“What do you think the doctor will say to him?” Kolya asked quickly. “What a repulsive mug, though, hasn’t he? I can’t endure medicine!”
— Как вы думаете, что ему скажет доктор? — скороговоркой проговорил Коля,— какая отвратительная, однако же, харя, не правда ли? Терпеть не могу медицину!
“Ilusha is dying. I think that’s certain,” answered Alyosha, mournfully.
— Илюша умрет. Это, мне кажется, уж наверно,— грустно ответил Алеша.
“They are rogues! Medicine’s a fraud! I am glad to have made your acquaintance, though, Karamazov. I wanted to know you for a long time. I am only sorry we meet in such sad circumstances.”
— Шельмы! Медицина шельма! Я рад, однако, что узнал вас, Карамазов. Я давно хотел вас узнать. Жаль только, что мы так грустно встретились...
Kolya had a great inclination to say something even warmer and more demonstrative, but he felt ill at ease. Alyosha noticed this, smiled, and pressed his hand.
Коле очень бы хотелось что-то сказать еще горячее, еще экспансивнее, но как будто что-то его коробило. Алеша это заметил, улыбнулся и пожал ему руку.
“I’ve long learned to respect you as a rare person,” Kolya muttered again, faltering and uncertain. “I have heard you are a mystic and have been in the monastery. I know you are a mystic, but ... that hasn’t put me off. Contact with real life will cure you.... It’s always so with characters like yours.”
— Я давно научился уважать в вас редкое существо,— пробормотал опять Коля, сбиваясь и путаясь.— Я слышал, вы мистик и были в монастыре. Я знаю, что вы мистик, но... это меня не остановило. Прикосновение к действительности вас излечит... С натурами, как вы, не бывает иначе.
“What do you mean by mystic? Cure me of what?” Alyosha was rather astonished.
— Что вы называете мистиком? От чего излечит? — удивился немного Алеша.
“Oh, God and all the rest of it.”
— Ну там бог и прочее.
“What, don’t you believe in God?”
— Как, да разве вы в бога не веруете?
“Oh, I’ve nothing against God. Of course, God is only a hypothesis, but ... I admit that He is needed ... for the order of the universe and all that ... and that if there were no God He would have to be invented,” added Kolya, beginning to blush. He suddenly fancied that Alyosha might think he was trying to show off his knowledge and to prove that he was “grown up.” “I haven’t the slightest desire to show off my knowledge to him,” Kolya thought indignantly. And all of a sudden he felt horribly annoyed.
— Напротив, я ничего не имею против бога. Конечно, бог есть только гипотеза... но... я признаю, что он нужен, для порядка... для мирового порядка и так далее... и если б его не было, то надо бы его выдумать ,— прибавил Коля, начиная краснеть. Ему вдруг вообразилось, что Алеша сейчас подумает, что он хочет выставить свои познания и показать, какой он «большой». «А я вовсе не хочу выставлять пред ним мои познания»,— с негодованием подумал Коля. И ему вдруг стало ужасно досадно.
“I must confess I can’t endure entering on such discussions,” he said with a final air. “It’s possible for one who doesn’t believe in God to love mankind, don’t you think so? Voltaire didn’t believe in God and loved mankind?” (“I am at it again,” he thought to himself.)
— Я, признаюсь, терпеть не могу вступать во все эти препирания,— отрезал он,— можно ведь и не веруя в бога любить человечество, как вы думаете? Вольтер же не веровал в бога, а любил человечество? («Опять, опять!» — подумал он про себя).
“Voltaire believed in God, though not very much, I think, and I don’t think he loved mankind very much either,” said Alyosha quietly, gently, and quite naturally, as though he were talking to some one of his own age, or even older. Kolya was particularly struck by Alyosha’s apparent diffidence about his opinion of Voltaire. He seemed to be leaving the question for him, little Kolya, to settle.
