But Kolya did not hear her. At last he could go out. As he went out at the gate he looked round him, shrugged up his shoulders, and saying “It is freezing,” went straight along the street and turned off to the right towards the market-place. When he reached the last house but one before the market-place he stopped at the gate, pulled a whistle out of his pocket, and whistled with all his might as though giving a signal. He had not to wait more than a minute before a rosy-cheeked boy of about eleven, wearing a warm, neat and even stylish coat, darted out to meet him. This was Smurov, a boy in the preparatory class (two classes below Kolya Krassotkin), son of a well-to-do official. Apparently he was forbidden by his parents to associate with Krassotkin, who was well known to be a desperately naughty boy, so Smurov was obviously slipping out on the sly. He was—if the reader has not forgotten—one of the group of boys who two months before had thrown stones at Ilusha. He was the one who told Alyosha Karamazov about Ilusha.
Но Коля уже не слушал. Наконец-то он мог уйти. Выйдя за ворота, он огляделся, передернул плечиками и, проговорив: «Мороз!», направился прямо по улице и потом направо по переулку к базарной площади. Не доходя одного дома до площади, он остановился у ворот, вынут из кармашка свистульку и свистнул изо всей силы, как бы подавая условный знак. Ему пришлось ждать не более минуты, из калитки вдруг выскочил к нему румяненький мальчик, лет одиннадцати, тоже одетый в теплое, чистенькое и даже щегольское пальтецо. Это был мальчик Смуров, состоявший в приготовительном классе (тогда как Коля Красоткин был уже двумя классами выше), сын зажиточного чиновника и которому, кажется, не позволяли родители водиться с Красоткиным, как с известнейшим отчаянным шалуном, так что Смуров, очевидно, выскочил теперь украдкой. Этот Смуров, если не забыл читатель, был один из той группы мальчиков, которые два месяца тому назад кидали камнями через канаву в Илюшу и который рассказывал тогда про Илюшу Алеше Карамазову.
“I’ve been waiting for you for the last hour, Krassotkin,” said Smurov stolidly, and the boys strode towards the market-place.
— Я вас уже целый час жду, Красоткин,— с решительным видом проговорил Смуров, и мальчики зашагали к площади.
“I am late,” answered Krassotkin. “I was detained by circumstances. You won’t be thrashed for coming with me?”
— Запоздал,— ответил Красоткин.— Есть обстоятельства. Тебя не выпорют, что ты со мной?
“Come, I say, I’m never thrashed! And you’ve got Perezvon with you?”
— Ну полноте, разве меня порют? И Перезвон с вами?
“You’re taking him, too?”
— Вы и его туда?
“Ah! if it were only Zhutchka!”
— Ах, кабы Жучка.
“That’s impossible. Zhutchka’s non-existent. Zhutchka is lost in the mists of obscurity.”
— Нельзя Жучку. Жучка не существует. Жучка исчезла во мраке неизвестности.
“Ah! couldn’t we do this?” Smurov suddenly stood still. “You see Ilusha says that Zhutchka was a shaggy, grayish, smoky-looking dog like Perezvon. Couldn’t you tell him this is Zhutchka, and he might believe you?”
— Ах, нельзя ли бы так,— приостановился вдруг Смуров,— ведь Илюша говорит, что Жучка тоже была лохматая и тоже такая же седая, дымчатая, как и Перезвон,— нельзя ли сказать, что это та самая Жучка и есть, он, может быть, и поверит?
“Boy, shun a lie, that’s one thing; even with a good object—that’s another. Above all, I hope you’ve not told them anything about my coming.”
— Школьник, гнушайся лжи, это раз; даже для доброго дела, два. А главное, надеюсь, ты там не объявлял ничего о моем приходе.
“Heaven forbid! I know what I am about. But you won’t comfort him with Perezvon,” said Smurov, with a sigh. “You know his father, the captain, ‘the wisp of tow,’ told us that he was going to bring him a real mastiff pup, with a black nose, to-day. He thinks that would comfort Ilusha; but I doubt it.”
