It was quite late (days are short in November) when Alyosha rang at the prison gate. It was beginning to get dusk. But Alyosha knew that he would be admitted without difficulty. Things were managed in our little town, as everywhere else. At first, of course, on the conclusion of the preliminary inquiry, relations and a few other persons could only obtain interviews with Mitya by going through certain inevitable formalities. But later, though the formalities were not relaxed, exceptions were made for some, at least, of Mitya’s visitors. So much so, that sometimes the interviews with the prisoner in the room set aside for the purpose were practically tête-à-tête.
Было уже совсем поздно (да и велик ли ноябрьский день), когда Алеша позвонил у ворот острога. Начинало даже смеркаться. Но Алеша знал, что его пропустят к Мите беспрепятственно. Всё это у нас, в нашем городке, как и везде. Сначала, конечно, по заключении всего предварительного следствия, доступ к Мите для свидания с родственниками и с некоторыми другими лицами всё же был обставлен некоторыми необходимыми формальностями, но впоследствии формальности не то что ослабели, но для иных лиц, по крайней мере приходивших к Мите, как-то сами собой установились некоторые исключения. До того что иной раз даже и свидания с заключенным в назначенной для того комнате происходили почти между четырех глаз.
These exceptions, however, were few in number; only Grushenka, Alyosha and Rakitin were treated like this. But the captain of the police, Mihail Mihailovitch, was very favorably disposed to Grushenka. His abuse of her at Mokroe weighed on the old man’s conscience, and when he learned the whole story, he completely changed his view of her. And strange to say, though he was firmly persuaded of his guilt, yet after Mitya was once in prison, the old man came to take a more and more lenient view of him. “He was a man of good heart, perhaps,” he thought, “who had come to grief from drinking and dissipation.” His first horror had been succeeded by pity. As for Alyosha, the police captain was very fond of him and had known him for a long time. Rakitin, who had of late taken to coming very often to see the prisoner, was one of the most intimate acquaintances of the “police captain’s young ladies,” as he called them, and was always hanging about their house. He gave lessons in the house of the prison superintendent, too, who, though scrupulous in the performance of his duties, was a kind-hearted old man. Alyosha, again, had an intimate acquaintance of long standing with the superintendent, who was fond of talking to him, generally on sacred subjects. He respected Ivan Fyodorovitch, and stood in awe of his opinion, though he was a great philosopher himself; “self-taught,” of course. But Alyosha had an irresistible attraction for him. During the last year the old man had taken to studying the Apocryphal Gospels, and constantly talked over his impressions with his young friend. He used to come and see him in the monastery and discussed for hours together with him and with the monks. So even if Alyosha were late at the prison, he had only to go to the superintendent and everything was made easy. Besides, every one in the prison, down to the humblest warder, had grown used to Alyosha. The sentry, of course, did not trouble him so long as the authorities were satisfied.
Впрочем, таких лиц было очень немного: всего только Грушенька, Алеша и Ракитин. Но к Грушеньке очень благоволил сам исправник Михаил Макарович. У старика лежал на сердце его окрик на нее в Мокром. Потом, узнав всю суть, он изменил совсем о ней свои мысли. И странное дело: хотя был твердо убежден в преступлении Мити, но со времени заключения его всё как-то более и более смотрел на него мягче: «С хорошею, может быть, душой был человек, а вот пропал, как швед, от пьянства и беспорядка! » Прежний ужас сменился в сердце его какою-то жалостью. Что же до Алеши, то исправник очень любил его и давно уже был с ним знаком, а Ракитин, повадившийся впоследствии приходить очень часто к заключенному, был одним из самых близких знакомых «исправничьих барышень», как он называл их, и ежедневно терся в их доме. У смотрителя же острога, благодушного старика, хотя и крепкого служаки, он давал в доме уроки. Алеша же опять-таки был особенный и стародавний знакомый и смотрителя, любившего говорить с ним вообще о «премудрости». Ивана Федоровича, например, смотритель не то что уважал, а даже боялся, главное, его суждений, хотя сам был большим философом, разумеется «своим умом дойдя». Но к Алеше в нем была какая-то непобедимая симпатия. В последний год старик как раз засел за апокрифические евангелия и поминутно сообщал о своих впечатлениях своему молодому другу. Прежде даже заходил к нему в монастырь и толковал с ним и с иеромонахами по целым часам. Словом, Алеше, если бы даже он и запоздал в острог, стоило пройти к смотрителю, и дело всегда улаживалось. К тому же к Алеше все до последнего сторожа в остроге привыкли. Караул же, конечно, не стеснял, было бы лишь дозволение начальства.
