The doctor came out of the room again, muffled in his fur coat and with his cap on his head. His face looked almost angry and disgusted, as though he were afraid of getting dirty. He cast a cursory glance round the passage, looking sternly at Alyosha and Kolya as he did so. Alyosha waved from the door to the coachman, and the carriage that had brought the doctor drove up. The captain darted out after the doctor, and, bowing apologetically, stopped him to get the last word. The poor fellow looked utterly crushed; there was a scared look in his eyes.
Доктор выходил из избы опять уже закутанный в шубу и с фуражкой на голове. Лицо его было почти сердитое и брезгливое, как будто он всё боялся обо что-то запачкаться. Мельком окинул он глазами сени и при этом строго глянул на Алешу и Колю. Алеша махнул из дверей кучеру, и карета, привезшая доктора, подъехала к выходным дверям. Штабс-капитан стремительно выскочил вслед за доктором и, согнувшись, почти извиваясь пред ним, остановил его для последнего слова. Лицо бедняка было убитое, взгляд испуганный:
“Your Excellency, your Excellency ... is it possible?” he began, but could not go on and clasped his hands in despair. Yet he still gazed imploringly at the doctor, as though a word from him might still change the poor boy’s fate.
— Ваше превосходительство, ваше превосходительство... неужели?..— начал было он и не договорил, а лишь всплеснул руками в отчаянии, хотя всё еще с последнею мольбой смотря на доктора, точно в самом деле от теперешнего слова доктора мог измениться приговор над бедным мальчиком.
“I can’t help it, I am not God!” the doctor answered offhand, though with the customary impressiveness.
— Что делать! Я не бог,— небрежным, хотя и привычно внушительным голосом ответил доктор.
“Doctor ... your Excellency ... and will it be soon, soon?”
— Доктор... Ваше превосходительство... и скоро это, скоро?
“You must be prepared for anything,” said the doctor in emphatic and incisive tones, and dropping his eyes, he was about to step out to the coach.
— При-го-товь-тесь ко всему,— отчеканил, ударяя по каждому слогу, доктор и, склонив взор, сам приготовился было шагнуть за порог к карете.
“Your Excellency, for Christ’s sake!” the terror-stricken captain stopped him again. “Your Excellency! but can nothing, absolutely nothing save him now?”
— Ваше превосходительство, ради Христа! — испуганно остановил его еще раз штабс-капитан,— ваше превосходительство!.. так разве ничего, неужели ничего, совсем ничего теперь не спасет?..
“It’s not in my hands now,” said the doctor impatiently, “but h’m!...” he stopped suddenly. “If you could, for instance ... send ... your patient ... at once, without delay” (the words “at once, without delay,” the doctor uttered with an almost wrathful sternness that made the captain start) “to Syracuse, the change to the new be-ne-ficial climatic conditions might possibly effect—”
— Не от меня теперь за-ви-сит,— нетерпеливо проговорил доктор,— и, однако же, гм,— приостановился он вдруг,— если б вы, например, могли... на-пра-вить... вашего пациента... сейчас и нимало не медля (слова «сейчас и нимало не медля» доктор произнес не то что строго, а почти гневно, так что штабс-капитан даже вздрогнул) в Си-ра-ку-зы, то... вследствие новых бла-го-при-ятных кли-ма-ти-ческих условий... могло бы, может быть, произойти...
“To Syracuse!” cried the captain, unable to grasp what was said.
— В Сиракузы! — вскричал штабс-капитан, как бы ничего еще не понимая.
“Syracuse is in Sicily,” Kolya jerked out suddenly in explanation. The doctor looked at him.
— Сиракузы — это в Сицилии ,— отрезал вдруг громко Коля, для пояснения. Доктор поглядел на него.
“Sicily! your Excellency,” faltered the captain, “but you’ve seen”—he spread out his hands, indicating his surroundings—“mamma and my family?”
— В Сицилию! Батюшка, ваше превосходительство,— потерялся штабс-капитан,— да ведь вы видели! — обвел он обеими руками кругом, указывая на свою обстановку,— а маменька-то, а семейство-то?