— Вольтер в бога верил, но, кажется, мало и, кажется, мало любил и человечество,— тихо, сдержанно и совершенно натурально произнес Алеша, как бы разговаривая с себе равным по летам или даже со старшим летами человеком. Колю именно поразила эта как бы неуверенность Алеши в свое мнение о Вольтере и что он как будто именно ему, маленькому Коле, отдает этот вопрос на решение.
“Have you read Voltaire?” Alyosha finished.
— А вы разве читали Вольтера? — заключил Алеша.
“No, not to say read.... But I’ve read Candide in the Russian translation ... in an absurd, grotesque, old translation ... (At it again! again!)”
— Нет, не то чтобы читал... Я, впрочем, «Кандида» читал, в русском переводе... в старом, уродливом переводе, смешном... (Опять, опять!)
“And did you understand it?”
— И поняли?
“Oh, yes, everything.... That is ... Why do you suppose I shouldn’t understand it? There’s a lot of nastiness in it, of course.... Of course I can understand that it’s a philosophical novel and written to advocate an idea....” Kolya was getting mixed by now. “I am a Socialist, Karamazov, I am an incurable Socialist,” he announced suddenly, apropos of nothing.
— О да, всё... то есть... почему же вы думаете, что я бы не понял? Там, конечно, много сальностей... Я, конечно, в состоянии понять, что это роман философский и написан, чтобы провести идею...— запутался уже совсем Коля.— Я социалист, Карамазов, я неисправимый социалист ,— вдруг оборвал он ни с того ни с сего.
“A Socialist?” laughed Alyosha. “But when have you had time to become one? Why, I thought you were only thirteen?”
— Социалист? — засмеялся Алеша,— да когда это вы успели? Ведь вам еще только тринадцать лет, кажется?
Kolya winced.
Колю скрючило.
“In the first place I am not thirteen, but fourteen, fourteen in a fortnight,” he flushed angrily, “and in the second place I am at a complete loss to understand what my age has to do with it? The question is what are my convictions, not what is my age, isn’t it?”
— Во-первых, не тринадцать, а четырнадцать, через две недели четырнадцать ,— так и вспыхнул он,— а во-вторых, совершенно не понимаю, к чему тут мои лета? Дело в том, каковы мои убеждения, а не который мне год, не правда ли?
“When you are older, you’ll understand for yourself the influence of age on convictions. I fancied, too, that you were not expressing your own ideas,” Alyosha answered serenely and modestly, but Kolya interrupted him hotly:
— Когда вам будет больше лет, то вы сами увидите, какое значение имеет на убеждение возраст. Мне показалось тоже, что вы не свои слова говорите,— скромно и спокойно ответил Алеша, но Коля горячо его прервал.
“Come, you want obedience and mysticism. You must admit that the Christian religion, for instance, has only been of use to the rich and the powerful to keep the lower classes in slavery. That’s so, isn’t it?”
— Помилуйте, вы хотите послушания и мистицизма. Согласитесь в том, что, например, христианская вера послужила лишь богатым и знатным, чтобы держать в рабстве низший класс, не правда ли?
“Ah, I know where you read that, and I am sure some one told you so!” cried Alyosha.
— Ах, я знаю, где вы это прочли, и вас непременно кто-нибудь научил! — воскликнул Алеша.
“I say, what makes you think I read it? And certainly no one told me so. I can think for myself.... I am not opposed to Christ, if you like. He was a most humane person, and if He were alive to-day, He would be found in the ranks of the revolutionists, and would perhaps play a conspicuous part.... There’s no doubt about that.”
— Помилуйте, зачем же непременно прочел? И никто ровно не научил. Я и сам могу... И если хотите, я не против Христа. Это была вполне гуманная личность, и живи он в наше время, он бы прямо примкнул к революционерам и, может быть, играл бы видную роль... Это даже непременно.
“Oh, where, where did you get that from? What fool have you made friends with?” exclaimed Alyosha.
— Ну где, ну где вы этого нахватались! С каким это дураком вы связались? — воскликнул Алеша.
“Come, the truth will out! It has so chanced that I have often talked to Mr. Rakitin, of course, but ... old Byelinsky said that, too, so they say.”
