Kolya leaned against the fence with an air of dignity, waiting for Alyosha to appear. Yes, he had long wanted to meet him. He had heard a great deal about him from the boys, but hitherto he had always maintained an appearance of disdainful indifference when he was mentioned, and he had even “criticized” what he heard about Alyosha. But secretly he had a great longing to make his acquaintance; there was something sympathetic and attractive in all he was told about Alyosha. So the present moment was important: to begin with, he had to show himself at his best, to show his independence, “Or he’ll think of me as thirteen and take me for a boy, like the rest of them. And what are these boys to him? I shall ask him when I get to know him. It’s a pity I am so short, though. Tuzikov is younger than I am, yet he is half a head taller. But I have a clever face. I am not good-looking. I know I’m hideous, but I’ve a clever face. I mustn’t talk too freely; if I fall into his arms all at once, he may think—Tfoo! how horrible if he should think—!”
Коля с важною миной в лице прислонился к забору и стал ожидать появления Алеши. Да, с ним ему давно уже хотелось встретиться. Он много наслышался о нем от мальчиков, но до сих пор всегда наружно выказывал презрительно равнодушный вид, когда ему о нем говорили, даже «критиковал» Алешу, выслушивая то, что о нем ему передавали. Но про себя очень, очень хотел познакомиться: что-то было во всех выслушанных им рассказах об Алеше симпатическое и влекущее. Таким образом, теперешняя минута была важная; во-первых, надо было себя в грязь лицом не ударить, показать независимость: «А то подумает, что мне тринадцать лет, и примет меня за такого же мальчишку, как и эти. И что ему эти мальчишки? Спрошу его, когда сойдусь. Скверно, однако же то, что я такого маленького роста. Тузиков моложе меня, а на полголовы выше. Лицо у меня, впрочем, умное; я не хорош, я знаю, что я мерзок лицом, но лицо умное. Тоже надо не очень высказываться, а то сразу-то с объятиями, он и подумает... Тьфу, какая будет мерзость, если подумает!..»
Such were the thoughts that excited Kolya while he was doing his utmost to assume the most independent air. What distressed him most was his being so short; he did not mind so much his “hideous” face, as being so short. On the wall in a corner at home he had the year before made a pencil-mark to show his height, and every two months since he anxiously measured himself against it to see how much he had gained. But alas! he grew very slowly, and this sometimes reduced him almost to despair. His face was in reality by no means “hideous”; on the contrary, it was rather attractive, with a fair, pale skin, freckled. His small, lively gray eyes had a fearless look, and often glowed with feeling. He had rather high cheekbones; small, very red, but not very thick, lips; his nose was small and unmistakably turned up. “I’ve a regular pug nose, a regular pug nose,” Kolya used to mutter to himself when he looked in the looking-glass, and he always left it with indignation. “But perhaps I haven’t got a clever face?” he sometimes thought, doubtful even of that. But it must not be supposed that his mind was preoccupied with his face and his height. On the contrary, however bitter the moments before the looking-glass were to him, he quickly forgot them, and forgot them for a long time, “abandoning himself entirely to ideas and to real life,” as he formulated it to himself.
Так волновался Коля, изо всех сил стараясь принять самый независимый вид. Главное, его мучил маленький его рост, не столько «мерзкое» лицо, сколько рост. У него дома, в углу на стене, еще с прошлого года была сделана карандашом черточка, которою он отметил свой рост, и с тех пор каждые два месяца он с волнением подходил опять мериться: на сколько успел вырасти? Но увы! вырастал он ужасно мало, и это приводило его порой просто в отчаяние. Что же до лица, то было оно вовсе не «мерзкое», напротив, довольно миловидное, беленькое, бледненькое, с веснушками. Серые, небольшие, но живые глазки смотрели смело и часто загорались чувством. Скулы были несколько широки, губы маленькие, не очень толстые, но очень красные; нос маленький и решительно вздернутый: «Совсем курносый, совсем курносый!» — бормотал про себя Коля, когда смотрелся в зеркало, и всегда отходил от зеркала с негодованием. «Да вряд ли и лицо умное?» — подумывал он иногда, даже сомневаясь и в этом. Впрочем, не надо полагать, что забота о лице и о росте поглощала всю его душу. Напротив, как ни язвительны были минуты пред зеркалом, но он быстро забывал о них, и даже надолго, «весь отдаваясь идеям и действительной жизни», как определял он сам свою деятельность.
