The first of these things was at the house of Madame Hohlakov, and he hurried there to get it over as quickly as possible and not be too late for Mitya. Madame Hohlakov had been slightly ailing for the last three weeks: her foot had for some reason swollen up, and though she was not in bed, she lay all day half-reclining on the couch in her boudoir, in a fascinating but decorous déshabillé. Alyosha had once noted with innocent amusement that, in spite of her illness, Madame Hohlakov had begun to be rather dressy—top-knots, ribbons, loose wrappers, had made their appearance, and he had an inkling of the reason, though he dismissed such ideas from his mind as frivolous. During the last two months the young official, Perhotin, had become a regular visitor at the house.
Первое из этих дел было в доме госпожи Хохлаковой, и он поспешил туда, чтобы покончить там поскорее и не опоздать к Мите. Госпожа Хохлакова уже три недели как прихварывала: у ней отчего-то вспухла нога, и она хоть не лежала в постели, но всё равно, днем, в привлекательном, по пристойном дезабилье полулежала у себя в будуаре на кушетке. Алеша как-то раз заметил про себя с невинною усмешкой, что госпожа Хохлакова, несмотря на болезнь свою, стала почти щеголять: явились какие-то наколочки, бантики, распашоночки, и он смекал, почему это так, хотя и гнал эти мысли как праздные. В последние два месяца госпожу Хохлакову стал посещать, между прочими ее гостями, молодой человек Перхотин.
Alyosha had not called for four days and he was in haste to go straight to Lise, as it was with her he had to speak, for Lise had sent a maid to him the previous day, specially asking him to come to her “about something very important,” a request which, for certain reasons, had interest for Alyosha. But while the maid went to take his name in to Lise, Madame Hohlakov heard of his arrival from some one, and immediately sent to beg him to come to her “just for one minute.” Alyosha reflected that it was better to accede to the mamma’s request, or else she would be sending down to Lise’s room every minute that he was there. Madame Hohlakov was lying on a couch. She was particularly smartly dressed and was evidently in a state of extreme nervous excitement. She greeted Alyosha with cries of rapture.
Алеша не заходил уже дня четыре и, войдя в дом, поспешил было прямо пройти к Лизе, ибо у ней и было его дело, так как Лиза еще вчера прислала к нему девушку с настоятельною просьбой немедленно к ней прийти «по очень важному обстоятельству», что, по некоторым причинам, заинтересовало Алешу. Но пока девушка ходила к Лизе докладывать, госпожа Хохлакова уже узнала от кого-то о его прибытии и немедленно прислала попросить его к себе «на одну только минутку». Алеша рассудил, что лучше уж удовлетворить сперва просьбу мамаши, ибо та будет поминутно посылать к Лизе, пока он будет у той сидеть. Госпожа Хохлакова лежала на кушетке, как-то особенно празднично одетая и видимо в чрезвычайном нервическом возбуждении. Алешу встретила криками восторга.
“It’s ages, ages, perfect ages since I’ve seen you! It’s a whole week—only think of it! Ah, but you were here only four days ago, on Wednesday. You have come to see Lise. I’m sure you meant to slip into her room on tiptoe, without my hearing you. My dear, dear Alexey Fyodorovitch, if you only knew how worried I am about her! But of that later, though that’s the most important thing, of that later. Dear Alexey Fyodorovitch, I trust you implicitly with my Lise. Since the death of Father Zossima—God rest his soul!” (she crossed herself)—“I look upon you as a monk, though you look charming in your new suit. Where did you find such a tailor in these parts? No, no, that’s not the chief thing—of that later. Forgive me for sometimes calling you Alyosha; an old woman like me may take liberties,” she smiled coquettishly; “but that will do later, too. The important thing is that I shouldn’t forget what is important. Please remind me of it yourself. As soon as my tongue runs away with me, you just say ‘the important thing?’ Ach! how do I know now what is of most importance? Ever since Lise took back her promise—her childish promise, Alexey Fyodorovitch—to marry you, you’ve realized, of course, that it was only the playful fancy of a sick child who had been so long confined to her chair—thank God, she can walk now!... that new doctor Katya sent for from Moscow for your unhappy brother, who will to-morrow—But why speak of to-morrow? I am ready to die at the very thought of to-morrow. Ready to die of curiosity.... That doctor was with us yesterday and saw Lise.... I paid him fifty roubles for the visit. But that’s not the point, that’s not the point again. You see, I’m mixing everything up. I am in such a hurry. Why am I in a hurry? I don’t understand. It’s awful how I seem growing unable to understand anything. Everything seems mixed up in a sort of tangle. I am afraid you are so bored you will jump up and run away, and that will be all I shall see of you. Goodness! Why are we sitting here and no coffee? Yulia, Glafira, coffee!”