— Помилуйте, правды не скроешь. Я, конечно, по одному случаю, часто говорю с господином Ракитиным, но... Это еще старик Белинский тоже, говорят, говорил.
“Byelinsky? I don’t remember. He hasn’t written that anywhere.”
— Белинский? Не помню. Он этого нигде не написал.
“If he didn’t write it, they say he said it. I heard that from a ... but never mind.”
— Если не написал, то, говорят, говорил. Я это слышал от одного... впрочем, черт...
“And have you read Byelinsky?”
— А Белинского вы читали?
“Well, no ... I haven’t read all of him, but ... I read the passage about Tatyana, why she didn’t go off with Onyegin.”
— Видите ли... нет... я не совсем читал, но... место о Татьяне, зачем она не пошла с Онегиным, я читал.
“Didn’t go off with Onyegin? Surely you don’t ... understand that already?”
— Как не пошла с Онегиным? Да разве вы это уж... понимаете?
“Why, you seem to take me for little Smurov,” said Kolya, with a grin of irritation. “But please don’t suppose I am such a revolutionist. I often disagree with Mr. Rakitin. Though I mention Tatyana, I am not at all for the emancipation of women. I acknowledge that women are a subject race and must obey. Les femmes tricottent, as Napoleon said.” Kolya, for some reason, smiled, “And on that question at least I am quite of one mind with that pseudo-great man. I think, too, that to leave one’s own country and fly to America is mean, worse than mean—silly. Why go to America when one may be of great service to humanity here? Now especially. There’s a perfect mass of fruitful activity open to us. That’s what I answered.”
— Помилуйте, вы, кажется, принимаете меня за мальчика Смурова,— раздражительно осклабился Коля.— Впрочем, пожалуйста, не думайте, что я уж такой революционер. Я очень часто не согласен с господином Ракитиным. Если я о Татьяне, то я вовсе не за эманципацию женщин. Я признаю, что женщина есть существо подчиненное и должна слушаться. Les femmes tricottent, 1 как сказал Наполеон,— усмехнулся почему-то Коля,— и по крайней мере в этом я совершенно разделяю убеждение этого псевдовеликого человека. Я тоже, например, считаю, что бежать в Америку из отечества — низость, хуже низости — глупость. Зачем в Америку, когда и у нас можно много принести пользы для человечества? Именно теперь. Целая масса плодотворной деятельности. Так я и отвечал.
“What do you mean? Answered whom? Has some one suggested your going to America already?”
— Как отвечали? Кому? Разве вас кто-нибудь уже приглашал в Америку?
“I must own, they’ve been at me to go, but I declined. That’s between ourselves, of course, Karamazov; do you hear, not a word to any one. I say this only to you. I am not at all anxious to fall into the clutches of the secret police and take lessons at the Chain bridge. Long will you remember The house at the Chain bridge. Do you remember? It’s splendid. Why are you laughing? You don’t suppose I am fibbing, do you?” (“What if he should find out that I’ve only that one number of The Bell in father’s bookcase, and haven’t read any more of it?” Kolya thought with a shudder.)
— Признаюсь, меня подбивали, но я отверг. Это, разумеется, между нами, Карамазов, слышите, никому ни слова. Это я вам только. Я совсем не желаю попасть в лапки Третьего отделения и брать уроки у Цепного моста , Помните? Великолепно! Чему вы смеетесь? Уж не думаете ли вы, что я вам всё наврал? («А что, если он узнает, что у меня в отцовском шкафу всего только и есть один этот нумер „Колокола“ , а больше я из этого ничего не читал?» — мельком, но с содроганием подумал Коля).
“Oh, no, I am not laughing and don’t suppose for a moment that you are lying. No, indeed, I can’t suppose so, for all this, alas! is perfectly true. But tell me, have you read Pushkin—Onyegin, for instance?... You spoke just now of Tatyana.”
— Ох, нет, я не смеюсь и вовсе не думаю, что вы мне налгали. Вот то-то и есть, что этого не думаю, потому что всё это, увы, сущая правда! Ну скажите, а Пушкина-то вы читали, «Онегина» — то... Вот вы сейчас говорили о Татьяне?