— Боже сохрани, я ведь понимаю же. Но Перезвоном его не утешишь,— вздохнул Смуров.— Знаешь что: отец этот, капитан, мочалка-то, говорил нам, что сегодня щеночка ему принесет, настоящего меделянского , с черным носом; он думает, что этим утешит Илюшу, только вряд ли?
“And how is Ilusha?”
— А каков он сам, Илюша-то?
“Ah, he is bad, very bad! I believe he’s in consumption: he is quite conscious, but his breathing! His breathing’s gone wrong. The other day he asked to have his boots on to be led round the room. He tried to walk, but he couldn’t stand. ‘Ah, I told you before, father,’ he said, ‘that those boots were no good. I could never walk properly in them.’ He fancied it was his boots that made him stagger, but it was simply weakness, really. He won’t live another week. Herzenstube is looking after him. Now they are rich again—they’ve got heaps of money.”
— Ах, плох, плох! Я думаю, у него чахотка. Он весь в памяти, только так дышит-дышит, нехорошо он дышит. Намедни попросил, чтоб его поводили, обули его в сапожки, пошел было, да и валится. «Ах, говорит, я говорил тебе, папа, что у меня дурные сапожки, прежние, в них и прежде было неловко ходить». Это он думал, что он от сапожек с ног валится, а он просто от слабости. Недели не проживет. Герценштубе ездит. Теперь они опять богаты, у них много денег.
“They are rogues.”
— Шельмы.
“Who are rogues?”
— Кто шельмы?
“Doctors and the whole crew of quacks collectively, and also, of course, individually. I don’t believe in medicine. It’s a useless institution. I mean to go into all that. But what’s that sentimentality you’ve got up there? The whole class seems to be there every day.”
— Доктора, и вся медицинская сволочь, говоря вообще, и, уж, разумеется, в частности. Я отрицаю медицину. Бесполезное учреждение. Я, впрочем, всё это исследую. Что это у вас там за сентиментальности, однако, завелись? Вы там всем классом, кажется, пребываете?
“Not the whole class: it’s only ten of our fellows who go to see him every day. There’s nothing in that.”
— Не всем, а так человек десять наших ходит туда, всегда, всякий день. Это ничего.
“What I don’t understand in all this is the part that Alexey Karamazov is taking in it. His brother’s going to be tried to-morrow or next day for such a crime, and yet he has so much time to spend on sentimentality with boys.”
— Удивляет меня во всем этом роль Алексея Карамазова: брата его завтра или послезавтра судят за такое преступление, а у него столько времени на сентиментальничанье с мальчиками!
“There’s no sentimentality about it. You are going yourself now to make it up with Ilusha.”
— Совсем тут никакого нет сентиментальничанья. Сам же вот идешь теперь с Илюшей мириться.
“Make it up with him? What an absurd expression! But I allow no one to analyze my actions.”
— Мириться? Смешное выражение. Я, впрочем, никому не позволяю анализировать мои поступки.
“And how pleased Ilusha will be to see you! He has no idea that you are coming. Why was it, why was it you wouldn’t come all this time?” Smurov cried with sudden warmth.
— А как Илюша будет тебе рад! Он и не воображает, что ты придешь. Почему, почему ты так долго не хотел идти? — воскликнул вдруг с жаром Смуров.
“My dear boy, that’s my business, not yours. I am going of myself because I choose to, but you’ve all been hauled there by Alexey Karamazov—there’s a difference, you know. And how do you know? I may not be going to make it up at all. It’s a stupid expression.”
— Милый мальчик, это мое дело, а не твое. Я иду сам по себе, потому что такова моя воля, а вас всех притащил туда Алексей Карамазов, значит, разница. И почем ты знаешь, я, может, вовсе не мириться иду? Глупое выражение.