— Века, века, целые века не видала вас! Целую неделю, помилуйте, ах, впрочем вы были всего четыре дня назад, в среду. Вы к Lise, я уверена, что вы хотели пройти к ней прямо на цыпочках, чтоб я не слыхала. Милый, милый Алексей Федорович, если б вы знали, как она меня беспокоит! Но это потом. Это хоть и самое главное, но это потом. Милый Алексей Федорович, я вам доверяю мою Лизу вполне. После смерти старца Зосимы — упокой господи его душу! (Она перекрестилась),— после него я смотрю на вас как на схимника, хотя вы и премило носите ваш новый костюм. Где это вы достали здесь такого портного? Но нет, нет, это не главное, это потом. Простите, что я вас называю иногда Алешей, я старуха, мне всё позволено,— кокетливо улыбнулась она,— но это тоже потом. Главное, мне бы не забыть про главное. Пожалуйста, напомните мне сами, чуть я заговорюсь, а вы скажите: «А главное?» Ах, почему я знаю, что теперь главное! С тех пор как Lise взяла у вас назад свое обещание,— свое детское обещание, Алексей Федорович,— выйти за вас замуж, то вы, конечно, поняли, что всё это была лишь детская игривая фантазия больной девочки, долго просидевшей в креслах,— слава богу, она теперь уже ходит. Этот новый доктор, которого Катя выписала из Москвы для этого несчастного вашего брата, которого завтра... Ну что об завтрашнем! Я умираю от одной мысли об завтрашнем! Главное же, от любопытства... Одним словом, этот доктор вчера был у нас и видел Lise... Я ему пятьдесят рублей за визит заплатила. Но это всё не то, опять не то... Видите, я уж совсем теперь сбилась. Я тороплюсь. Почему я тороплюсь? Я не знаю. Я ужасно перестаю теперь знать. Для меня всё смешалось в какой-то комок. Я боюсь, что вы возьмете и выпрыгнете от меня от скуки, и я вас только и видела. Ах, боже мой! Что же мы сидим, и во-первых — кофе, Юлия, Глафира, кофе!
Alyosha made haste to thank her, and said that he had only just had coffee.
Алеша поспешно поблагодарил и объявил, что он сейчас только пил кофе.
“At Agrafena Alexandrovna’s.”
— У Аграфены Александровны.
“At ... at that woman’s? Ah, it’s she has brought ruin on every one. I know nothing about it though. They say she has become a saint, though it’s rather late in the day. She had better have done it before. What use is it now? Hush, hush, Alexey Fyodorovitch, for I have so much to say to you that I am afraid I shall tell you nothing. This awful trial ... I shall certainly go, I am making arrangements. I shall be carried there in my chair; besides I can sit up. I shall have people with me. And, you know, I am a witness. How shall I speak, how shall I speak? I don’t know what I shall say. One has to take an oath, hasn’t one?”
— Это... это у этой женщины! Ах, это она всех погубила, а впрочем, я не знаю, говорят, она стала святая, хотя и поздно. Лучше бы прежде, когда надо было, а теперь что ж, какая же польза? Молчите, молчите, Алексей Федорович, потому что я столько хочу сказать, что, кажется, так ничего и не скажу. Этот ужасный процесс... я непременно поеду, я готовлюсь, меня внесут в креслах, и притом я могу сидеть, со мной будут люди, и вы знаете ведь, я в свидетелях. Как я буду говорить, как я буду говорить! Я не знаю, что я буду говорить. Надо ведь присягу принять, ведь так, так?
“Yes; but I don’t think you will be able to go.”
— Так, но не думаю, чтобы вам можно было явиться.
“I can sit up. Ah, you put me out! Ah! this trial, this savage act, and then they are all going to Siberia, some are getting married, and all this so quickly, so quickly, everything’s changing, and at last—nothing. All grow old and have death to look forward to. Well, so be it! I am weary. This Katya, cette charmante personne, has disappointed all my hopes. Now she is going to follow one of your brothers to Siberia, and your other brother is going to follow her, and will live in the nearest town, and they will all torment one another. It drives me out of my mind. Worst of all—the publicity. The story has been told a million times over in all the papers in Moscow and Petersburg. Ah! yes, would you believe it, there’s a paragraph that I was ‘a dear friend’ of your brother’s ——, I can’t repeat the horrid word. Just fancy, just fancy!”
— Я могу сидеть; ах, вы меня сбиваете! Этот процесс, этот дикий поступок, и потом все идут в Сибирь, другие женятся, и всё это быстро, быстро, и всё меняется, и, наконец, ничего, все старики и в гроб смотрят. Ну и пусть, я устала. Эта Катя — cette charmante personne, 1 она разбила все мои надежды, теперь она пойдет за одним вашим братом в Сибирь, а другой ваш брат поедет за ней и будет жить в соседнем городе, и все будут мучить друг друга. Меня это с ума сводит, а главное, эта огласка: во всех газетах в Петербурге и в Москве миллион раз писали. Ах да, представьте себе, и про меня написали, что я была «милым другом» вашего брата, я не хочу проговорить гадкое слово, представьте себе, ну представьте себе!
“Impossible! Where was the paragraph? What did it say?”
— Этого быть не может! Где же и как написали?
“I’ll show you directly. I got the paper and read it yesterday. Here, in the Petersburg paper Gossip. The paper began coming out this year. I am awfully fond of gossip, and I take it in, and now it pays me out—this is what gossip comes to! Here it is, here, this passage. Read it.”
— Сейчас покажу. Вчера получила — вчера и прочла.. Вот здесь в газете «Слухи», в петербургской. Эти «Слухи» стали издаваться с нынешнего года , я ужасно люблю слухи, и подписалась, и вот себе на голову: вот они какие оказались слухи. Вот здесь, вот в этом месте, читайте.
And she handed Alyosha a sheet of newspaper which had been under her pillow.
И она протянула Алеше газетный листок, лежавший у ней под подушкой.
It was not exactly that she was upset, she seemed overwhelmed and perhaps everything really was mixed up in a tangle in her head. The paragraph was very typical, and must have been a great shock to her, but, fortunately perhaps, she was unable to keep her mind fixed on any one subject at that moment, and so might race off in a minute to something else and quite forget the newspaper.