“No, I haven’t read it yet, but I want to read it. I have no prejudices, Karamazov; I want to hear both sides. What makes you ask?”
— Нет, еще не читал, но хочу прочесть. Я без предрассудков, Карамазов. Я хочу выслушать и ту и другую сторону. Зачем вы спросили?
“Tell me, Karamazov, have you an awful contempt for me?” Kolya rapped out suddenly and drew himself up before Alyosha, as though he were on drill. “Be so kind as to tell me, without beating about the bush.”
— Скажите, Карамазов, вы ужасно меня презираете? — отрезал вдруг Коля и весь вытянулся пред Алешей, как бы став в позицию.— Сделайте одолжение, без обиняков.
“I have a contempt for you?” Alyosha looked at him wondering. “What for? I am only sad that a charming nature such as yours should be perverted by all this crude nonsense before you have begun life.”
— Презираю вас? — с удивлением посмотрел на него Алеша.— Да за что же? Мне только грустно, что прелестная натура, как ваша, еще и не начавшая жить, уже извращена всем этим грубым вздором.
“Don’t be anxious about my nature,” Kolya interrupted, not without complacency. “But it’s true that I am stupidly sensitive, crudely sensitive. You smiled just now, and I fancied you seemed to—”
— Об моей натуре не заботьтесь,— не без самодовольства перебил Коля,— а что я мнителен, то это так. Глупо мнителен, грубо мнителен. Вы сейчас усмехнулись, мне и показалось, что вы как будто...
“Oh, my smile meant something quite different. I’ll tell you why I smiled. Not long ago I read the criticism made by a German who had lived in Russia, on our students and schoolboys of to-day. ‘Show a Russian schoolboy,’ he writes, ‘a map of the stars, which he knows nothing about, and he will give you back the map next day with corrections on it.’ No knowledge and unbounded conceit—that’s what the German meant to say about the Russian schoolboy.”
— Ах, я усмехнулся совсем другому. Видите, чему я усмехнулся: я недавно прочел один отзыв одного заграничного немца, жившего в России, об нашей теперешней учащейся молодежи: «Покажите вы,— он пишет,— русскому школьнику карту звездного неба, о которой он до тех пор не имел никакого понятия, и он завтра же возвратит вам эту карту исправленною». Никаких знаний и беззаветное самомнение — вот что хотел сказать немец про русского школьника.
“Yes, that’s perfectly right,” Kolya laughed suddenly, “exactly so! Bravo the German! But he did not see the good side, what do you think? Conceit may be, that comes from youth, that will be corrected if need be, but, on the other hand, there is an independent spirit almost from childhood, boldness of thought and conviction, and not the spirit of these sausage makers, groveling before authority.... But the German was right all the same. Bravo the German! But Germans want strangling all the same. Though they are so good at science and learning they must be strangled.”
— Ах, да ведь это совершенно верно! — захохотал вдруг Коля,— верниссимо, точь-в-точь! Браво, немец! Однако ж чухна не рассмотрел и хорошей стороны, а, как вы думаете? Самомнение — это пусть, это от молодости, это исправится, если только надо, чтоб это исправилось, но зато и независимый дух, с самого чуть не детства, зато смелость мысли и убеждения, а не дух ихнего колбаснического раболепства пред авторитетами... Но все-таки немец хорошо сказал! Браво, немец! Хотя все-таки немцев надо душить. Пусть они там сильны в науках, а их все-таки надо душить...
“Strangled, what for?” smiled Alyosha.
— За что же душить? — улыбнулся Алеша.
“Well, perhaps I am talking nonsense, I agree. I am awfully childish sometimes, and when I am pleased about anything I can’t restrain myself and am ready to talk any stuff. But, I say, we are chattering away here about nothing, and that doctor has been a long time in there. But perhaps he’s examining the mamma and that poor crippled Nina. I liked that Nina, you know. She whispered to me suddenly as I was coming away, ‘Why didn’t you come before?’ And in such a voice, so reproachfully! I think she is awfully nice and pathetic.”