Alyosha came out quickly and hastened up to Kolya. Before he reached him, Kolya could see that he looked delighted. “Can he be so glad to see me?” Kolya wondered, feeling pleased. We may note here, in passing, that Alyosha’s appearance had undergone a complete change since we saw him last. He had abandoned his cassock and was wearing now a well-cut coat, a soft, round hat, and his hair had been cropped short. All this was very becoming to him, and he looked quite handsome. His charming face always had a good-humored expression; but there was a gentleness and serenity in his good-humor. To Kolya’s surprise, Alyosha came out to him just as he was, without an overcoat. He had evidently come in haste. He held out his hand to Kolya at once.
Алеша появился скоро и спеша подошел к Коле; за несколько шагов еще тот разглядел, что у Алеши было какое-то совсем радостное лицо. «Неужели так рад мне?» — с удовольствием подумал Коля. Здесь кстати заметим, что Алеша очень изменился с тех пор, как мы его оставили: он сбросил подрясник и носил теперь прекрасно сшитый сюртук, мягкую круглую шляпу и коротко обстриженные волосы. Всё это очень его скрасило, и смотрел он совсем красавчиком. Миловидное лицо его имело всегда веселый вид, но веселость эта была какая-то тихая и спокойная. К удивлению Коли, Алеша вышел к нему в том, в чем сидел в комнате, без пальто, видно, что поспешил. Он прямо протянул Коле руку.
“Here you are at last! How anxious we’ve been to see you!”
— Вот и вы наконец, как мы вас все ждали.
“There were reasons which you shall know directly. Anyway, I am glad to make your acquaintance. I’ve long been hoping for an opportunity, and have heard a great deal about you,” Kolya muttered, a little breathless.
— Были причины, о которых сейчас узнаете. Во всяком случае, рад познакомиться. Давно ждал случая и много слышал,— пробормотал, немного задыхаясь Коля.
“We should have met anyway. I’ve heard a great deal about you, too; but you’ve been a long time coming here.”
— Да мы с вами и без того бы познакомились, я сам о вас много слышал, но здесь-то, сюда-то вы запоздали.
“Tell me, how are things going?”
— Скажите, как здесь?
“Ilusha is very ill. He is certainly dying.”
— Илюша очень плох, он непременно умрет.
“How awful! You must admit that medicine is a fraud, Karamazov,” cried Kolya warmly.
— Что вы! Согласитесь, что медицина подлость, Карамазов,— с жаром воскликнул Коля.
“Ilusha has mentioned you often, very often, even in his sleep, in delirium, you know. One can see that you used to be very, very dear to him ... before the incident ... with the knife.... Then there’s another reason.... Tell me, is that your dog?”
— Илюша часто, очень часто поминал об вас, даже, знаете, во сне, в бреду. Видно, что вы ему очень, очень были дороги прежде... до того случая... с ножиком. Тут есть и еще причина... Скажите, это ваша собака?
“Not Zhutchka?” Alyosha looked at Kolya with eyes full of pity. “Is she lost for ever?”
Перезвон. — А не Жучка? — жалостно поглядел Алеша в глаза Коле.— Та уже так и пропала?