Она не то что была расстроена, она была как-то вся разбита, и действительно, может быть, у ней всё в голове свернулось в комок. Газетное известие было весьма характерное и, конечно, должно было на нее очень щекотливо подействовать, но она, к своему счастью может быть, не способна была в сию минуту сосредоточиться на одном пункте, а потому чрез минуту могла забыть даже и о газете и перескочить совсем на другое.
Alyosha was well aware that the story of the terrible case had spread all over Russia. And, good heavens! what wild rumors about his brother, about the Karamazovs, and about himself he had read in the course of those two months, among other equally credible items! One paper had even stated that he had gone into a monastery and become a monk, in horror at his brother’s crime. Another contradicted this, and stated that he and his elder, Father Zossima, had broken into the monastery chest and “made tracks from the monastery.” The present paragraph in the paper Gossip was under the heading, “The Karamazov Case at Skotoprigonyevsk.” (That, alas! was the name of our little town. I had hitherto kept it concealed.) It was brief, and Madame Hohlakov was not directly mentioned in it. No names appeared, in fact. It was merely stated that the criminal, whose approaching trial was making such a sensation—retired army captain, an idle swaggerer, and reactionary bully—was continually involved in amorous intrigues, and particularly popular with certain ladies “who were pining in solitude.” One such lady, a pining widow, who tried to seem young though she had a grown-up daughter, was so fascinated by him that only two hours before the crime she offered him three thousand roubles, on condition that he would elope with her to the gold mines. But the criminal, counting on escaping punishment, had preferred to murder his father to get the three thousand rather than go off to Siberia with the middle-aged charms of his pining lady. This playful paragraph finished, of course, with an outburst of generous indignation at the wickedness of parricide and at the lately abolished institution of serfdom. Reading it with curiosity, Alyosha folded up the paper and handed it back to Madame Hohlakov.
Про то же, что повсеместно по всей России уже прошла слава об ужасном процессе, Алеша знал давно, и, боже, какие дикие известия и корреспонденции успел он прочесть за эти два месяца среди других, верных, известий о своем брате, о Карамазовых вообще и даже о себе самом. В одной газете даже сказано было, что он от страху после преступления брата посхимился и затворился; в другой это опровергали и писали, напротив, что он вместе со старцем своим Зосимой взломали монастырский ящик и «утекли из монастыря». Теперешнее же известие в газете «Слухи» озаглавлено было: « Из Скотопригоньевска (увы, так называется наш городок , я долго скрывал его имя), к процессу Карамазова». Оно было коротенькое, и о госпоже Хохлаковой прямо ничего не упоминалось, да и вообще все имена были скрыты. Извещалось лишь, что преступник, которого с таким треском собираются теперь судить, отставной армейский капитан, нахального пошиба, лентяй и крепостник, то и дело занимался амурами и особенно влиял на некоторых «скучающих в одиночестве дам». Одна-де такая дама из «скучающих вдовиц», молодящаяся, хотя уже имеющая взрослую дочь, до того им прельстилась, что всего только за два часа до преступления предлагала ему три тысячи рублей с тем, чтоб он тотчас же бежал с нею на золотые прииски. Но злодей предпочел-де лучше убить отца и ограбить его именно на три же тысячи, рассчитывая сделать это безнаказанно, чем тащиться в Сибирь с сорокалетними прелестями своей скучающей дамы. Игривая корреспонденция эта, как и следует, заканчивалась благородным негодованием насчет безнравственности отцеубийства и бывшего крепостного права. Прочтя с любопытством, Алеша свернул листок и передал его обратно госпоже Хохлаковой.
“Well, that must be me,” she hurried on again. “Of course I am meant. Scarcely more than an hour before, I suggested gold mines to him, and here they talk of ‘middle-aged charms’ as though that were my motive! He writes that out of spite! God Almighty forgive him for the middle-aged charms, as I forgive him! You know it’s— Do you know who it is? It’s your friend Rakitin.”
— Ну как же не я? — залепетала она опять,— ведь это я, я почти за час предлагала ему золотые прииски, и вдруг «сорокалетние прелести»! Да разве я затем? Это он нарочно! Прости ему вечный судья за сорокалетние прелести, как и я прощаю, но ведь это... ведь это знаете кто? Это ваш друг Ракитин.
“Perhaps,” said Alyosha, “though I’ve heard nothing about it.”
— Может быть,— сказал Алеша,— хотя я ничего не слыхал.
“It’s he, it’s he! No ‘perhaps’ about it. You know I turned him out of the house.... You know all that story, don’t you?”
— Он, он, а не «может быть»! Ведь я его выгнала... Ведь вы знаете всю эту историю?
“I know that you asked him not to visit you for the future, but why it was, I haven’t heard ... from you, at least.”
— Я знаю, что вы его пригласили не посещать вас впредь, но за что именно — этого я... от вас по крайней мере, не слыхал.
“Ah, then you’ve heard it from him! He abuses me, I suppose, abuses me dreadfully?”
— А стало быть, от него слышали! Что ж он, бранит меня, очень бранит?
“Yes, he does; but then he abuses every one. But why you’ve given him up I haven’t heard from him either. I meet him very seldom now, indeed. We are not friends.”
— Да, он бранит, но ведь он всех бранит. Но за что вы ему отказали — я и от него не слыхал. Да и вообще я очень редко с ним встречаюсь. Мы не друзья.