— Ну я соврал, может быть, соглашаюсь. Я иногда ужасный ребенок, и когда рад чему, то не удерживаюсь и готов наврать вздору. Слушайте, мы с вами, однако же, здесь болтаем о пустяках, а этот доктор там что-то долго застрял. Впрочем, он, может, там и «мамашу» осмотрит и эту Ниночку безногую. Знаете, эта Ниночка мне понравилась. Она вдруг мне прошептала, когда я выходил: «Зачем вы не приходили раньше?» И таким голосом, с укором! Мне кажется, она ужасно добрая и жалкая.
“Yes, yes! Well, you’ll be coming often, you will see what she is like. It would do you a great deal of good to know people like that, to learn to value a great deal which you will find out from knowing these people,” Alyosha observed warmly. “That would have more effect on you than anything.”
— Да, да! Вот вы будете ходить, вы увидите, что это за существо. Вам очень полезно узнавать вот такие существа, чтоб уметь ценить и еще многое другое, что узнаете именно из знакомства с этими существами,— с жаром заметил Алеша.— Это лучше всего вас переделает.
“Oh, how I regret and blame myself for not having come sooner!” Kolya exclaimed, with bitter feeling.
— О, как я жалею и браню всего себя, что не приходил раньше! — с горьким чувством воскликнул Коля.
“Yes, it’s a great pity. You saw for yourself how delighted the poor child was to see you. And how he fretted for you to come!”
— Да, очень жаль. Вы видели сами, какое радостное вы произвели впечатление на бедного малютку! И как он убивался, вас ожидая!
“Don’t tell me! You make it worse! But it serves me right. What kept me from coming was my conceit, my egoistic vanity, and the beastly wilfullness, which I never can get rid of, though I’ve been struggling with it all my life. I see that now. I am a beast in lots of ways, Karamazov!”
— Не говорите мне! Вы меня растравляете. А впрочем, мне поделом: я не приходил из самолюбия, из эгоистического самолюбия и подлого самовластия, от которого всю жизнь не могу избавиться, хотя всю жизнь ломаю себя. Я теперь это вижу, я во многом подлец, Карамазов.
“No, you have a charming nature, though it’s been distorted, and I quite understand why you have had such an influence on this generous, morbidly sensitive boy,” Alyosha answered warmly.
— Нет, вы прелестная натура, хотя и извращенная, и я слишком понимаю, почему вы могли иметь такое влияние на этого благородного и болезненно восприимчивого мальчика! — горячо ответил Алеша.
“And you say that to me!” cried Kolya; “and would you believe it, I thought—I’ve thought several times since I’ve been here—that you despised me! If only you knew how I prize your opinion!”
— И это вы говорите мне! — вскричал Коля,— а я, представьте, я думал — я уже несколько раз, вот теперь как я здесь, думал, что вы меня презираете! Если б вы только знали, как я дорожу вашим мнением!
“But are you really so sensitive? At your age! Would you believe it, just now, when you were telling your story, I thought, as I watched you, that you must be very sensitive!”
— Но неужели вы вправду так мнительны? В таких летах! Ну представьте же себе, я именно подумал там в комнате, глядя на вас, когда вы рассказывали, что вы должны быть очень мнительны.
“You thought so? What an eye you’ve got, I say! I bet that was when I was talking about the goose. That was just when I was fancying you had a great contempt for me for being in such a hurry to show off, and for a moment I quite hated you for it, and began talking like a fool. Then I fancied—just now, here—when I said that if there were no God He would have to be invented, that I was in too great a hurry to display my knowledge, especially as I got that phrase out of a book. But I swear I wasn’t showing off out of vanity, though I really don’t know why. Because I was so pleased? Yes, I believe it was because I was so pleased ... though it’s perfectly disgraceful for any one to be gushing directly they are pleased, I know that. But I am convinced now that you don’t despise me; it was all my imagination. Oh, Karamazov, I am profoundly unhappy. I sometimes fancy all sorts of things, that every one is laughing at me, the whole world, and then I feel ready to overturn the whole order of things.”