“It’s not Karamazov at all; it’s not his doing. Our fellows began going there of themselves. Of course, they went with Karamazov at first. And there’s been nothing of that sort—no silliness. First one went, and then another. His father was awfully pleased to see us. You know he will simply go out of his mind if Ilusha dies. He sees that Ilusha’s dying. And he seems so glad we’ve made it up with Ilusha. Ilusha asked after you, that was all. He just asks and says no more. His father will go out of his mind or hang himself. He behaved like a madman before. You know he is a very decent man. We made a mistake then. It’s all the fault of that murderer who beat him then.”
— Вовсе не Карамазов, совсем не он. Просто наши сами туда стали ходить, конечно сперва с Карамазовым. И ничего такого не было, никаких глупостей. Сначала один, потом другой. Отец был ужасно нам рад. Ты знаешь, он просто с ума сойдет, коль умрет Илюша. Он видит, что Илюша умрет. А нам-то как рад, что мы с Илюшей помирились. Илюша о тебе спрашивал, ничего больше не прибавил. Спросит и замолчит. А отец с ума сойдет или повесится. Он ведь и прежде держал себя как помешанный. Знаешь, он благородный человек, и тогда вышла ошибка. Всё этот отцеубийца виноват, что избил его тогда.
“Karamazov’s a riddle to me all the same. I might have made his acquaintance long ago, but I like to have a proper pride in some cases. Besides, I have a theory about him which I must work out and verify.”
— А все-таки Карамазов для меня загадка. Я мог бы и давно с ним познакомиться, но я в иных случаях люблю быть гордым. Притом я составил о нем некоторое мнение, которое надо еще проверить и разъяснить.
Kolya subsided into dignified silence. Smurov, too, was silent. Smurov, of course, worshiped Krassotkin and never dreamed of putting himself on a level with him. Now he was tremendously interested at Kolya’s saying that he was “going of himself” to see Ilusha. He felt that there must be some mystery in Kolya’s suddenly taking it into his head to go to him that day. They crossed the market-place, in which at that hour were many loaded wagons from the country and a great number of live fowls. The market women were selling rolls, cottons and threads, etc., in their booths. These Sunday markets were naïvely called “fairs” in the town, and there were many such fairs in the year.
Коля важно примолк; Смуров тоже. Смуров, разумеется, благоговел пред Колей Красоткиным и не смел и думать равняться с ним. Теперь же был ужасно заинтересован, потому что Коля объяснил, что идет «сам по себе», и была тут, стало быть, непременно какая-то загадка в том, что Коля вдруг вздумал теперь и именно сегодня идти. Они шли по базарной площади, на которой на этот раз стояло много приезжих возов и было много пригнанной птицы. Городские бабы торговали под своими навесами бубликами, нитками и проч. Такие воскресные съезды, наивно называются у нас в городке ярмарками, и таких ярмарок бывает много в году.
Perezvon ran about in the wildest spirits, sniffing about first one side, then the other. When he met other dogs they zealously smelt each other over according to the rules of canine etiquette.
Перезвон бежал в веселейшем настроении духа, уклоняясь беспрестанно направо и налево где-нибудь что-нибудь понюхать. Встречаясь с другими собачонками, с необыкновенною охотой с ними обнюхивался по всем собачьим правилам.
“I like to watch such realistic scenes, Smurov,” said Kolya suddenly. “Have you noticed how dogs sniff at one another when they meet? It seems to be a law of their nature.”
— Я люблю наблюдать реализм, Смуров,— заговорил вдруг Коля.— Заметил ты, как собаки встречаются и обнюхиваются? Тут какой-то общий у них закон природы.
“Yes; it’s a funny habit.”
— Да, какой-то смешной.
“No, it’s not funny; you are wrong there. There’s nothing funny in nature, however funny it may seem to man with his prejudices. If dogs could reason and criticize us they’d be sure to find just as much that would be funny to them, if not far more, in the social relations of men, their masters—far more, indeed. I repeat that, because I am convinced that there is far more foolishness among us. That’s Rakitin’s idea—a remarkable idea. I am a Socialist, Smurov.”