“Well, then, I’ll tell you all about it. There’s no help for it, I’ll confess, for there is one point in which I was perhaps to blame. Only a little, little point, so little that perhaps it doesn’t count. You see, my dear boy”—Madame Hohlakov suddenly looked arch and a charming, though enigmatic, smile played about her lips—“you see, I suspect ... You must forgive me, Alyosha. I am like a mother to you.... No, no; quite the contrary. I speak to you now as though you were my father—mother’s quite out of place. Well, it’s as though I were confessing to Father Zossima, that’s just it. I called you a monk just now. Well, that poor young man, your friend, Rakitin (Mercy on us! I can’t be angry with him. I feel cross, but not very), that frivolous young man, would you believe it, seems to have taken it into his head to fall in love with me. I only noticed it later. At first—a month ago—he only began to come oftener to see me, almost every day; though, of course, we were acquainted before. I knew nothing about it ... and suddenly it dawned upon me, and I began to notice things with surprise. You know, two months ago, that modest, charming, excellent young man, Pyotr Ilyitch Perhotin, who’s in the service here, began to be a regular visitor at the house. You met him here ever so many times yourself. And he is an excellent, earnest young man, isn’t he? He comes once every three days, not every day (though I should be glad to see him every day), and always so well dressed. Altogether, I love young people, Alyosha, talented, modest, like you, and he has almost the mind of a statesman, he talks so charmingly, and I shall certainly, certainly try and get promotion for him. He is a future diplomat. On that awful day he almost saved me from death by coming in the night. And your friend Rakitin comes in such boots, and always stretches them out on the carpet.... He began hinting at his feelings, in fact, and one day, as he was going, he squeezed my hand terribly hard. My foot began to swell directly after he pressed my hand like that. He had met Pyotr Ilyitch here before, and would you believe it, he is always gibing at him, growling at him, for some reason. I simply looked at the way they went on together and laughed inwardly. So I was sitting here alone—no, I was laid up then. Well, I was lying here alone and suddenly Rakitin comes in, and only fancy! brought me some verses of his own composition—a short poem, on my bad foot: that is, he described my foot in a poem. Wait a minute—how did it go? A captivating little foot.
— Ну, так я вам это всё открою и, нечего делать, покаюсь, потому что тут есть одна черта, в которой я, может быть, сама виновата. Только маленькая, маленькая черточка, самая маленькая, так что, может быть, ее и нет вовсе. Видите, голубчик мой,— госпожа Хохлакова вдруг приняла какой-то игривый вид, и на устах ее замелькала милая, хотя и загадочная улыбочка,— видите, я подозреваю... вы меня простите, Алеша, я вам как мать... о нет, нет, напротив, я к вам теперь как к моему отцу... потому что мать тут совсем не идет... Ну, всё равно как к старцу Зосиме на исповеди, и это самое верное, это очень подходит: назвала же я вас давеча схимником,— ну так вот этот бедный молодой человек, ваш друг Ракитин (о боже, я просто на него не могу сердиться! Я сержусь и злюсь, но не очень), одним словом, этот легкомысленный молодой человек вдруг, представьте себе, кажется, вздумал в меня влюбиться. Я это потом, потом только вдруг приметила, но вначале, то есть с месяц назад, он стал бывать у меня чаще, почти каждый день, хотя и прежде мы были знакомы. Я ничего не знаю... и вот вдруг меня как бы озарило, и я начинаю, к удивлению, примечать. Вы знаете, я уже два месяца тому назад начала принимать этого скромного, милого и достойного молодого человека, Петра Ильича Перхотина, который здесь служит. Вы столько раз его встречали сами. И не правда ли, он достойный, серьезный. Приходит он в три дня раз, а не каждый день (хотя пусть бы и каждый день), и всегда так хорошо одет, и вообще я люблю молодежь, Алеша, талантливую, скромную, вот как вы, а у него почти государственный ум, он так мило говорит, и я непременно, непременно буду просить за него. Это будущий дипломат. Он в тот ужасный день меня почти от смерти спас, придя ко мне ночью. Ну, а ваш друг Ракитин приходит всегда в таких сапогах и протянет их по ковру... одним словом, он начал мне даже что-то намекать, а вдруг один раз, уходя, пожал мне ужасно крепко руку. Только что он мне пожал руку, как вдруг у меня разболелась нога. Он и прежде встречал у меня Петра Ильича и, верите ли, всё шпыняет его, всё шпыняет, так и мычит на него за что-то. Я только смотрю на них обоих, как они сойдутся, а внутри смеюсь. Вот вдруг я сижу одна, то есть нет, я тогда уж лежала, вдруг я лежу одна, Михаил Иванович и приходит и, представьте, приносит свои стишки, самые коротенькие, на мою больную ногу, то есть описал в стихах мою больную ногу.