When Mitya was summoned from his cell, he always went downstairs, to the place set aside for interviews. As Alyosha entered the room he came upon Rakitin, who was just taking leave of Mitya. They were both talking loudly. Mitya was laughing heartily as he saw him out, while Rakitin seemed grumbling. Rakitin did not like meeting Alyosha, especially of late. He scarcely spoke to him, and bowed to him stiffly. Seeing Alyosha enter now, he frowned and looked away, as though he were entirely absorbed in buttoning his big, warm, fur-trimmed overcoat. Then he began looking at once for his umbrella.
Митя из своей каморки, когда вызывали его, сходил всегда вниз в место, назначенное для свиданий. Войдя в комнату, Алеша как раз столкнулся с Ракитиным, уже уходившим от Мити. Оба они громко говорили. Митя, провожая его, чему-то очень смеялся, а Ракитин как будто ворчал. Ракитин, особенно в последнее время, не любил встречаться с Алешей, почти не говорил с ним, даже и раскланивался с натугой. Завидя теперь входящего Алешу, он особенно нахмурил брови и отвел глаза в сторону, как бы весь занятый застегиванием своего большого теплого с меховым воротником пальто. Потом тотчас же принялся искать свой зонтик.
“I must mind not to forget my belongings,” he muttered, simply to say something.
— Своего бы не забыть чего,— пробормотал он, единственно чтобы что-нибудь сказать.
“Mind you don’t forget other people’s belongings,” said Mitya, as a joke, and laughed at once at his own wit. Rakitin fired up instantly.
— Ты чужого-то чего не забудь! — сострил Митя и тотчас же сам расхохотался своей остроте. Ракитин мигом вспылил.
“You’d better give that advice to your own family, who’ve always been a slave-driving lot, and not to Rakitin,” he cried, suddenly trembling with anger.
— Ты это своим Карамазовым рекомендуй, крепостничье ваше отродье, а не Ракитину! — крикнул он вдруг, так и затрясшись от злости.
“What’s the matter? I was joking,” cried Mitya. “Damn it all! They are all like that,” he turned to Alyosha, nodding towards Rakitin’s hurriedly retreating figure. “He was sitting here, laughing and cheerful, and all at once he boils up like that. He didn’t even nod to you. Have you broken with him completely? Why are you so late? I’ve not been simply waiting, but thirsting for you the whole morning. But never mind. We’ll make up for it now.”
— Чего ты? Я пошутил! — вскрикнул Митя,— фу, черт! Вот они все таковы,— обратился он к Алеше, кивая на быстро уходившего Ракитина,— то всё сидел, смеялся и весел был, а тут вдруг и вскипел! Тебе даже и головой не кивнул, совсем, что ли, вы рассорились? Что ты так поздно? Я тебя не то что ждал, а жаждал всё утро. Ну да ничего! Наверстаем.
“Why does he come here so often? Surely you are not such great friends?” asked Alyosha. He, too, nodded at the door through which Rakitin had disappeared.
— Что он к тебе так часто повадился? Подружился ты с ним, что ли? — спросил Алеша, кивая тоже на дверь, в которую убрался Ракитин.
“Great friends with Rakitin? No, not as much as that. Is it likely—a pig like that? He considers I am ... a blackguard. They can’t understand a joke either, that’s the worst of such people. They never understand a joke, and their souls are dry, dry and flat; they remind me of prison walls when I was first brought here. But he is a clever fellow, very clever. Well, Alexey, it’s all over with me now.”