— То есть не смешной, это ты неправильно. В природе ничего нет смешного, как бы там ни казалось человеку с его предрассудками. Если бы собаки могли рассуждать и критиковать, то наверно бы нашли столько же для себя смешного, если не гораздо больше, в социальных отношениях между собою людей, их повелителей,— если не гораздо больше; это я повторяю потому, что я твердо уверен, что глупостей у нас гораздо больше. Это мысль Ракитина, мысль замечательная. Я социалист, Смуров.
“And what is a Socialist?” asked Smurov.
— А что такое социалист? — спросил Смуров.
“That’s when all are equal and all have property in common, there are no marriages, and every one has any religion and laws he likes best, and all the rest of it. You are not old enough to understand that yet. It’s cold, though.”
— Это коли все равны, у всех одно общее имение, нет браков, а религия и все законы как кому угодно , ну и там всё остальное. Ты еще не дорос до этого, тебе рано. Холодно, однако.
“Yes, twelve degrees of frost. Father looked at the thermometer just now.”
— Да. Двенадцать градусов. Давеча отец смотрел на термометре.
“Have you noticed, Smurov, that in the middle of winter we don’t feel so cold even when there are fifteen or eighteen degrees of frost as we do now, in the beginning of winter, when there is a sudden frost of twelve degrees, especially when there is not much snow. It’s because people are not used to it. Everything is habit with men, everything even in their social and political relations. Habit is the great motive-power. What a funny-looking peasant!”
— И заметил ты, Смуров, что в средние зимы, если градусов пятнадцать или даже восемнадцать, то кажется не так холодно, как например теперь, в начале зимы, когда вдруг нечаянно ударит мороз, как теперь, в двенадцать градусов, да еще когда снегу мало. Это значит, люди еще не привыкли. У людей всё привычка, во всем, даже в государственных и в политических отношениях. Привычка — главный двигатель. Какой смешной, однако, мужик.
Kolya pointed to a tall peasant, with a good-natured countenance in a long sheepskin coat, who was standing by his wagon, clapping together his hands, in their shapeless leather gloves, to warm them. His long fair beard was all white with frost.
Коля указал на рослого мужика в тулупе, с добродушною физиономией, который у своего воза похлопывал от холода ладонями в рукавицах. Длинная русая борода его вся заиндевела от мороза.
“That peasant’s beard’s frozen,” Kolya cried in a loud provocative voice as he passed him.
— У мужика борода замерзла! — громко и задирчиво крикнул Коля, проходя мимо него.
“Lots of people’s beards are frozen,” the peasant replied, calmly and sententiously.
— У многих замерзла,— спокойно и сентенциозно промолвил в ответ мужик.
“Don’t provoke him,” observed Smurov.
— Не задирай его,— заметил Смуров.
“It’s all right; he won’t be cross; he’s a nice fellow. Good-by, Matvey.”
— Ничего, не осердится, он хороший. Прощай, Матвей.
“Is your name Matvey?”
— А ты разве Матвей?
“Yes. Didn’t you know?”
— Матвей. А ты не знал?
“No, I didn’t. It was a guess.”
— Не знал; я наугад сказал.
“You don’t say so! You are a schoolboy, I suppose?”
— Ишь ведь. В школьниках небось?
“You get whipped, I expect?”
— Что ж тебя, порют?
“Nothing to speak of—sometimes.”
— Не то чтобы, а так.
“Well, yes, it does.” “Ech, what a life!” The peasant heaved a sigh from the bottom of his heart.
— Не без того! — Эх, жисть! — вздохнул мужик от всего сердца.
“Good-by, Matvey.”
— Прощай, Матвей.
“Good-by. You are a nice chap, that you are.”
— Прощай. Парнишка ты милый, вот что.
The boys went on.
Мальчики пошли дальше.
“That was a nice peasant,” Kolya observed to Smurov. “I like talking to the peasants, and am always glad to do them justice.”
— Это хороший мужик,— заговорил Коля Смурову.— Я люблю поговорить с народом и всегда рад отдать ему справедливость.