It began somehow like that. I can never remember poetry. I’ve got it here. I’ll show it to you later. But it’s a charming thing—charming; and, you know, it’s not only about the foot, it had a good moral, too, a charming idea, only I’ve forgotten it; in fact, it was just the thing for an album. So, of course, I thanked him, and he was evidently flattered. I’d hardly had time to thank him when in comes Pyotr Ilyitch, and Rakitin suddenly looked as black as night. I could see that Pyotr Ilyitch was in the way, for Rakitin certainly wanted to say something after giving me the verses. I had a presentiment of it; but Pyotr Ilyitch came in. I showed Pyotr Ilyitch the verses and didn’t say who was the author. But I am convinced that he guessed, though he won’t own it to this day, and declares he had no idea. But he says that on purpose. Pyotr Ilyitch began to laugh at once, and fell to criticizing it. ‘Wretched doggerel,’ he said they were, ‘some divinity student must have written them,’ and with such vehemence, such vehemence! Then, instead of laughing, your friend flew into a rage. ‘Good gracious!’ I thought, ‘they’ll fly at each other.’ ‘It was I who wrote them,’ said he. ‘I wrote them as a joke,’ he said, ‘for I think it degrading to write verses.... But they are good poetry. They want to put a monument to your Pushkin for writing about women’s feet, while I wrote with a moral purpose, and you,’ said he, ‘are an advocate of serfdom. You’ve no humane ideas,’ said he. ‘You have no modern enlightened feelings, you are uninfluenced by progress, you are a mere official,’ he said, ‘and you take bribes.’ Then I began screaming and imploring them. And, you know, Pyotr Ilyitch is anything but a coward. He at once took up the most gentlemanly tone, looked at him sarcastically, listened, and apologized. ‘I’d no idea,’ said he. ‘I shouldn’t have said it, if I had known. I should have praised it. Poets are all so irritable,’ he said. In short, he laughed at him under cover of the most gentlemanly tone. He explained to me afterwards that it was all sarcastic. I thought he was in earnest. Only as I lay there, just as before you now, I thought, ‘Would it, or would it not, be the proper thing for me to turn Rakitin out for shouting so rudely at a visitor in my house?’ And, would you believe it, I lay here, shut my eyes, and wondered, would it be the proper thing or not. I kept worrying and worrying, and my heart began to beat, and I couldn’t make up my mind whether to make an outcry or not. One voice seemed to be telling me, ‘Speak,’ and the other ‘No, don’t speak.’ And no sooner had the second voice said that than I cried out, and fainted. Of course, there was a fuss. I got up suddenly and said to Rakitin, ‘It’s painful for me to say it, but I don’t wish to see you in my house again.’ So I turned him out. Ah! Alexey Fyodorovitch, I know myself I did wrong. I was putting it on. I wasn’t angry with him at all, really; but I suddenly fancied—that was what did it—that it would be such a fine scene.... And yet, believe me, it was quite natural, for I really shed tears and cried for several days afterwards, and then suddenly, one afternoon, I forgot all about it. So it’s a fortnight since he’s been here, and I kept wondering whether he would come again. I wondered even yesterday, then suddenly last night came this Gossip. I read it and gasped. Who could have written it? He must have written it. He went home, sat down, wrote it on the spot, sent it, and they put it in. It was a fortnight ago, you see. But, Alyosha, it’s awful how I keep talking and don’t say what I want to say. Ah! the words come of themselves!”
Постойте, как это: или как там,— вот никак не могу стихов запомнить,— у меня тут лежат,— ну я вам потом покажу, только прелесть, прелесть, и, знаете, не об одной только ножке, а и нравоучительное, с прелестною идеей, только я ее забыла, одним словом, прямо в альбом. Ну, я, разумеется, поблагодарила, и он был видимо польщен. Не успела поблагодарить, как вдруг входит и Петр Ильич, а Михаил Иванович вдруг насупился как ночь. Я уж вижу, что Петр Ильич ему в чем-то помешал, потому что Михаил Иванович непременно что-то хотел сказать сейчас после стихов, я уж предчувствовала, а Петр Ильич и вошел. Я вдруг Петру Ильичу стихи и показываю, да и не говорю, кто сочинил. Но я уверена, я уверена, что он сейчас догадался, хотя и до сих пор не признается, а говорит, что не догадался; но это он нарочно. Петр Ильич тотчас захохотал и начал критиковать: дрянные, говорит, стишонки, какой-нибудь семинарист написал,— да, знаете, с таким азартом, с таким азартом! Тут ваш друг, вместо того чтобы рассмеяться, вдруг совсем и взбесился... Господи, я думала, они подерутся: «Это я, говорит, написал. Я, говорит, написал в шутку, потому что считаю за низость писать стихи... Только стихи мои хороши. Вашему Пушкину за женские ножки монумент хотят ставить , а у меня с направлением, а вы сами, говорит, крепостник; вы, говорит, никакой гуманности не имеете, вы никаких теперешних просвещенных чувств не чувствуете, вас не коснулось развитие, вы, говорит, чиновник и взятки берете!» Тут уж я начала кричать и молить их. А Петр Ильич, вы знаете, такой не робкий, и вдруг принял самый благородный тон: смотрит на него насмешливо, слушает и извиняется: «Я, говорит, не знал. Если б я знал, я бы не сказал, я бы, говорит, похвалил... Поэты, говорит, все так раздражительны...» Одним словом, такие насмешки под видом самого благородного тона. Это он мне сам потом объяснил, что это всё были насмешки, а я думала, он и в самом деле. Только вдруг я лежу, как вот теперь пред вами, и думаю: будет или не будет благородно, если я Михаила Ивановича вдруг прогоню за то, что неприлично кричит у меня в доме на моего гостя? И вот верите ли: лежу, закрыла глаза и думаю: будет или не будет благородно, и не могу решить, и мучаюсь, мучаюсь, и сердце бьется: крикнуть аль не крикнуть? Один голос говорит: кричи, а другой говорит: нет, не кричи! Только что этот другой голос сказал, я вдруг и закричала и вдруг упала в обморок. Ну, тут, разумеется, шум. Я вдруг встаю и говорю Михаилу Ивановичу: мне горько вам объявить, но я не желаю вас более принимать в моем доме. Так и выгнала. Ах, Алексей Федорович! Я сама знаю, что скверно сделала, я всё лгала, я вовсе на него не сердилась, но мне вдруг, главное вдруг, показалось, что это будет так хорошо, эта сцена... Только верите ли, эта сцена все-таки была натуральна, потому что я даже расплакалась и несколько дней потом плакала, а потом вдруг после обеда всё и позабыла. Вот он и перестал ходить уже две недели, я и думаю: да неужто ж он совсем не придет? Это еще вчера, а вдруг к вечеру приходят эти «Слухи». Прочла и ахнула, ну кто же написал, это он написал, пришел тогда домой, сел — и написал; послал — и напечатали. Ведь это две недели как было. Только, Алеша, ужас я что говорю, а вовсе не говорю, об чем надо? Ах, само говорится!
