by the bed, behind the screen.”
— Как же-с, видим, но мы денег уже в нем не нашли, он был пустой и валялся на полу, у кровати, за ширмами.
For some seconds Mitya stood as though thunderstruck.
Несколько секунд Митя стоял как ошеломленный.
“Gentlemen, it’s Smerdyakov!” he shouted suddenly, at the top of his voice. “It’s he who’s murdered him! He’s robbed him! No one else knew where the old man hid the envelope. It’s Smerdyakov, that’s clear, now!”
— Господа, это Смердяков! — закричал он вдруг изо всей силы, — это он убил, он ограбил! Только он один и знал, где спрятан у старика конверт... Это он, теперь ясно!
“But you, too, knew of the envelope and that it was under the pillow.”
— Но ведь и вы же знали про конверт и о том, что он лежит под подушкой.
“I never knew it. I’ve never seen it. This is the first time I’ve looked at it. I’d only heard of it from Smerdyakov.... He was the only one who knew where the old man kept it hidden, I didn’t know ...” Mitya was completely breathless.
— Никогда не знал: я и не видел никогда его вовсе, в первый раз теперь вижу, а прежде только от Смердякова слышал... Он один знал, где у старика спрятано, а я не знал... — совсем задыхался Митя.
“But you told us yourself that the envelope was under your deceased father’s pillow. You especially stated that it was under the pillow, so you must have known it.”
— И однако ж, вы сами показали нам давеча, что конверт лежал у покойного родителя под подушкой. Вы именно сказали, что под подушкой, стало быть, знали же, где лежал.
“We’ve got it written down,” confirmed Nikolay Parfenovitch.
— Мы так и записали! — подтвердил Николай Парфенович.
“Nonsense! It’s absurd! I’d no idea it was under the pillow. And perhaps it wasn’t under the pillow at all.... It was just a chance guess that it was under the pillow. What does Smerdyakov say? Have you asked him where it was? What does Smerdyakov say? that’s the chief point.... And I went out of my way to tell lies against myself.... I told you without thinking that it was under the pillow, and now you— Oh, you know how one says the wrong thing, without meaning it. No one knew but Smerdyakov, only Smerdyakov, and no one else.... He didn’t even tell me where it was! But it’s his doing, his doing; there’s no doubt about it, he murdered him, that’s as clear as daylight now,” Mitya exclaimed more and more frantically, repeating himself incoherently, and growing more and more exasperated and excited. “You must understand that, and arrest him at once.... He must have killed him while I was running away and while Grigory was unconscious, that’s clear now.... He gave the signal and father opened to him ... for no one but he knew the signal, and without the signal father would never have opened the door....”
— Вздор, нелепость! Я совсем не знал, что под подушкой. Да, может быть, вовсе и не под подушкой... Я наобум сказал, что под подушкой... Что Смердяков говорит? Вы его спрашивали, где лежал? Что Смердяков говорит? Это главное... А я нарочно налгал на себя... Я вам соврал не думавши, что лежал под подушкой, а вы теперь... Ну знаете, сорвется с языка, и соврешь. А знал один Смердяков, только один Смердяков, и никто больше!.. Он и мне не открыл, где лежит! Но это он, это он; это несомненно он убил, это мне теперь ясно как свет, — восклицал всё более и более в исступлении Митя, бессвязно повторяясь, горячась и ожесточаясь. — Поймите вы это и арестуйте его скорее, скорей... Он именно убил, когда я убежал и когда Григорий лежал без чувств, это теперь ясно... Он подал знаки, и отец ему отпер... Потому что только он один и знал знаки, а без знаков отец бы никому не отпер...
“But you’re again forgetting the circumstance,” the prosecutor observed, still speaking with the same restraint, though with a note of triumph, “that there was no need to give the signal if the door already stood open when you were there, while you were in the garden....”
— Но опять вы забываете то обстоятельство, — всё так же сдержанно, но как бы уже торжествуя, заметил прокурор, — что знаков и подавать было не надо, если дверь уже стояла отпертою, еще при вас, еще когда вы находились в саду...
“The door, the door,” muttered Mitya, and he stared speechless at the prosecutor. He sank back helpless in his chair. All were silent.
— Дверь, дверь, — бормотал Митя и безмолвно уставился на прокурора, он в бессилии опустился опять на стул. Все замолчали.
“Yes, the door!... It’s a nightmare! God is against me!” he exclaimed, staring before him in complete stupefaction.
— Да, дверь!.. Это фантом! Бог против меня! — воскликнул он, совсем уже без мысли глядя пред собою.
“Come, you see,” the prosecutor went on with dignity, “and you can judge for yourself, Dmitri Fyodorovitch. On the one hand we have the evidence of the open door from which you ran out, a fact which overwhelms you and us. On the other side your incomprehensible, persistent, and, so to speak, obdurate silence with regard to the source from which you obtained the money which was so suddenly seen in your hands, when only three hours earlier, on your own showing, you pledged your pistols for the sake of ten roubles! In view of all these facts, judge for yourself. What are we to believe, and what can we depend upon? And don’t accuse us of being ‘frigid, cynical, scoffing people,’ who are incapable of believing in the generous impulses of your heart.... Try to enter into our position ...”
— Вот видите, — важно проговорил прокурор, — и посудите теперь сами, Дмитрий Федорович: с одной стороны, это показание об отворенной двери, из которой вы выбежали, подавляющее вас и нас. С другой стороны — непонятное, упорное и почти ожесточенное умолчание ваше насчет происхождения денег, вдруг появившихся в ваших руках, тогда как еще за три часа до этой суммы вы, по собственному показанию, заложили пистолеты ваши, чтобы получить только десять рублей! Ввиду всего этого решите сами: чему же нам верить и на чем остановиться? И не претендуйте на нас, что мы «холодные циники и насмешливые люди», которые не в состоянии верить благородным порывам вашей души... Вникните, напротив, и в наше положение...
Mitya was indescribably agitated. He turned pale.
Митя был в невообразимом волнении, он побледнел.
“Very well!” he exclaimed suddenly. “I will tell you my secret. I’ll tell you where I got the money!... I’ll reveal my shame, that I may not have to blame myself or you hereafter.”
— Хорошо! — воскликнул он вдруг, — я открою вам мою тайну, открою, откуда взял деньги!.. Открою позор, чтобы не винить потом ни вас, ни себя...
“And believe me, Dmitri Fyodorovitch,” put in Nikolay Parfenovitch, in a voice of almost pathetic delight, “that every sincere and complete confession on your part at this moment may, later on, have an immense influence in your favor, and may, indeed, moreover—”
— И поверьте, Дмитрий Федорович, — каким-то умиленно радостным голоском подхватил Николай Парфенович, — что всякое, искреннее и полное сознание ваше, сделанное именно в теперешнюю минуту, может впоследствии повлиять к безмерному облегчению участи вашей и даже, кроме того...
But the prosecutor gave him a slight shove under the table, and he checked himself in time. Mitya, it is true, had not heard him.
Но прокурор слегка толкнул его под столом, и тот успел вовремя остановиться. Митя, правда, его и не слушал.