“I know you would all like it to be Zhutchka. I’ve heard all about it.” Kolya smiled mysteriously. “Listen, Karamazov, I’ll tell you all about it. That’s what I came for; that’s what I asked you to come out here for, to explain the whole episode to you before we go in,” he began with animation. “You see, Karamazov, Ilusha came into the preparatory class last spring. Well, you know what our preparatory class is—a lot of small boys. They began teasing Ilusha at once. I am two classes higher up, and, of course, I only look on at them from a distance. I saw the boy was weak and small, but he wouldn’t give in to them; he fought with them. I saw he was proud, and his eyes were full of fire. I like children like that. And they teased him all the more. The worst of it was he was horribly dressed at the time, his breeches were too small for him, and there were holes in his boots. They worried him about it; they jeered at him. That I can’t stand. I stood up for him at once, and gave it to them hot. I beat them, but they adore me, do you know, Karamazov?” Kolya boasted impulsively; “but I am always fond of children. I’ve two chickens in my hands at home now—that’s what detained me to-day. So they left off beating Ilusha and I took him under my protection. I saw the boy was proud. I tell you that, the boy was proud; but in the end he became slavishly devoted to me: he did my slightest bidding, obeyed me as though I were God, tried to copy me. In the intervals between the classes he used to run to me at once, and I’d go about with him. On Sundays, too. They always laugh when an older boy makes friends with a younger one like that; but that’s a prejudice. If it’s my fancy, that’s enough. I am teaching him, developing him. Why shouldn’t I develop him if I like him? Here you, Karamazov, have taken up with all these nestlings. I see you want to influence the younger generation—to develop them, to be of use to them, and I assure you this trait in your character, which I knew by hearsay, attracted me more than anything. Let us get to the point, though. I noticed that there was a sort of softness and sentimentality coming over the boy, and you know I have a positive hatred of this sheepish sentimentality, and I have had it from a baby. There were contradictions in him, too: he was proud, but he was slavishly devoted to me, and yet all at once his eyes would flash and he’d refuse to agree with me; he’d argue, fly into a rage. I used sometimes to propound certain ideas; I could see that it was not so much that he disagreed with the ideas, but that he was simply rebelling against me, because I was cool in responding to his endearments. And so, in order to train him properly, the tenderer he was, the colder I became. I did it on purpose: that was my idea. My object was to form his character, to lick him into shape, to make a man of him ... and besides ... no doubt, you understand me at a word. Suddenly I noticed for three days in succession he was downcast and dejected, not because of my coldness, but for something else, something more important. I wondered what the tragedy was. I have pumped him and found out that he had somehow got to know Smerdyakov, who was footman to your late father—it was before his death, of course—and he taught the little fool a silly trick—that is, a brutal, nasty trick. He told him to take a piece of bread, to stick a pin in it, and throw it to one of those hungry dogs who snap up anything without biting it, and then to watch and see what would happen. So they prepared a piece of bread like that and threw it to Zhutchka, that shaggy dog there’s been such a fuss about. The people of the house it belonged to never fed it at all, though it barked all day. (Do you like that stupid barking, Karamazov? I can’t stand it.) So it rushed at the bread, swallowed it, and began to squeal; it turned round and round and ran away, squealing as it ran out of sight. That was Ilusha’s own account of it. He confessed it to me, and cried bitterly. He hugged me, shaking all over. He kept on repeating ‘He ran away squealing’: the sight of that haunted him. He was tormented by remorse, I could see that. I took it seriously. I determined to give him a lesson for other things as well. So I must confess I wasn’t quite straightforward, and pretended to be more indignant perhaps than I was. ‘You’ve done a nasty thing,’ I said, ‘you are a scoundrel. I won’t tell of it, of course, but I shall have nothing more to do with you for a time. I’ll think it over and let you know through Smurov’—that’s the boy who’s just come with me; he’s always ready to do anything for me—‘whether I will have anything to do with you in the future or whether I give you up for good as a scoundrel.’ He was tremendously upset. I must own I felt I’d gone too far as I spoke, but there was no help for it. I did what I thought best at the time. A day or two after, I sent Smurov to tell him that I would not speak to him again. That’s what we call it when two schoolfellows refuse to have anything more to do with one another. Secretly I only meant to send him to Coventry for a few days and then, if I saw signs of repentance, to hold out my hand to him again. That was my intention. But what do you think happened? He heard Smurov’s message, his eyes flashed. ‘Tell Krassotkin from me,’ he cried, ‘that I will throw bread with pins to all the dogs—all—all of them!’ ‘So he’s going in for a little temper. We must smoke it out of him.’ And I began to treat him with contempt; whenever I met him I turned away or smiled sarcastically. And just then that affair with his father happened. You remember? You must realize that he was fearfully worked up by what had happened already. The boys, seeing I’d given him up, set on him and taunted him, shouting, ‘Wisp of tow, wisp of tow!’ And he had soon regular skirmishes with them, which I am very sorry for. They seem to have given him one very bad beating. One day he flew at them all as they were coming out of school. I stood a few yards off, looking on. And, I swear, I don’t remember that I laughed; it was quite the other way, I felt awfully sorry for him, in another minute I would have run up to take his part. But he suddenly met my eyes. I don’t know what he fancied; but he pulled out a penknife, rushed at me, and struck at my thigh, here in my right leg. I didn’t move. I don’t mind owning I am plucky sometimes, Karamazov. I simply looked at him contemptuously, as though to say, ‘This is how you repay all my kindness! Do it again, if you like, I’m at your service.’ But he didn’t stab me again; he broke down, he was frightened at what he had done, he threw away the knife, burst out crying, and ran away. I did not sneak on him, of course, and I made them all keep quiet, so it shouldn’t come to the ears of the masters. I didn’t even tell my mother till it had healed up. And the wound was a mere scratch. And then I heard that the same day he’d been throwing stones and had bitten your finger—but you understand now what a state he was in! Well, it can’t be helped: it was stupid of me not to come and forgive him—that is, to make it up with him—when he was taken ill. I am sorry for it now. But I had a special reason. So now I’ve told you all about it ... but I’m afraid it was stupid of me.”
— Знаю, что вам хотелось бы всем Жучку, слышал всё-с,— загадочно усмехнулся Коля.— Слушайте, Карамазов, я вам объясню всё дело, я, главное, с тем и пришел, для этого вас и вызвал, чтобы вам предварительно объяснить весь пассаж, прежде чем мы войдем,— оживленно начал он.— Видите, Карамазов, весной Илюша поступает в приготовительный класс. Ну, известно, наш приготовительный класс: мальчишки, детвора. Илюшу тотчас же начали задирать. Я двумя классами выше и, разумеется, смотрю издали, со стороны. Вижу, мальчик маленький, слабенький, но не подчиняется, даже с ними дерется, гордый, глазенки горят. Я люблю этаких. А они его пуще. Главное, у него тогда было платьишко скверное, штанишки наверх лезут, а сапоги каши просят. Они его и за это. Унижают. Нет, это уж я не люблю, тотчас заступился и экстрафеферу задал. Я ведь их бью, а они меня обожают, вы знаете ли это, Карамазов? — экспансивно похвастался Коля.— Да и вообще люблю детвору. У меня и теперь на шее дома два птенца сидят, даже сегодня меня задержали. Таким образом, Илюшу перестали бить, и я взял его под мою протекцию. Вижу, мальчик гордый, это я вам говорю, что гордый, но кончил тем, что предался мне рабски, исполняет малейшие мои повеления, слушает меня как бога, лезет мне подражать. В антрактах между классами сейчас ко мне, и мы вместе с ним ходим. По воскресеньям тоже. У нас в гимназии смеются, когда старший сходится на такую ногу с маленьким, но это предрассудок. Такова моя фантазия, и баста, не правда ли? Я его учу, развиваю — почему, скажите, я не могу его развивать, если он мне нравится? Ведь вот вы же, Карамазов, сошлись со всеми этими птенцами, значит, хотите действовать на молодое поколение, развивать, быть полезным? И признаюсь, эта черта в вашем характере, которую я узнал понаслышке, всего более заинтересовала меня. Впрочем, к делу: примечаю, что в мальчике развивается какая-то чувствительность, сентиментальность, а я, знаете, решительный враг всяких телячьих