“It’s very important for me to be in time to see my brother to-day,” Alyosha faltered.
— Мне сегодня ужасно как нужно поспеть вовремя к брату,— пролепетал было Алеша.
“To be sure, to be sure! You bring it all back to me. Listen, what is an aberration?”
— Именно, именно! Вы мне всё напомнили! Послушайте, что такое аффект?
“What aberration?” asked Alyosha, wondering.
— Какой аффект? — удивился Алеша.
“In the legal sense. An aberration in which everything is pardonable. Whatever you do, you will be acquitted at once.”
— Судебный аффект. Такой аффект, за который всё прощают. Что бы вы ни сделали — вас сейчас простят.
“What do you mean?”
— Да вы про что это?
“I’ll tell you. This Katya ... Ah! she is a charming, charming creature, only I never can make out who it is she is in love with. She was with me some time ago and I couldn’t get anything out of her. Especially as she won’t talk to me except on the surface now. She is always talking about my health and nothing else, and she takes up such a tone with me, too. I simply said to myself, ‘Well, so be it. I don’t care’... Oh, yes. I was talking of aberration. This doctor has come. You know a doctor has come? Of course, you know it—the one who discovers madmen. You wrote for him. No, it wasn’t you, but Katya. It’s all Katya’s doing. Well, you see, a man may be sitting perfectly sane and suddenly have an aberration. He may be conscious and know what he is doing and yet be in a state of aberration. And there’s no doubt that Dmitri Fyodorovitch was suffering from aberration. They found out about aberration as soon as the law courts were reformed. It’s all the good effect of the reformed law courts. The doctor has been here and questioned me about that evening, about the gold mines. ‘How did he seem then?’ he asked me. He must have been in a state of aberration. He came in shouting, ‘Money, money, three thousand! Give me three thousand!’ and then went away and immediately did the murder. ‘I don’t want to murder him,’ he said, and he suddenly went and murdered him. That’s why they’ll acquit him, because he struggled against it and yet he murdered him.”
— А вот про что: эта Катя... Ах, это милое, милое существо, только я никак не знаю, в кого она влюблена. Недавно сидела у меня, и я ничего не могла выпытать. Тем более что сама начинает со мною теперь так поверхностно, одним словом, всё об моем здоровье и ничего больше, и даже такой тон принимает, а я и сказала себе: ну и пусть, ну и бог с вами... Ах да, ну так вот этот аффект: Этот доктор и приехал. Вы знаете, что приехал доктор? Ну как вам не знать, который узнает сумасшедших, вы же и выписали, то есть не вы, а Катя. Всё Катя! Ну так видите: сидит человек совсем не сумасшедший, только вдруг у него аффект. Он и помнит себя и знает, что делает, а между тем он в аффекте. Ну так вот и с Дмитрием Федоровичем, наверно, был аффект. Это как новые суды открыли, так сейчас и узнали про аффект. Это благодеяние новых судов. Доктор этот был и расспрашивает меня про тот вечер, ну про золотые прииски: каков, дескать, он тогда был? Как же не в аффекте — пришел и кричит: денег, денег, три тысячи, давайте три тысячи, а потом пошел и вдруг убил. Не хочу, говорит, не хочу убивать, и вдруг убил. Вот за это-то самое его и простят, что противился, а убил.
“But he didn’t murder him,” Alyosha interrupted rather sharply. He felt more and more sick with anxiety and impatience.
— Да ведь он же не убил,— немного резко прервал Алеша. Беспокойство и нетерпение одолевали его всё больше и больше.
“Yes, I know it was that old man Grigory murdered him.”
— Знаю, это убил тот старик Григорий...
“Grigory?” cried Alyosha.
— Как Григорий? — вскричал Алеша.
“Yes, yes; it was Grigory. He lay as Dmitri Fyodorovitch struck him down, and then got up, saw the door open, went in and killed Fyodor Pavlovitch.”
— Он, он, это Григорий. Дмитрий Федорович как ударил его, так он лежал, а потом встал, видит, дверь отворена, пошел и убил Федора Павловича.
“But why, why?”
— Да зачем, зачем?