— С Михаилом-то подружился? Нет, не то чтоб. Да и чего, свинья! Считает, что я... подлец. Шутки тоже не понимают — вот что в них главное. Никогда не поймут шутки. Да и сухо у них в душе, плоско и сухо, точно как я тогда к острогу подъезжал и на острожные стены смотрел. Но умный человек, умный. Ну, Алексей, пропала теперь моя голова!
He sat down on the bench and made Alyosha sit down beside him.
Он сел на скамейку и посадил с собою рядом Алешу.
“Yes, the trial’s to-morrow. Are you so hopeless, brother?” Alyosha said, with an apprehensive feeling.
— Да, завтра суд. Что ж, неужели же ты так совсем не надеешься, брат? — с робким чувством проговорил Алеша.
“What are you talking about?” said Mitya, looking at him rather uncertainly. “Oh, you mean the trial! Damn it all! Till now we’ve been talking of things that don’t matter, about this trial, but I haven’t said a word to you about the chief thing. Yes, the trial is to-morrow; but it wasn’t the trial I meant, when I said it was all over with me. Why do you look at me so critically?”
— Ты это про что? — как-то неопределенно глянул на него Митя,— ах, ты про суд! Ну, черт! Мы до сих пор всё с тобой о пустяках говорили, вот всё про этот суд, а я об самом главном с тобою молчал. Да, завтра суд, только я не про суд сказал, что пропала моя голова. Голова не пропала, а то, что в голове сидело, то пропало. Что ты на меня с такою критикой в лице смотришь?
“What do you mean, Mitya?”
— Про что ты это, Митя?
“Ideas, ideas, that’s all! Ethics! What is ethics?”
— Идеи, идеи, вот что. Эфика. Это что такое эфика?
“Ethics?” asked Alyosha, wondering.
— Эфика? — удивился Алеша.
“Yes; is it a science?”
— Да, наука, что ли, какая?
“Yes, there is such a science ... but ... I confess I can’t explain to you what sort of science it is.”
— Да, есть такая наука... только.. я, признаюсь, не могу тебе объяснить, какая наука.
“Rakitin knows. Rakitin knows a lot, damn him! He’s not going to be a monk. He means to go to Petersburg. There he’ll go in for criticism of an elevating tendency. Who knows, he may be of use and make his own career, too. Ough! they are first-rate, these people, at making a career! Damn ethics, I am done for, Alexey, I am, you man of God! I love you more than any one. It makes my heart yearn to look at you. Who was Karl Bernard?”
— Ракитин знает. Много знает Ракитин, черт его дери! В монахи не пойдет. В Петербург собирается. Там, говорит, в отделение критики, но с благородством направления. Что ж, может пользу принесть и карьеру устроить. Ух, карьеру они мастера! Черт с эфикой! Я-то пропал, Алексей, я-то, божий ты человек! Я тебя больше всех люблю. Сотрясается у меня сердце на тебя, вот что. Какой там был Карл Бернар?
“Karl Bernard?” Alyosha was surprised again.
— Карл Бернар? — удивился опять Алеша.
“No, not Karl. Stay, I made a mistake. Claude Bernard. What was he? Chemist or what?”
— Нет, не Карл, постой, соврал: Клод Бернар . Это что такое? Химия, что ли?
“He must be a savant,” answered Alyosha; “but I confess I can’t tell you much about him, either. I’ve heard of him as a savant, but what sort I don’t know.”
— Это, должно быть, ученый один,— ответил Алеша,— только, признаюсь тебе, и о нем много не сумею сказать. Слышал только, ученый, а какой, не знаю.
“Well, damn him, then! I don’t know either,” swore Mitya. “A scoundrel of some sort, most likely. They are all scoundrels. And Rakitin will make his way. Rakitin will get on anywhere; he is another Bernard. Ugh, these Bernards! They are all over the place.”
— Ну и черт его дери, и я не знаю,— обругался Митя.— Подлец какой-нибудь, всего вероятнее, да и все подлецы. А Ракитин пролезет, Ракитин в щелку пролезет, тоже Бернар. Ух, Бернары! Много их расплодилось!