“Why did you tell a lie, pretending we are thrashed?” asked Smurov.
— Зачем ты ему соврал, что у нас секут? — спросил Смуров.
“I had to say that to please him.”
— Надо же было его утешить?
“How do you mean?”
— Чем это?
“You know, Smurov, I don’t like being asked the same thing twice. I like people to understand at the first word. Some things can’t be explained. According to a peasant’s notions, schoolboys are whipped, and must be whipped. What would a schoolboy be if he were not whipped? And if I were to tell him we are not, he’d be disappointed. But you don’t understand that. One has to know how to talk to the peasants.”
— Видишь, Смуров, не люблю я, когда переспрашивают, если не понимают с первого слова. Иного и растолковать нельзя. По идее мужика, школьника порют и должны пороть: что, дескать, за школьник, если его не порют? И вдруг я скажу ему, что у нас не порют, ведь он этим огорчится. А впрочем, ты этого не понимаешь. С народом надо умеючи говорить.
“Only don’t tease them, please, or you’ll get into another scrape as you did about that goose.”
— Только не задирай, пожалуйста, а то опять выйдет история, как тогда с этим гусем.
“So you’re afraid?”
— А ты боишься?
“Don’t laugh, Kolya. Of course I’m afraid. My father would be awfully cross. I am strictly forbidden to go out with you.”
— Не смейся, Коля, ей-богу, боюсь. Отец ужасно рассердится. Мне строго запрещено ходить с тобой.
“Don’t be uneasy, nothing will happen this time. Hallo, Natasha!” he shouted to a market woman in one of the booths.
— Не беспокойся, нынешний раз ничего не произойдет. Здравствуй, Наташа,— крикнул он одной из торговок под навесом.
“Call me Natasha! What next! My name is Marya,” the middle-aged market woman shouted at him.
— Какая я тебе Наташа, я Марья,— крикливо ответила торговка, далеко еще не старая женщина.
“I am so glad it’s Marya. Good-by!”
— Это хорошо, что Марья, прощай.
“Ah, you young rascal! A brat like you to carry on so!”
— Ах ты постреленок, от земли не видать, а туда же!
“I’m in a hurry. I can’t stay now. You shall tell me next Sunday.” Kolya waved his hand at her, as though she had attacked him and not he her.
— Некогда, некогда мне с тобой, в будущее воскресенье расскажешь,— замахал руками Коля, точно она к нему приставала, а не он к ней.
“I’ve nothing to tell you next Sunday. You set upon me, you impudent young monkey. I didn’t say anything,” bawled Marya. “You want a whipping, that’s what you want, you saucy jackanapes!”
— А что мне тебе рассказывать в воскресенье? Сам привязался, а не я к тебе, озорник,— раскричалась Марья,— выпороть тебя, вот что, обидчик ты известный, вот что!
There was a roar of laughter among the other market women round her. Suddenly a man in a violent rage darted out from the arcade of shops close by. He was a young man, not a native of the town, with dark, curly hair and a long, pale face, marked with smallpox. He wore a long blue coat and a peaked cap, and looked like a merchant’s clerk. He was in a state of stupid excitement and brandished his fist at Kolya.
Между другими торговками, торговавшими на своих лотках рядом с Марьей, раздался смех, как вдруг из-под аркады городских лавок выскочил ни с того ни с сего один раздраженный человек вроде купеческого приказчика и не наш торговец, а из приезжих, в длиннополом синем кафтане, в фуражке с козырьком, еще молодой, в темно-русых кудрях и с длинным, бледным, рябоватым лицом. Он был в каком-то глупом волнении и тотчас принялся грозить Коле кулаком.
“I know you!” he cried angrily, “I know you!”
— Я тебя знаю,— восклицал он раздраженно,— я тебя знаю!
Kolya stared at him. He could not recall when he could have had a row with the man. But he had been in so many rows in the street that he could hardly remember them all.
Коля пристально поглядел на него. Он что-то не мог припомнить, когда он с этим человеком мог иметь какую-нибудь схватку. Но мало ли у него было схваток на улицах, всех и припомнить было нельзя.