“Suffering from aberration. When he recovered from the blow Dmitri Fyodorovitch gave him on the head, he was suffering from aberration; he went and committed the murder. As for his saying he didn’t, he very likely doesn’t remember. Only, you know, it’ll be better, ever so much better, if Dmitri Fyodorovitch murdered him. And that’s how it must have been, though I say it was Grigory. It certainly was Dmitri Fyodorovitch, and that’s better, ever so much better! Oh! not better that a son should have killed his father, I don’t defend that. Children ought to honor their parents, and yet it would be better if it were he, as you’d have nothing to cry over then, for he did it when he was unconscious or rather when he was conscious, but did not know what he was doing. Let them acquit him—that’s so humane, and would show what a blessing reformed law courts are. I knew nothing about it, but they say they have been so a long time. And when I heard it yesterday, I was so struck by it that I wanted to send for you at once. And if he is acquitted, make him come straight from the law courts to dinner with me, and I’ll have a party of friends, and we’ll drink to the reformed law courts. I don’t believe he’d be dangerous; besides, I’ll invite a great many friends, so that he could always be led out if he did anything. And then he might be made a justice of the peace or something in another town, for those who have been in trouble themselves make the best judges. And, besides, who isn’t suffering from aberration nowadays?—you, I, all of us are in a state of aberration, and there are ever so many examples of it: a man sits singing a song, suddenly something annoys him, he takes a pistol and shoots the first person he comes across, and no one blames him for it. I read that lately, and all the doctors confirm it. The doctors are always confirming; they confirm anything. Why, my Lise is in a state of aberration. She made me cry again yesterday, and the day before, too, and to-day I suddenly realized that it’s all due to aberration. Oh, Lise grieves me so! I believe she’s quite mad. Why did she send for you? Did she send for you or did you come of yourself?”
— А получил аффект. Как Дмитрий Федорович ударил его по голове, он очнулся и получил аффект, пошел и убил. А что он говорит сам, что не убил, так этого он, может, и не помнит. Только видите ли: лучше, гораздо лучше будет, если Дмитрий Федорович убил. Да это так и было, хоть я и говорю, что Григорий, но это наверно Дмитрий Федорович, и это гораздо, гораздо лучше! Ах, не потому лучше, что сын отца убил, я не хвалю, дети, напротив, должны почитать родителей, а только все-таки лучше, если это он, потому что вам тогда и плакать нечего, так как он убил, себя не помня или, лучше сказать, всё помня, но не зная, как это с ним сделалось. Нет, пусть они его простят; это так гуманно, и чтобы видели благодеяние новых судов, а я-то и не знала, а говорят, это уже давно, и как я вчера узнала, то меня это так поразило, что я тотчас же хотела за вами послать; и потом, коли его простят, то прямо его из суда ко мне обедать, а я созову знакомых, и мы выпьем за новые суды. Я не думаю, чтоб он был опасен, притом я позову очень много гостей, так что его можно всегда вывести, если он что-нибудь, а потом он может где-нибудь в другом городе быть мировым судьей или чем-нибудь, потому что те, которые сами перенесли несчастие, всех лучше судят. А главное, кто ж теперь не в аффекте, вы, я — все в аффекте, и сколько примеров: сидит человек, поет романс, вдруг ему что-нибудь не понравилось, взял пистолет и убил кого попало, а затем ему все прощают. Я это недавно читала, и все доктора подтвердили. Доктора теперь подтверждают, всё подтверждают. Помилуйте, у меня Lise в аффекте, я еще вчера от нее плакала, третьего дня плакала, а сегодня и догадалась, что это у ней просто аффект. Ох, Lise меня так огорчает! Я думаю, она совсем помешалась. Зачем она вас позвала? Она вас позвала, или вы сами к ней пришли?
“Yes, she sent for me, and I am just going to her.” Alyosha got up resolutely.
— Да, она звала, и я пойду сейчас к ней,— встал было решительно Алеша.
“Oh, my dear, dear Alexey Fyodorovitch, perhaps that’s what’s most important,” Madame Hohlakov cried, suddenly bursting into tears. “God knows I trust Lise to you with all my heart, and it’s no matter her sending for you on the sly, without telling her mother. But forgive me, I can’t trust my daughter so easily to your brother Ivan Fyodorovitch, though I still consider him the most chivalrous young man. But only fancy, he’s been to see Lise and I knew nothing about it!”
— Ах, милый, милый Алексей Федорович, тут-то, может быть, и самое главное,— вскрикнула госпожа Хохлакова, вдруг заплакав.— Бог видит, что я вам искренно доверяю Lise, и это ничего, что она вас тайком от матери позвала. Но Ивану Федоровичу, вашему брату, простите меня, я не могу доверить дочь мою с такою легкостью, хотя и продолжаю считать его за самого рыцарского молодого человека. А представьте, он вдруг и был у Lise, а я этого ничего и не знала.
“How? What? When?” Alyosha was exceedingly surprised. He had not sat down again and listened standing.
— Как? Что? Когда? — ужасно удивился Алеша. Он уж не садился и слушал стоя.