“N—no, Sicily is not the place for the family, the family should go to Caucasus in the early spring ... your daughter must go to the Caucasus, and your wife ... after a course of the waters in the Caucasus for her rheumatism ... must be sent straight to Paris to the mental specialist Lepelletier; I could give you a note to him, and then ... there might be a change—”
— Н-нет, семейство не в Сицилию, а семейство ваше на Кавказ, раннею весной... дочь вашу на Кавказ, а супругу... продержав курс вод тоже на Кав-ка-зе ввиду ее ревматизмов... немедленно после того на-пра-вить в Париж, в лечебницу доктора пси-хи-атра Ле-пель-летье я бы мог вам дать к нему записку, и тогда... могло бы, может быть, произойти...
“Doctor, doctor! But you see!” The captain flung wide his hands again despairingly, indicating the bare wooden walls of the passage.
— Доктор, доктор! Да ведь вы видите! — размахнул вдруг опять руками штабс-капитан, указывая в отчаянии на голые бревенчатые стены сеней.
“Well, that’s not my business,” grinned the doctor. “I have only told you the answer of medical science to your question as to possible treatment. As for the rest, to my regret—”
— А, это уж не мое дело,— усмехнулся доктор,— я лишь сказал то, что могла сказать на-у-ка на ваш вопрос о последних средствах, а остальное... к сожалению моему...
“Don’t be afraid, apothecary, my dog won’t bite you,” Kolya rapped out loudly, noticing the doctor’s rather uneasy glance at Perezvon, who was standing in the doorway. There was a wrathful note in Kolya’s voice. He used the word apothecary instead of doctor on purpose, and, as he explained afterwards, used it “to insult him.”
— Не беспокойтесь, лекарь, моя собака вас не укусит,— громко отрезал Коля, заметив несколько беспокойный взгляд доктора на Перезвона, ставшего на пороге. Гневная нотка прозвенела в голосе Коли. Слово же «лекарь», вместо доктор, он сказал нарочно и, как сам объявил потом, «для оскорбления сказал».
“What’s that?” The doctor flung up his head, staring with surprise at Kolya. “Who’s this?” he addressed Alyosha, as though asking him to explain.
— Что та-ко-е? — вскинул головой доктор, удивленно уставившись на Колю.— Ка-кой это? — обратился он вдруг к Алеше, будто спрашивая у того отчета.
“It’s Perezvon’s master, don’t worry about me,” Kolya said incisively again.
— Это хозяин Перезвона, лекарь, не беспокойтесь о моей личности,— отчеканил опять Коля.
“Perezvon?”[7] repeated the doctor, perplexed.
— Звон? — переговорил доктор, не поняв, что такое Перезвон.
“He hears the bell, but where it is he cannot tell. Good-by, we shall meet in Syracuse.”
— Да не знает, где он. Прощайте, лекарь, увидимся в Сиракузах.
“Who’s this? Who’s this?” The doctor flew into a terrible rage.
— Кто эт-то? Кто, кто? — вдруг закипятился ужасно доктор.
“He is a schoolboy, doctor, he is a mischievous boy; take no notice of him,” said Alyosha, frowning and speaking quickly. “Kolya, hold your tongue!” he cried to Krassotkin. “Take no notice of him, doctor,” he repeated, rather impatiently. “He wants a thrashing, a good thrashing!” The doctor stamped in a perfect fury. “And you know, apothecary, my Perezvon might bite!” said Kolya, turning pale, with quivering voice and flashing eyes. “Ici, Perezvon!”
— Это здешний школьник, доктор, он шалун, не обращайте внимания,— нахмурившись и скороговоркой проговорил Алеша.— Коля, молчите! — крикнул он Красоткину.— Не надо обращать внимания, доктор,— повторил он уже несколько нетерпеливее. — Выс-сечь, выс-сечь надо, выс-сечь! — затопал было ногами слишком уже почему-то взбесившийся доктор. — А знаете, лекарь, ведь Перезвон-то у меня пожалуй что и кусается! — проговорил Коля задрожавшим голоском, побледнев и сверкнув глазами.— Иси, Перезвон!
“Kolya, if you say another word, I’ll have nothing more to do with you,” Alyosha cried peremptorily.