нежностей, с самого моего рождения. И к тому же противоречия: горд, а мне предан рабски,— предан рабски, а вдруг засверкают глазенки и не хочет даже соглашаться со мной, спорит, на стену лезет. Я проводил иногда разные идеи: он не то что с идеями не согласен, а просто вижу, что он лично против меня бунтует, потому что я на его нежности отвечаю хладнокровием. И вот, чтобы его выдержать, я, чем он нежнее, тем становлюсь еще хладнокровнее, нарочно так поступаю, таково мое убеждение. Я имел в виду вышколить характер, выровнять, создать человека... ну и там... вы, разумеется, меня с полслова понимаете. Вдруг замечаю, он день, другой, третий смущен, скорбит, но уж не о нежностях, а о чем-то другом, сильнейшем, высшем. Думаю, что за трагедия? Наступаю на него и узнаю штуку: каким-то он образом сошелся с лакеем покойного отца вашего (который тогда еще был в живых) Смердяковым, а тот и научи его, дурачка, глупой шутке, то есть зверской шутке, подлой шутке — взять кусок хлеба, мякишу, воткнуть в него булавку и бросить какой-нибудь дворовой собаке, из таких, которые с голодухи кусок, не жуя, глотают, и посмотреть, что из этого выйдет. Вот и смастерили они такой кусок и бросили вот этой самой лохматой Жучке, о которой теперь такая история, одной дворовой собаке из такого двора, где ее просто не кормили, а она-то весь день на ветер лает. (Любите вы этот глупый лай, Карамазов? Я терпеть не могу). Так и бросилась, проглотила и завизжала, завертелась и пустилась бежать, бежит и всё визжит, и исчезла — так мне описывал сам Илюша. Признается мне, а сам плачет-плачет, обнимает меня, сотрясается: «Бежит и визжит, бежит и визжит» — только это и повторяет, поразила его эта картина. Ну, вижу, угрызения совести. Я принял серьезно. Мне, главное, и за прежнее хотелось его прошколить, так что, признаюсь, я тут схитрил, притворился, что в таком негодовании, какого, может, и не было у меня вовсе: «Ты, говорю, сделал низкий поступок, ты подлец, я, конечно, не разглашу, но пока прерываю с тобою сношения. Дело это обдумаю и дам тебе знать через Смурова (вот этого самого мальчика, который теперь со мной пришел и который всегда мне был предан): буду ли продолжать с тобою впредь отношения, или брошу тебя навеки, как подлеца». Это страшно его поразило. Я, признаюсь, тогда же почувствовал, что, может быть, слишком строго отнесся, но что делать, такова была моя тогдашняя мысль. День спустя посылаю к нему Смурова и чрез него передаю, что я с ним больше «не говорю», то есть это так у нас называется, когда два товарища прерывают между собой сношения. Тайна в том, что я хотел его выдержать на фербанте всего только несколько дней, а там, видя раскаяние, опять протянуть ему руку. Это было твердое мое намерение. Но что же вы думаете: выслушал от Смурова, и вдруг у него засверкали глаза. «Передай,— закричал он,— от меня Красоткину, что я всем собакам буду теперь куски с булавками кидать, всем, всем!» —«А, думаю, вольный душок завелся, его надо выкурить»,— и стал ему выказывать полное презрение, при всякой встрече отвертываюсь или иронически улыбаюсь. И вдруг тут происходит этот случай с его отцом, помните, мочалка-то? Поймите, что он таким образом уже предварительно приготовлен был к страшному раздражению. Мальчики, видя, что я его оставил, накинулись на него, дразнят: «Мочалка, мочалка». Вот тут-то у них и начались баталии, о которых я страшно сожалею, потому что его, кажется, очень больно тогда раз избили. Вот раз он бросается на всех на дворе, когда выходили из классов, а я как раз стою в десяти шагах и смотрю на него. И клянусь, я не помню, чтоб я тогда смеялся, напротив, мне тогда очень, очень стало жалко его, и еще миг, и я бы бросился его защищать. Но он вдруг встретил мой взгляд: что ему показалось — не знаю, но он выхватил перочинный ножик, бросился на меня и ткнул мне его в бедро, вот тут, у правой ноги. Я не двинулся, я, признаюсь, иногда бываю храбр, Карамазов, я только посмотрел с презрением, как бы говоря взглядом: «Не хочешь ли, мол, еще, за всю мою дружбу, так я к твоим услугам». Но он другой раз не пырнул, он не выдержал, он сам испугался, бросил ножик, заплакал в голос и пустился бежать. Я, разумеется, не фискалил и приказал всем молчать, чтобы не дошло до начальства, даже матери сказал, только когда всё зажило, да и ранка была пустая, царапина. Потом слышу, в тот же день он бросался камнями и вам палец укусил,— но, понимаете, в каком он был состоянии! Ну что делать, я сделал глупо: когда он заболел, я не пошел его простить, то есть помириться, теперь раскаиваюсь. Но тут уж у меня явились особые цели. Ну вот и вся история... только, кажется, я сделал глупо...