“I will tell you; that’s perhaps why I asked you to come, for I don’t know now why I did ask you to come. Well, Ivan Fyodorovitch has been to see me twice, since he came back from Moscow. First time he came as a friend to call on me, and the second time Katya was here and he came because he heard she was here. I didn’t, of course, expect him to come often, knowing what a lot he has to do as it is, vous comprenez, cette affaire et la mort terrible de votre papa. But I suddenly heard he’d been here again, not to see me but to see Lise. That’s six days ago now. He came, stayed five minutes, and went away. And I didn’t hear of it till three days afterwards, from Glafira, so it was a great shock to me. I sent for Lise directly. She laughed. ‘He thought you were asleep,’ she said, ‘and came in to me to ask after your health.’ Of course, that’s how it happened. But Lise, Lise, mercy on us, how she distresses me! Would you believe it, one night, four days ago, just after you saw her last time, and had gone away, she suddenly had a fit, screaming, shrieking, hysterics! Why is it I never have hysterics? Then, next day another fit, and the same thing on the third, and yesterday too, and then yesterday that aberration. She suddenly screamed out, ‘I hate Ivan Fyodorovitch. I insist on your never letting him come to the house again.’ I was struck dumb at these amazing words, and answered, ‘On what grounds could I refuse to see such an excellent young man, a young man of such learning too, and so unfortunate?’—for all this business is a misfortune, isn’t it? She suddenly burst out laughing at my words, and so rudely, you know. Well, I was pleased; I thought I had amused her and the fits would pass off, especially as I wanted to refuse to see Ivan Fyodorovitch anyway on account of his strange visits without my knowledge, and meant to ask him for an explanation. But early this morning Lise waked up and flew into a passion with Yulia and, would you believe it, slapped her in the face. That’s monstrous; I am always polite to my servants. And an hour later she was hugging Yulia’s feet and kissing them. She sent a message to me that she wasn’t coming to me at all, and would never come and see me again, and when I dragged myself down to her, she rushed to kiss me, crying, and as she kissed me, she pushed me out of the room without saying a word, so I couldn’t find out what was the matter. Now, dear Alexey Fyodorovitch, I rest all my hopes on you, and, of course, my whole life is in your hands. I simply beg you to go to Lise and find out everything from her, as you alone can, and come back and tell me—me, her mother, for you understand it will be the death of me, simply the death of me, if this goes on, or else I shall run away. I can stand no more. I have patience; but I may lose patience, and then ... then something awful will happen. Ah, dear me! At last, Pyotr Ilyitch!” cried Madame Hohlakov, beaming all over as she saw Perhotin enter the room. “You are late, you are late! Well, sit down, speak, put us out of suspense. What does the counsel say. Where are you off to, Alexey Fyodorovitch?”
— Я вам расскажу, я для этого-то, может быть, вас и позвала, потому что я уж и не знаю, для чего вас позвала. Вот что: Иван Федорович был у меня всего два раза по возвращении своем из Москвы, первый раз пришел как знакомый сделать визит, а в другой раз, это уже недавно, Катя у меня сидела, он и зашел, узнав, что она у меня. Я, разумеется, и не претендовала на его частые визиты, зная, сколько у него теперь и без того хлопот,— vous comprenez, cette affaire et la mort terrible de votre papa, 1 — только вдруг узнаю, что он был опять, только не у меня, а у Lise, это уже дней шесть тому, пришел, просидел пять минут и ушел. А узнала я про это целых три дня спустя от Глафиры, так что это меня вдруг фраппировало . Тотчас призываю Lise, а она смеется: он, дескать, думал, что вы спите, и зашел ко мне спросить о вашем здоровье. Конечно, оно так и было. Только Lise, Lise, о боже, как она меня огорчает! Вообразите, вдруг с ней в одну ночь — это четыре дня тому, сейчас после того, как вы в последний раз были и ушли,— вдруг с ней ночью припадок, крик, визг, истерика! Отчего у меня никогда не бывает истерики? Затем на другой день припадок, а потом и на третий день, и вчера, и вот вчера этот аффект. А она мне вдруг кричит: «Я ненавижу Ивана Федоровича, я требую, чтобы вы его не принимали, чтобы вы ему отказали от дома!» Я обомлела при такой неожиданности и возражаю ей: с какой же стати буду я отказывать такому достойному молодому человеку и притом с такими познаниями и с таким несчастьем, потому что все-таки все эти истории — ведь это несчастье, а не счастие, не правда ли? Она вдруг расхохоталась над моими словами и так, знаете, оскорбительно. Ну я рада, думаю, что рассмешила ее, и припадки теперь пройдут, тем более что я сама хотела отказать Ивану Федоровичу за странные визиты без моего согласия и потребовать объяснения. Только вдруг сегодня утром Лиза проснулась и рассердилась на Юлию и, представьте, ударила ее рукой по лицу. Но ведь это монструозно , я с моими девушками на вы . И вдруг чрез час она обнимает и целует у Юлии ноги. Ко мне же прислала сказать, что не придет ко мне вовсе и впредь никогда не хочет ходить, а когда я сама к ней потащилась, то бросилась меня целовать и плакать и, целуя, так и выпихнула вон, ни слова не говоря, так что я так ничего и не узнала. Теперь, милый Алексей Федорович, на вас все мои надежды, и, конечно, судьба всей моей жизни в ваших руках. Я вас просто прошу пойти к Lise, разузнать у ней всё, как вы только один умеете это сделать, и прийти рассказать мне,— мне, матери, потому что, вы понимаете, я умру, я просто умру, если всё это будет продолжаться, или убегу из дома. Я больше не могу, у меня есть терпение, но я могу его лишиться, и тогда... и тогда будут ужасы. Ах, боже мой, наконец-то Петр Ильич! — вскрикнула, вся вдруг просияв, госпожа Хохлакова, завидя входящего Петра Ильича Перхотина.— Опоздали, опоздали! Ну что, садитесь, говорите, решайте судьбу, ну что ж этот адвокат? Куда же вы, Алексей Федорович?
“Oh, yes. You won’t forget, you won’t forget what I asked you? It’s a question of life and death!”
— Ах, да! Так вы не забудете, не забудете, о чем я вас просила? Тут судьба, судьба!
“Of course, I won’t forget, if I can ... but I am so late,” muttered Alyosha, beating a hasty retreat.
— Конечно, не забуду, если только можно... но я так опоздал,— пробормотал, поскорее ретируясь Алеша.
“No, be sure, be sure to come in; don’t say ‘If you can.’ I shall die if you don’t,” Madame Hohlakov called after him, but Alyosha had already left the room.
— Нет, наверно, наверно заходите, а не «если можно», иначе я умру! — прокричала вслед ему госпожа Хохлакова, но Алеша уже вышел из комнаты.