“Do you?” he asked sarcastically.
— Знаешь? — иронически спросил он его.
“I know you! I know you!” the man repeated idiotically.
— Я тебя знаю! Я тебя знаю! — наладил как дурак мещанин.
“So much the better for you. Well, it’s time I was going. Good-by!” “You are at your saucy pranks again?” cried the man. “You are at your saucy pranks again? I know, you are at it again!”
— Тебе же лучше. Ну, некогда мне, прощай! — Чего озорничаешь? — закричал мещанин.— Ты опять озорничать? Я тебя знаю! Ты опять озорничать?
“It’s not your business, brother, if I am at my saucy pranks again,” said Kolya, standing still and scanning him.
— Это, брат, не твое теперь дело, что я озорничаю,— произнес Коля, остановясь и продолжая его разглядывать.
“Not my business?”
— Как не мое?
“No; it’s not your business.”
— Так, не твое.
“Whose then? Whose then? Whose then?”
— А чье же? Чье же? Ну, чье же?
“It’s Trifon Nikititch’s business, not yours.”
— Это, брат, теперь Трифона Никитича дело, а не твое.
“What Trifon Nikititch?” asked the youth, staring with loutish amazement at Kolya, but still as angry as ever.
— Какого такого Трифона Никитича? — с дурацким удивлением, хотя всё так же горячась, уставился на Колю парень.
Kolya scanned him gravely.
Коля важно обмерил его взглядом.
“Have you been to the Church of the Ascension?” he suddenly asked him, with stern emphasis.
— К Вознесенью ходил? — строго и настойчиво вдруг спросил он его.
“What Church of Ascension? What for? No, I haven’t,” said the young man, somewhat taken aback.
— К какому Вознесенью? Зачем? Нет, не ходил,— опешил немного парень.
“Do you know Sabaneyev?” Kolya went on even more emphatically and even more severely.
— Сабанеева знаешь? — еще настойчивее и еще строже продолжал Коля.
“What Sabaneyev? No, I don’t know him.”
— Какого те Сабанеева? Нет, не знаю.
“Well then you can go to the devil,” said Kolya, cutting short the conversation; and turning sharply to the right he strode quickly on his way as though he disdained further conversation with a dolt who did not even know Sabaneyev.
— Ну и черт с тобой после этого! — отрезал вдруг Коля и, круто повернув направо, быстро зашагал своею дорогой, как будто и говорить презирая с таким олухом, который Сабанеева даже не знает.
“Stop, heigh! What Sabaneyev?” the young man recovered from his momentary stupefaction and was as excited as before. “What did he say?” He turned to the market women with a silly stare.
— Стой ты, эй! Какого те Сабанеева? — опомнился парень, весь опять заволновавшись.— Это он чего такого говорил? — повернулся он вдруг к торговкам, глупо смотря на них.
The women laughed.
Бабы рассмеялись.
“You can never tell what he’s after,” said one of them.
— Мудреный мальчишка,— проговорила одна.
“What Sabaneyev is it he’s talking about?” the young man repeated, still furious and brandishing his right arm.
— Какого, какого это он Сабанеева? — всё неистово повторял парень, махая правою рукой.
“It must be a Sabaneyev who worked for the Kuzmitchovs, that’s who it must be,” one of the women suggested.
— А это, надоть быть, Сабанеева, который у Кузьмичевых служил, вот как, надоть быть,— догадалась вдруг одна баба.
The young man stared at her wildly.
Парень дико на нее уставился.
“For the Kuzmitchovs?” repeated another woman. “But his name wasn’t Trifon. His name’s Kuzma, not Trifon; but the boy said Trifon Nikititch, so it can’t be the same.”
— Кузь-ми-чева? — переговорила другая баба,— да какой он Трифон? Тот Кузьма, а не Трифон, а парнишка Трифоном Никитичем называл, стало, не он.