“Oh, what a pity,” exclaimed Alyosha, with feeling, “that I didn’t know before what terms you were on with him, or I’d have come to you long ago to beg you to go to him with me. Would you believe it, when he was feverish he talked about you in delirium. I didn’t know how much you were to him! And you’ve really not succeeded in finding that dog? His father and the boys have been hunting all over the town for it. Would you believe it, since he’s been ill, I’ve three times heard him repeat with tears, ‘It’s because I killed Zhutchka, father, that I am ill now. God is punishing me for it.’ He can’t get that idea out of his head. And if the dog were found and proved to be alive, one might almost fancy the joy would cure him. We have all rested our hopes on you.”
— Ах, как это жаль,— воскликнул с волнением Алеша,— что я не знал ваших этих с ним отношений раньше, а то бы я сам давно уже пришел к вам вас просить пойти к нему со мной вместе. Верите ли, в жару, в болезни, он бредил вами. Я и не знал, как вы ему дороги! И неужели, неужели вы так и не отыскали эту Жучку? Отец и все мальчики по всему городу разыскивали. Верите ли, он, больной, в слезах, три раза при мне уж повторял отцу: «Это оттого я болен, папа, что я Жучку тогда убил, это меня бог наказал»,— не собьешь его с этой мысли! И если бы только достали теперь эту Жучку и показали, что она не умерла, а живая, то, кажется, он бы воскрес от радости. Все мы на вас надеялись.
“Tell me, what made you hope that I should be the one to find him?” Kolya asked, with great curiosity. “Why did you reckon on me rather than any one else?”
— Скажите, с какой же стати надеялись, что я отыщу Жучку, то есть что именно я отыщу? — с чрезвычайным любопытством спросил Коля,— почему именно на меня рассчитывали, а не на другого?
“There was a report that you were looking for the dog, and that you would bring it when you’d found it. Smurov said something of the sort. We’ve all been trying to persuade Ilusha that the dog is alive, that it’s been seen. The boys brought him a live hare; he just looked at it, with a faint smile, and asked them to set it free in the fields. And so we did. His father has just this moment come back, bringing him a mastiff pup, hoping to comfort him with that; but I think it only makes it worse.”
— Какой-то слух был, что вы ее отыскиваете и что когда отыщете ее, то приведете. Смуров что-то говорил в этом роде. Мы, главное, всё стараемся уверить, что Жучка жива, что ее где-то видели. Мальчики ему живого зайчика откуда-то достали, только он посмотрел, чуть-чуть улыбнулся и попросил, чтобы выпустили его в поле. Так мы и сделали. Сию минуту отец воротился и ему щенка меделянского принес, тоже достал откуда-то, думал этим утешить, только хуже еще, кажется, вышло...
“Tell me, Karamazov, what sort of man is the father? I know him, but what do you make of him—a mountebank, a buffoon?”
— Еще скажите, Карамазов: что такое этот отец? Я его знаю, но что он такое по вашему определению: шут, паяц?
“Oh, no; there are people of deep feeling who have been somehow crushed. Buffoonery in them is a form of resentful irony against those to whom they daren’t speak the truth, from having been for years humiliated and intimidated by them. Believe me, Krassotkin, that sort of buffoonery is sometimes tragic in the extreme. His whole life now is centered in Ilusha, and if Ilusha dies, he will either go mad with grief or kill himself. I feel almost certain of that when I look at him now.”