“But what is the matter?” Alyosha asked insistently.
— Да что с тобою? — настойчиво спросил Алеша.
“He wants to write an article about me, about my case, and so begin his literary career. That’s what he comes for; he said so himself. He wants to prove some theory. He wants to say ‘he couldn’t help murdering his father, he was corrupted by his environment,’ and so on. He explained it all to me. He is going to put in a tinge of Socialism, he says. But there, damn the fellow, he can put in a tinge if he likes, I don’t care. He can’t bear Ivan, he hates him. He’s not fond of you, either. But I don’t turn him out, for he is a clever fellow. Awfully conceited, though. I said to him just now, ‘The Karamazovs are not blackguards, but philosophers; for all true Russians are philosophers, and though you’ve studied, you are not a philosopher—you are a low fellow.’ He laughed, so maliciously. And I said to him, ‘De ideabus non est disputandum.’ Isn’t that rather good? I can set up for being a classic, you see!” Mitya laughed suddenly.
— Хочет он обо мне, об моем деле статью написать, и тем в литературе свою роль начать, с тем и ходит, сам объяснял. С направлением что-то хочет: «дескать, нельзя было ему не убить, заеден средой», и проч., объяснял мне. С оттенком социализма, говорит, будет. Ну и черт его дери, с оттенком так с оттенком, мне всё равно. Брата Ивана не любит, ненавидит, тебя тоже не жалует. Ну, а я его не гоню, потому что человек умный. Возносится очень, однако. Я ему сейчас вот говорил: «Карамазовы не подлецы, а философы, потому что все настоящие русские люди философы, а ты хоть и учился, а не философ, ты смерд». Смеется, злобно так. А я ему: де мыслибус non est disputandum , 1 хороша острота? По крайней мере и я в классицизм вступил,— захохотал вдруг Митя.
“Why is it all over with you? You said so just now,” Alyosha interposed.
— Отчего ты пропал-то? Вот ты сейчас сказал?— перебил Алеша.
“Why is it all over with me? H’m!... The fact of it is ... if you take it as a whole, I am sorry to lose God—that’s why it is.”
— Отчего пропал? Гм! В сущности... если всё целое взять — бога жалко, вот отчего!
“What do you mean by ‘sorry to lose God’?”
— Как бога жалко?
“Imagine: inside, in the nerves, in the head—that is, these nerves are there in the brain ... (damn them!) there are sort of little tails, the little tails of those nerves, and as soon as they begin quivering ... that is, you see, I look at something with my eyes and then they begin quivering, those little tails ... and when they quiver, then an image appears ... it doesn’t appear at once, but an instant, a second, passes ... and then something like a moment appears; that is, not a moment—devil take the moment!—but an image; that is, an object, or an action, damn it! That’s why I see and then think, because of those tails, not at all because I’ve got a soul, and that I am some sort of image and likeness. All that is nonsense! Rakitin explained it all to me yesterday, brother, and it simply bowled me over. It’s magnificent, Alyosha, this science! A new man’s arising—that I understand.... And yet I am sorry to lose God!”
— Вообрази себе: это там в нервах, в голове, то есть там в мозгу эти нервы (ну черт их возьми!)... есть такие этакие хвостики, у нервов этих хвостики, ну, и как только они там задрожат... то есть видишь, я посмотрю на что-нибудь глазами, вот так, и они задрожат, хвостики-то... а как задрожат, то и является образ, и не сейчас является а там какое-то мгновение, секунда такая пройдет, и является такой будто бы момент, то есть не момент,— черт его дери момент,— а образ, то есть предмет али происшествие, ну там черт дери — вот почему я и созерцаю, а потом мыслю... потому что хвостики, а вовсе не потому, что у меня душа и что я там какой-то образ и подобие, всё это глупости. Это, брат, мне Михаил еще вчера объяснял, и меня точно обожгло. Великолепна, Алеша, эта наука! Новый человек пойдет, это-то я понимаю... А все-таки бога жалко!
“Well, that’s a good thing, anyway,” said Alyosha.
— Ну и то хорошо,— сказал Алеша.