— Коля, если вы скажете еще одно только слово, то я с вами разорву навеки! — властно крикнул Алеша.
“There is only one man in the world who can command Nikolay Krassotkin—this is the man”; Kolya pointed to Alyosha. “I obey him, good-by!”
— Лекарь, есть только одно существо в целом мире, которое может приказывать Николаю Красоткину, это вот этот человек,— Коля указал на Алешу,— ему повинуюсь, прощайте!
He stepped forward, opened the door, and quickly went into the inner room. Perezvon flew after him. The doctor stood still for five seconds in amazement, looking at Alyosha; then, with a curse, he went out quickly to the carriage, repeating aloud, “This is ... this is ... I don’t know what it is!” The captain darted forward to help him into the carriage. Alyosha followed Kolya into the room. He was already by Ilusha’s bedside. The sick boy was holding his hand and calling for his father. A minute later the captain, too, came back.
Он сорвался с места и, отворив дверь, быстро прошел в комнату Перезвон бросился за ним Доктор постоял было еще секунд пять как бы в столбняке, смотря на Алешу, потом вдруг плюнул и быстро пошел к карете, громко повторяя: «Этта, этта, этта, я не знаю, что этта!» Штабс-капитан бросился его подсаживать. Алеша прошел в комнату вслед за Колей. Тот стоял уже у постельки Илюши. Илюша держал его за руку и звал папу. Чрез минуту воротился и штабс-капитан.
“Father, father, come ... we ...” Ilusha faltered in violent excitement, but apparently unable to go on, he flung his wasted arms round his father and Kolya, uniting them in one embrace, and hugging them as tightly as he could. The captain suddenly began to shake with dumb sobs, and Kolya’s lips and chin twitched.
— Папа, папа, поди сюда... мы...— пролепетал было Илюша в чрезвычайном возбуждении, но, видимо не в силах продолжать, вдруг бросил свои обе исхудалые ручки вперед и крепко, как только мог, обнял их обоих разом, и Колю и папу, соединив их в одно объятие и сам к ним прижавшись. Штабс-капитан вдруг весь так и затрясся от безмолвных рыданий, а у Коли задрожали губы и подбородок.
“Father, father! How sorry I am for you!” Ilusha moaned bitterly.
— Папа, папа! Как мне жалко тебя, папа! — горько простонал Илюша.
“Ilusha ... darling ... the doctor said ... you would be all right ... we shall be happy ... the doctor ...” the captain began.
— Илюшечка... голубчик... доктор сказал... будешь здоров... будем счастливы... доктор...— заговорил было штабс-капитан.
“Ah, father! I know what the new doctor said to you about me.... I saw!” cried Ilusha, and again he hugged them both with all his strength, hiding his face on his father’s shoulder.
— Ах, папа! Я ведь знаю, что тебе новый доктор про меня сказал... Я ведь видел! — воскликнул Илюша и опять крепко, изо всей силы прижал их обоих к себе, спрятав на плече у папы свое лицо.
“Father, don’t cry, and when I die get a good boy, another one ... choose one of them all, a good one, call him Ilusha and love him instead of me....”
— Папа, не плачь... а как я умру, то возьми ты хорошего мальчика, другого... сам выбери из них из всех, хорошего, назови его Илюшей и люби его вместо меня...
“Hush, old man, you’ll get well,” Krassotkin cried suddenly, in a voice that sounded angry.
— Молчи, старик, выздоровеешь! — точно осердившись, крикнул вдруг Красоткин.
“But don’t ever forget me, father,” Ilusha went on, “come to my grave ... and, father, bury me by our big stone, where we used to go for our walk, and come to me there with Krassotkin in the evening ... and Perezvon ... I shall expect you.... Father, father!”
— А меня, папа, меня не забывай никогда,— продолжал Илюша,— ходи ко мне на могилку... да вот что, папа, похорони ты меня у нашего большого камня, к которому мы с тобой гулять ходили, и ходи ко мне туда с Красоткиным, вечером ... И Перезвон... А я буду вас ждать... Папа, папа!
His voice broke. They were all three silent, still embracing. Nina was crying quietly in her chair, and at last seeing them all crying, “mamma,” too, burst into tears.