— Ах нет, есть люди глубоко чувствующие, но как-то придавленные. Шутовство у них вроде злобной иронии на тех, которым в глаза они не смеют сказать правды от долговременной унизительной робости пред ними. Поверьте, Красоткин, что такое шутовство чрезвычайно иногда трагично. У него всё теперь, всё на земле совокупилось в Илюше, и умри Илюша, он или с ума сойдет с горя, или лишит себя жизни. Я почти убежден в этом, когда теперь на него смотрю!
“I understand you, Karamazov. I see you understand human nature,” Kolya added, with feeling.
— Я вас понимаю, Карамазов, я вижу, вы знаете человека,— прибавил проникновенно Коля.
“And as soon as I saw you with a dog, I thought it was Zhutchka you were bringing.”
— А я, как увидал вас с собакой, так и подумал, что вы это привели ту самую Жучку.
“Wait a bit, Karamazov, perhaps we shall find it yet; but this is Perezvon. I’ll let him go in now and perhaps it will amuse Ilusha more than the mastiff pup. Wait a bit, Karamazov, you will know something in a minute. But, I say, I am keeping you here!” Kolya cried suddenly. “You’ve no overcoat on in this bitter cold. You see what an egoist I am. Oh, we are all egoists, Karamazov!”
— Подождите, Карамазов, может быть, мы ее и отыщем, а эта — это Перезвон. Я впущу ее теперь в комнату и, может быть, развеселю Илюшу побольше, чем меделянским щенком. Подождите, Карамазов, вы кой-что сейчас узнаете. Ах, боже мой, что ж я вас держу! — вскричал вдруг стремительно Коля.— Вы в одном сюртучке на таком холоде, а я вас задерживаю; видите, видите, какой я эгоист! О, все мы эгоисты, Карамазов!
“Don’t trouble; it is cold, but I don’t often catch cold. Let us go in, though, and, by the way, what is your name? I know you are called Kolya, but what else?”
— Не беспокойтесь; правда, холодно, но я не простудлив. Пойдемте, однако же. Кстати: как ваше имя, я знаю, что Коля, а дальше?
“Nikolay—Nikolay Ivanovitch Krassotkin, or, as they say in official documents, ‘Krassotkin son.’” Kolya laughed for some reason, but added suddenly, “Of course I hate my name Nikolay.”
— Николай, Николай Иванов Красоткин, или, как говорят по-казенному, сын Красоткин,— чему-то засмеялся Коля, но вдруг прибавил: — Я, разумеется, ненавижу мое имя Николай.
“It’s so trivial, so ordinary.”
— Тривиально, казенно...
“You are thirteen?” asked Alyosha.
— Вам тринадцатый год? — спросил Алеша.
“No, fourteen—that is, I shall be fourteen very soon, in a fortnight. I’ll confess one weakness of mine, Karamazov, just to you, since it’s our first meeting, so that you may understand my character at once. I hate being asked my age, more than that ... and in fact ... there’s a libelous story going about me, that last week I played robbers with the preparatory boys. It’s a fact that I did play with them, but it’s a perfect libel to say I did it for my own amusement. I have reasons for believing that you’ve heard the story; but I wasn’t playing for my own amusement, it was for the sake of the children, because they couldn’t think of anything to do by themselves. But they’ve always got some silly tale. This is an awful town for gossip, I can tell you.”
— То есть четырнадцатый, через две недели четырнадцать, весьма скоро. Признаюсь пред вами заранее в одной слабости, Карамазов, это уж так пред вами, для первого знакомства, чтобы вы сразу увидели всю мою натуру: я ненавижу, когда меня спрашивают про мои года, более чем ненавижу... и наконец... про меня, например, есть клевета, что я на прошлой неделе с приготовительными в разбойники играл. То, что я играл, это действительность, но что я для себя играл, для доставления себе самому удовольствия, то это решительно клевета. Я имею основание думать, что до вас это дошло, но я не для себя играл, а для детворы играл, потому что они ничего без меня не умели выдумать. И вот у нас всегда вздор распустят. Это город сплетен, уверяю вас.