“That I am sorry to lose God? It’s chemistry, brother, chemistry! There’s no help for it, your reverence, you must make way for chemistry. And Rakitin does dislike God. Ough! doesn’t he dislike Him! That’s the sore point with all of them. But they conceal it. They tell lies. They pretend. ‘Will you preach this in your reviews?’ I asked him. ‘Oh, well, if I did it openly, they won’t let it through,’ he said. He laughed. ‘But what will become of men then?’ I asked him, ‘without God and immortal life? All things are lawful then, they can do what they like?’ ‘Didn’t you know?’ he said laughing, ‘a clever man can do what he likes,’ he said. ‘A clever man knows his way about, but you’ve put your foot in it, committing a murder, and now you are rotting in prison.’ He says that to my face! A regular pig! I used to kick such people out, but now I listen to them. He talks a lot of sense, too. Writes well. He began reading me an article last week. I copied out three lines of it. Wait a minute. Here it is.”
— Что бога-то жалко? Химия, брат, химия! Нечего делать, ваше преподобие, подвиньтесь немножко, химия идет! А не любит бога Ракитин, ух не любит! Это у них самое больное место у всех! Но скрывают. Лгут. Представляются. «Что же, будешь это проводить в отделении критики?» — спрашиваю. «Ну, явно-то не дадут»,— говорит, смеется. «Только как же, спрашиваю, после того человек-то? Без бога-то и без будущей жизни? Ведь это, стало быть, теперь всё позволено, всё можно делать?» «А ты и не знал?» — говорит. Смеется. «Умному, говорит, человеку всё можно, умный человек умеет раков ловить, ну а вот ты, говорит, убил и влопался и в тюрьме гниешь!» Это он мне-то говорит. Свинья естественная! Я этаких прежде вон вышвыривал, ну а теперь слушаю. Много ведь и дельного говорит. Умно тоже пишет. Он мне с неделю назад статью одну начал читать, я там три строки тогда нарочно выписал, вот постой, вот здесь.
Mitya hurriedly pulled out a piece of paper from his pocket and read:
Митя, спеша, вынул из жилетного кармана бумажку и прочел:
“‘In order to determine this question, it is above all essential to put one’s personality in contradiction to one’s reality.’ Do you understand that?”
— «Чтоб разрешить этот вопрос, необходимо прежде всего поставить свою личность в разрез со своею действительностью». Понимаешь иль нет?
“No, I don’t,” said Alyosha. He looked at Mitya and listened to him with curiosity.
— Нет, не понимаю,— сказал Алеша. Он с любопытством приглядывался к Мите и слушал его.
“I don’t understand either. It’s dark and obscure, but intellectual. ‘Every one writes like that now,’ he says, ‘it’s the effect of their environment.’ They are afraid of the environment. He writes poetry, too, the rascal. He’s written in honor of Madame Hohlakov’s foot. Ha ha ha!”
— И я не понимаю. Темно и неясно, зато умно. « Все, говорит, так теперь пишут, потому что такая уж среда»... Среды боятся. Стихи тоже пишет, подлец, Хохлаковой ножку воспел, ха-ха-ха!
“I’ve heard about it,” said Alyosha.
— Я слышал,— сказал Алеша.
“Have you? And have you heard the poem?”
— Слышал? А стишонки слышал?