“His name is not Trifon and not Sabaneyev, it’s Tchizhov,” put in suddenly a third woman, who had hitherto been silent, listening gravely. “Alexey Ivanitch is his name. Tchizhov, Alexey Ivanitch.”
— Это, вишь, не Трифон и не Сабанеев, это Чижов,— подхватила вдруг третья баба, доселе молчавшая и серьезно слушавшая,— Алексей Иванычем звать его. Чижов, Алексей Иванович.
“Not a doubt about it, it’s Tchizhov,” a fourth woman emphatically confirmed the statement.
— Это так и есть, что Чижов,— настойчиво подтвердила четвертая баба.
The bewildered youth gazed from one to another.
Ошеломленный парень глядел то на ту, то на другую.
“But what did he ask for, what did he ask for, good people?” he cried almost in desperation. “‘Do you know Sabaneyev?’ says he. And who the devil’s to know who is Sabaneyev?”
— Да зачем он спрашивал, спрашивал-то он зачем, люди добрые? — восклицал он уже почти в отчаянии,— «Сабанеева знаешь?» А черт его знает, какой он есть таков Сабанеев!
“You’re a senseless fellow. I tell you it’s not Sabaneyev, but Tchizhov, Alexey Ivanitch Tchizhov, that’s who it is!” one of the women shouted at him impressively.
— Бестолковый ты человек, говорят те — не Сабанеев, а Чижов, Алексей Иванович Чижов, вот кто! — внушительно крикнула ему одна торговка.
“What Tchizhov? Who is he? Tell me, if you know.”
— Какой Чижов? Ну, какой? Говори, коли знаешь.
“That tall, sniveling fellow who used to sit in the market in the summer.”
— А длинный, возгривый, летось на базаре сидел.
“And what’s your Tchizhov to do with me, good people, eh?”
— А на кой ляд мне твово Чижова, люди добрые, а?
“How can I tell what he’s to do with you?” put in another. “You ought to know yourself what you want with him, if you make such a clamor about him. He spoke to you, he did not speak to us, you stupid. Don’t you really know him?”
— А я почем знаю, на кой те ляд Чижова. — А кто тебя знает, на что он тебе,— подхватила другая,— сам должен знать, на что его тебе надо, коли галдишь. Ведь он тебе говорил, а не нам, глупый ты человек. Аль правду не знаешь?
“The devil take Tchizhov and you with him. I’ll give him a hiding, that I will. He was laughing at me!”
— А черт его дери, Чижова, с тобой вместе! Отколочу его, вот что! Смеялся он надо мной!
“Will give Tchizhov a hiding! More likely he will give you one. You are a fool, that’s what you are!”
— Чижова-то отколотишь? Либо он тебя! Дурак ты, вот что!
“Not Tchizhov, not Tchizhov, you spiteful, mischievous woman. I’ll give the boy a hiding. Catch him, catch him, he was laughing at me!”
— Не Чижова, не Чижова, баба ты злая, вредная, мальчишку отколочу, вот что! Давайте его, давайте его сюда, смеялся он надо мной!
The woman guffawed. But Kolya was by now a long way off, marching along with a triumphant air. Smurov walked beside him, looking round at the shouting group far behind. He too was in high spirits, though he was still afraid of getting into some scrape in Kolya’s company.
Бабы хохотали. А Коля шагал уже далеко с победоносным выражением в лице. Смуров шел подле, оглядываясь на кричащую вдали группу. Ему тоже было очень весело, хотя он всё еще опасался, как бы не попасть с Колей в историю.
“What Sabaneyev did you mean?” he asked Kolya, foreseeing what his answer would be.
— Про какого ты его спросил Сабанеева? — спросил он Колю, предчувствуя ответ.
“How do I know? Now there’ll be a hubbub among them all day. I like to stir up fools in every class of society. There’s another blockhead, that peasant there. You know, they say ‘there’s no one stupider than a stupid Frenchman,’ but a stupid Russian shows it in his face just as much. Can’t you see it all over his face that he is a fool, that peasant, eh?”