“But what if you had been playing for your own amusement, what’s the harm?”
— А хоть бы и для своего удовольствия играли, что ж тут такого?
“Come, I say, for my own amusement! You don’t play horses, do you?”
— Ну для себя... Не станете же вы в лошадки играть?
“But you must look at it like this,” said Alyosha, smiling. “Grown-up people go to the theater and there the adventures of all sorts of heroes are represented—sometimes there are robbers and battles, too—and isn’t that just the same thing, in a different form, of course? And young people’s games of soldiers or robbers in their playtime are also art in its first stage. You know, they spring from the growing artistic instincts of the young. And sometimes these games are much better than performances in the theater, the only difference is that people go there to look at the actors, while in these games the young people are the actors themselves. But that’s only natural.”
— А вы рассуждайте так,— улыбнулся Алеша,— в театр, например, ездят же взрослые, а в театре тоже представляют приключения всяких героев, иногда тоже с разбойниками и с войной — так разве это не то же самое, в своем, разумеется, роде? А игра в войну у молодых людей, в рекреационное время, или там в разбойники — это ведь тоже зарождающееся искусство, зарождающаяся потребность искусства в юной душе, и эти игры иногда даже сочиняются складнее, чем представления на театре, только в том разница, что в театр ездят смотреть актеров, а тут молодежь сами актеры. Но это только естественно.
“You think so? Is that your idea?” Kolya looked at him intently. “Oh, you know, that’s rather an interesting view. When I go home, I’ll think it over. I’ll admit I thought I might learn something from you. I’ve come to learn of you, Karamazov,” Kolya concluded, in a voice full of spontaneous feeling.
— Вы так думаете? Таково ваше убеждение? — пристально смотрел на него Коля.— Знаете, вы довольно любопытную мысль сказали; я теперь приду домой и шевельну мозгами на этот счет. Признаюсь, я так и ждал, что от вас можно кой-чему поучиться. Я пришел у вас учиться, Карамазов,— проникновенным и экспансивным голосом заключил Коля.
“And I of you,” said Alyosha, smiling and pressing his hand.
— А я у вас,— улыбнулся Алеша, пожав ему руку.
Kolya was much pleased with Alyosha. What struck him most was that he treated him exactly like an equal and that he talked to him just as if he were “quite grown up.”
Коля был чрезвычайно доволен Алешей. Его поразило то, что с ним он в высшей степени на ровной ноге и что тот говорит с ним как с «самым большим».
“I’ll show you something directly, Karamazov; it’s a theatrical performance, too,” he said, laughing nervously. “That’s why I’ve come.”
— Я вам сейчас один фортель покажу, Карамазов, тоже одно театральное представление,— нервно засмеялся он,— я с тем и пришел.
“Let us go first to the people of the house, on the left. All the boys leave their coats in there, because the room is small and hot.”
— Зайдем сначала налево к хозяевам, там все ваши свои пальто оставляют, потому что в комнате тесно и жарко.
“Oh, I’m only coming in for a minute. I’ll keep on my overcoat. Perezvon will stay here in the passage and be dead. Ici, Perezvon, lie down and be dead! You see how he’s dead. I’ll go in first and explore, then I’ll whistle to him when I think fit, and you’ll see, he’ll dash in like mad. Only Smurov must not forget to open the door at the moment. I’ll arrange it all and you’ll see something.”
— О, ведь я на мгновение, я войду и просижу в пальто. Перезвон останется здесь в сенях и умрет: «Иси, Перезвон, куш и умри!» — видите, он и умер. А я сначала войду, высмотрю обстановку и потом, когда надо будет, свистну: «Иси, Перезвон!» — и вы увидите, он тотчас же влетит как угорелый. Только надо, чтобы Смуров не забыл отворить в то мгновение дверь. Уж я распоряжусь, и вы увидите фортель...