— Уж и подумали? Какой, однако же, у вас глаз, видите, видите! Бьюсь об заклад, что это было на том месте, когда я про гуся рассказывал. Мне именно в этом месте вообразилось, что вы меня глубоко презираете за то, что я спешу выставиться молодцом, и я даже вдруг возненавидел вас за это и начал нести ахинею. Потом мне вообразилось (это уже сейчас, здесь) на том месте, когда я говорил: «Если бы не было бога, то его надо выдумать», что я слишком тороплюсь выставить мое образование, тем более что эту фразу я в книге прочел. Но клянусь вам, я торопился выставить не от тщеславия, а так, не знаю отчего, от радости, ей-богу как будто от радости... хотя это глубоко постыдная черта, когда человек всем лезет на шею от радости. Я это знаю. Но я зато убежден теперь, что вы меня не презираете, а всё это я сам выдумал. О Карамазов, я глубоко несчастен. Я воображаю иногда бог знает что, что надо мной все смеются, весь мир, и я тогда, я просто готов тогда уничтожить весь порядок вещей.
“And you worry every one about you,” smiled Alyosha.
— И мучаете окружающих,— улыбнулся Алеша.
“Yes, I worry every one about me, especially my mother. Karamazov, tell me, am I very ridiculous now?”
— И мучаю окружающих, особенно мать. Карамазов, скажите, я очень теперь смешон?
“Don’t think about that, don’t think of it at all!” cried Alyosha. “And what does ridiculous mean? Isn’t every one constantly being or seeming ridiculous? Besides, nearly all clever people now are fearfully afraid of being ridiculous, and that makes them unhappy. All I am surprised at is that you should be feeling that so early, though I’ve observed it for some time past, and not only in you. Nowadays the very children have begun to suffer from it. It’s almost a sort of insanity. The devil has taken the form of that vanity and entered into the whole generation; it’s simply the devil,” added Alyosha, without a trace of the smile that Kolya, staring at him, expected to see. “You are like every one else,” said Alyosha, in conclusion, “that is, like very many others. Only you must not be like everybody else, that’s all.”
— Да не думайте же про это, не думайте об этом совсем! — воскликнул Алеша.— Да и что такое смешон? Мало ли сколько раз бывает или кажется смешным человек? Притом же нынче почти все люди со способностями ужасно боятся быть смешными и тем несчастны. Меня только удивляет, что вы так рано стали ощущать это, хотя, впрочем, я давно уже замечаю это и не на вас одних. Нынче даже почти дети начали уж этим страдать. Это почти сумасшествие. В это самолюбие воплотился черт и залез во всё поколение, именно черт,— прибавил Алеша, вовсе не усмехнувшись, как подумал было глядевший в упор на него Коля.— Вы, как и все,— заключил Алеша,— то есть как очень многие, только не надо быть таким, как все, вот что.
“Even if every one is like that?”
— Даже несмотря на то, что все такие?
“Yes, even if every one is like that. You be the only one not like it. You really are not like every one else, here you are not ashamed to confess to something bad and even ridiculous. And who will admit so much in these days? No one. And people have even ceased to feel the impulse to self-criticism. Don’t be like every one else, even if you are the only one.”
— Да, несмотря на то, что все такие. Один вы и будьте не такой. Вы и в самом деле не такой, как все: вы вот теперь не постыдились же признаться в дурном и даже в смешном. А нынче кто в этом сознается? Никто, да и потребность даже перестали находить в самоосуждении. Будьте же не такой, как все; хотя бы только вы один оставались не такой, а все-таки будьте не такой.
“Splendid! I was not mistaken in you. You know how to console one. Oh, how I have longed to know you, Karamazov! I’ve long been eager for this meeting. Can you really have thought about me, too? You said just now that you thought of me, too?”