— А почем я знаю, про какого? Теперь у них до вечера крику будет. Я люблю расшевелить дураков во всех слоях общества. Вот и еще стоит олух, вот этот мужик. Заметь себе, говорят: «Ничего нет глупее глупого француза», но и русская физиономия выдает себя. Ну не написано ль у этого на лице, что он дурак, вот у этого мужика, а?
“Let him alone, Kolya. Let’s go on.”
— Оставь его, Коля, пройдем мимо.
“Nothing could stop me, now I am once off. Hey, good morning, peasant!”
— Ни за что не оставлю, я теперь поехал. Эй! здравствуй, мужик!
A sturdy-looking peasant, with a round, simple face and grizzled beard, who was walking by, raised his head and looked at the boy. He seemed not quite sober.
Дюжий мужик, медленно проходивший мимо и уже, должно быть, выпивший, с круглым простоватым лицом и с бородой с проседью, поднял голову и посмотрел на парнишку.
“Good morning, if you are not laughing at me,” he said deliberately in reply.
— Ну, здравствуй, коли не шутишь,— неторопливо проговорил он в ответ.
“And if I am?” laughed Kolya.
— А коль шучу? — засмеялся Коля.
“Well, a joke’s a joke. Laugh away. I don’t mind. There’s no harm in a joke.”
— А шутишь, так и шути, бог с тобой. Ничего, это можно. Это всегда возможно, чтоб пошутить.
“I beg your pardon, brother, it was a joke.”
— Виноват, брат, пошутил.
“Well, God forgive you!”
— Ну и бог те прости.
“Do you forgive me, too?”
— Ты-то прощаешь ли?
“I quite forgive you. Go along.”
— Оченно прощаю. Ступай.
“I say, you seem a clever peasant.”
— Вишь ведь ты, да ты, пожалуй, мужик умный.
“Cleverer than you,” the peasant answered unexpectedly, with the same gravity.
— Умней тебя,— неожиданно и по-прежнему важно ответил мужик.
“I doubt it,” said Kolya, somewhat taken aback.
— Вряд ли,— опешил несколько Коля.
“It’s true, though.”
— Верно говорю.
“Perhaps it is.”
— А пожалуй что и так.
“It is, brother.”
— То-то, брат.
“Good-by, peasant!”
— Прощай, мужик.
“There are all sorts of peasants,” Kolya observed to Smurov after a brief silence. “How could I tell I had hit on a clever one? I am always ready to recognize intelligence in the peasantry.”
— Мужики бывают разные,— заметил Коля Смурову после некоторого молчания.— Почем же я знал, что нарвусь на умника. Я всегда готов признать ум в народе.
In the distance the cathedral clock struck half-past eleven. The boys made haste and they walked as far as Captain Snegiryov’s lodging, a considerable distance, quickly and almost in silence. Twenty paces from the house Kolya stopped and told Smurov to go on ahead and ask Karamazov to come out to him.
Вдали на соборных часах пробило половину двенадцатого. Мальчики заспешили и остальной довольно еще длинный путь до жилища штабс-капитана Снегирева прошли быстро и почти уже не разговаривая. За двадцать шагов до дома Коля остановился и велел Смурову пойти вперед и вызвать ему сюда Карамазова.
“One must sniff round a bit first,” he observed to Smurov.
— Надо предварительно обнюхаться,— заметил он Смурову.
“Why ask him to come out?” Smurov protested. “You go in; they will be awfully glad to see you. What’s the sense of making friends in the frost out here?”
— Да зачем вызывать,— возразил было Смуров,— войди и так, тебе ужасно обрадуются. А то что же на морозе знакомиться?
“I know why I want to see him out here in the frost,” Kolya cut him short in the despotic tone he was fond of adopting with “small boys,” and Smurov ran to do his bidding.
— Это уж я знаю, зачем мне его надо сюда на мороз,— деспотически отрезал Коля (что ужасно любил делать с этими «маленькими»), и Смуров побежал исполнять приказание.