Его голос пресекся, все трое стояли обнявшись и уже молчали. Плакала тихо на своем кресле и Ниночка, и вдруг, увидав всех плачущими, залилась слезами и мамаша.
“Ilusha! Ilusha!” she exclaimed.
— Илюшечка! Илюшечка! — восклицала она.
Krassotkin suddenly released himself from Ilusha’s embrace.
Красоткин вдруг высвободился из объятий Илюши.
“Good-by, old man, mother expects me back to dinner,” he said quickly. “What a pity I did not tell her! She will be dreadfully anxious.... But after dinner I’ll come back to you for the whole day, for the whole evening, and I’ll tell you all sorts of things, all sorts of things. And I’ll bring Perezvon, but now I will take him with me, because he will begin to howl when I am away and bother you. Good-by!”
— Прощай, старик, меня ждет мать к обеду,— проговорил он скороговоркой.— Как жаль, что я ее не предуведомил! Очень будет беспокоиться... Но после обеда я тотчас к тебе, на весь день, на весь вечер, и столько тебе расскажу, столько расскажу! И Перезвона приведу, а теперь с собой уведу, потому что он без меня выть начнет и тебе мешать будет; до свиданья!
And he ran out into the passage. He didn’t want to cry, but in the passage he burst into tears. Alyosha found him crying.
И он выбежал в сени. Ему не хотелось расплакаться, но в сенях он таки заплакал. В этом состоянии нашел его Алеша.
“Kolya, you must be sure to keep your word and come, or he will be terribly disappointed,” Alyosha said emphatically.
— Коля, вы должны непременно сдержать слово и прийти, а то он будет в страшном горе,— настойчиво проговорил Алеша.
“I will! Oh, how I curse myself for not having come before!” muttered Kolya, crying, and no longer ashamed of it.
— Непременно! О, как я кляну себя, что не приходил раньше,— плача и уже не конфузясь, что плачет, пробормотал Коля.
At that moment the captain flew out of the room, and at once closed the door behind him. His face looked frenzied, his lips were trembling. He stood before the two and flung up his arms.
В эту минуту вдруг словно выскочил из комнаты штабс-капитан и тотчас затворил за собою дверь. Лицо его было исступленное, губы дрожали. Он стал пред обоими молодыми людьми и вскинул вверх обе руки.
“I don’t want a good boy! I don’t want another boy!” he muttered in a wild whisper, clenching his teeth. “If I forget thee, Jerusalem, may my tongue—” He broke off with a sob and sank on his knees before the wooden bench. Pressing his fists against his head, he began sobbing with absurd whimpering cries, doing his utmost that his cries should not be heard in the room.
— Не хочу хорошего мальчика! Не хочу другого мальчика! — прошептал он диким шепотом, скрежеща зубами.— Аще забуду тебе, Иерусалиме, да прильпнет... Он не договорил, как бы захлебнувшись, и опустился в бессилии пред деревянною лавкой на колени. Стиснув обоими кулаками свою голову, он начал рыдать, как-то нелепо взвизгивая, изо всей силы крепясь, однако, чтобы не услышали его взвизгов в избе.
Kolya ran out into the street.
Коля выскочил на улицу.
“Good-by, Karamazov? Will you come yourself?” he cried sharply and angrily to Alyosha.
— Прощайте, Карамазов! Сами-то придете? — резко и сердито крикнул он Алеше.
“I will certainly come in the evening.”
— Вечером непременно буду.
“What was that he said about Jerusalem?... What did he mean by that?”
— Что он это такое про Иерусалим... Это что еще такое?
“It’s from the Bible. ‘If I forget thee, Jerusalem,’ that is, if I forget all that is most precious to me, if I let anything take its place, then may—”
— Это из Библии: «Аще забуду тебе, Иерусалиме», то есть если забуду всё, что есть самого у меня драгоценного, если променяю на что, то да поразит...
“I understand, that’s enough! Mind you come! Ici, Perezvon!” he cried with positive ferocity to the dog, and with rapid strides he went home.
— Понимаю, довольно! Сами-то приходите! Иси, Перезвон! — совсем уже свирепо прокричал он собаке и большими, скорыми шагами зашагал домой.