— Великолепно! Я в вас не ошибся. Вы способны утешить. О, как я стремился к вам, Карамазов, как давно уже ищу встречи с вами! Неужели и вы обо мне тоже думали? Давеча вы говорили, что вы обо мне тоже думали?
“Yes, I’d heard of you and had thought of you, too ... and if it’s partly vanity that makes you ask, it doesn’t matter.”
— Да, я слышал об вас и об вас тоже думал... и если отчасти и самолюбие заставило вас теперь это спросить, то это ничего.
“Do you know, Karamazov, our talk has been like a declaration of love,” said Kolya, in a bashful and melting voice. “That’s not ridiculous, is it?”
— Знаете, Карамазов, наше объяснение похоже на объяснение в любви,— каким-то расслабленным и стыдливым голосом проговорил Коля.— Это не смешно, не смешно?
“Not at all ridiculous, and if it were, it wouldn’t matter, because it’s been a good thing.” Alyosha smiled brightly.
— Совсем не смешно, да хоть бы и смешно, так это ничего, потому что хорошо,— светло улыбнулся Алеша.
“But do you know, Karamazov, you must admit that you are a little ashamed yourself, now.... I see it by your eyes.” Kolya smiled with a sort of sly happiness.
— А знаете, Карамазов, согласитесь, что и вам самим теперь немного со мною стыдно... Я вижу по глазам,— как-то хитро, но и с каким-то почти счастьем усмехнулся Коля.
“Why ashamed?”
— Чего же это стыдно?
“Well, why are you blushing?”
— А зачем вы покраснели?
“It was you made me blush,” laughed Alyosha, and he really did blush. “Oh, well, I am a little, goodness knows why, I don’t know...” he muttered, almost embarrassed.
— Да это вы так сделали, что я покраснел! — засмеялся Алеша и действительно весь покраснел.— Ну да, немного стыдно, бог знает отчего, не знаю отчего...— бормотал он, почти даже сконфузившись.
“Oh, how I love you and admire you at this moment just because you are rather ashamed! Because you are just like me,” cried Kolya, in positive ecstasy. His cheeks glowed, his eyes beamed.
— О, как я вас люблю и ценю в эту минуту, именно за то, что и вам чего-то стыдно со мной! Потому что и вы точно я! — в решительном восторге воскликнул Коля. Щеки его пылали, глаза блестели.
“You know, Kolya, you will be very unhappy in your life,” something made Alyosha say suddenly.
— Послушайте, Коля, вы, между прочим, будете и очень несчастный человек в жизни,— сказал вдруг отчего-то Алеша.
“I know, I know. How you know it all beforehand!” Kolya agreed at once.
— Знаю, знаю. Как вы это всё знаете наперед! — тотчас же подтвердил Коля.
“But you will bless life on the whole, all the same.”
— Но в целом все-таки благословите жизнь.
“Just so, hurrah! You are a prophet. Oh, we shall get on together, Karamazov! Do you know, what delights me most, is that you treat me quite like an equal. But we are not equals, no, we are not, you are better! But we shall get on. Do you know, all this last month, I’ve been saying to myself, ‘Either we shall be friends at once, for ever, or we shall part enemies to the grave!’”
— Именно! Ура! Вы пророк! О, мы сойдемся, Карамазов. Знаете, меня всего более восхищает, что вы со мной совершенно как с ровней. А мы не ровня, нет, не ровня, вы выше! Но мы сойдемся. Знаете, я весь последний месяц говорил себе: «Или мы разом с ним сойдемся друзьями навеки, или с первого же разу разойдемся врагами до гроба!»
“And saying that, of course, you loved me,” Alyosha laughed gayly. “I did. I loved you awfully. I’ve been loving and dreaming of you. And how do you know it all beforehand? Ah, here’s the doctor. Goodness! What will he tell us? Look at his face!”
— И говоря так, уж, конечно, любили меня! — весело смеялся Алеша. — Любил, ужасно любил, любил и мечтал об вас! И как это вы знаете всё наперед? Ба, вот и доктор. Господи, что-то скажет, посмотрите, какое у него лицо!