“I’ve got it. Here it is. I’ll read it to you. You don’t know—I haven’t told you—there’s quite a story about it. He’s a rascal! Three weeks ago he began to tease me. ‘You’ve got yourself into a mess, like a fool, for the sake of three thousand, but I’m going to collar a hundred and fifty thousand. I am going to marry a widow and buy a house in Petersburg.’ And he told me he was courting Madame Hohlakov. She hadn’t much brains in her youth, and now at forty she has lost what she had. ‘But she’s awfully sentimental,’ he says; ‘that’s how I shall get hold of her. When I marry her, I shall take her to Petersburg and there I shall start a newspaper.’ And his mouth was simply watering, the beast, not for the widow, but for the hundred and fifty thousand. And he made me believe it. He came to see me every day. ‘She is coming round,’ he declared. He was beaming with delight. And then, all of a sudden, he was turned out of the house. Perhotin’s carrying everything before him, bravo! I could kiss the silly old noodle for turning him out of the house. And he had written this doggerel. ‘It’s the first time I’ve soiled my hands with writing poetry,’ he said. ‘It’s to win her heart, so it’s in a good cause. When I get hold of the silly woman’s fortune, I can be of great social utility.’ They have this social justification for every nasty thing they do! ‘Anyway it’s better than your Pushkin’s poetry,’ he said, ‘for I’ve managed to advocate enlightenment even in that.’ I understand what he means about Pushkin, I quite see that, if he really was a man of talent and only wrote about women’s feet. But wasn’t Rakitin stuck up about his doggerel! The vanity of these fellows! ‘On the convalescence of the swollen foot of the object of my affections’—he thought of that for a title. He’s a waggish fellow.
— У меня они есть, вот, я прочту. Ты не знаешь, я тебе не рассказывал, тут целая история. Шельма! Три недели назад меня дразнить вздумал: «Ты вот, говорит, влопался как дурак из-за трех тысяч, а я полтораста их тяпну, на вдовице одной женюсь и каменный дом в Петербурге куплю». И рассказал мне, что строит куры Хохлаковой, а та и смолоду умна не была, а в сорок-то лет и совсем ума решилась. «Да чувствительна, говорит, уж очень, вот я ее на том и добью. Женюсь, в Петербург ее отвезу, а там газету издавать начну». И такая у него скверная сладострастная слюна на губах,— не на Хохлакову слюна, а на полтораста эти тысяч. И уверил меня, уверил; всё ко мне ходит, каждый день: поддается, говорит. Радостью сиял. А тут вдруг его и выгнали: Перхотин Петр Ильич взял верх, молодец! То есть так бы и расцеловал эту дурищу за то, что его прогнала! Вот он как ходил-то ко мне, тогда и сочинил эти стишонки. «В первый раз, говорит, руки мараю, стихи пишу, для обольщения значит, для полезного дела. Забрав капитал у дурищи, гражданскую пользу потом принести могу». У них ведь всякой мерзости гражданское оправдание есть! «А все-таки, говорит, лучше твоего Пушкина написал, потому что и в шутовской стишок сумел гражданскую скорбь всучить». Это что про Пушкина-то — я понимаю.
A captivating little foot, Though swollen and red and tender! The doctors come and plasters put, But still they cannot mend her.
Что же, если в самом деле способный был человек, а только ножки описывал!
Yet, ’tis not for her foot I dread— A theme for Pushkin’s muse more fit— It’s not her foot, it is her head: I tremble for her loss of wit!
Да ведь гордился-то стишонками как! Самолюбие-то у них, самолюбие!
For as her foot swells, strange to say, Her intellect is on the wane— Oh, for some remedy I pray That may restore both foot and brain!
«На выздоровление больной ножки моего предмета» — это он такое заглавие придумал — резвый человек!
He is a pig, a regular pig, but he’s very arch, the rascal! And he really has put in a progressive idea. And wasn’t he angry when she kicked him out! He was gnashing his teeth!”
Свинья, чистая свинья, а игриво у мерзавца вышло! И действительно «гражданскую»-то всучил. А как рассердился, когда его выгнали. Скрежетал!
“He’s taken his revenge already,” said Alyosha. “He’s written a paragraph about Madame Hohlakov.”
— Он уже отмстил,— сказал Алеша.— Он про Хохлакову корреспонденцию написал.
And Alyosha told him briefly about the paragraph in Gossip.
И Алеша рассказал ему наскоро о корреспонденции в газете «Слухи».
“That’s his doing, that’s his doing!” Mitya assented, frowning. “That’s him! These paragraphs ... I know ... the insulting things that have been written about Grushenka, for instance.... And about Katya, too.... H’m!”
— Это он, он! — подтвердил Митя нахмурившись,— это он! Эти корреспонденции... я ведь знаю... то есть сколько низостей было уже написано, про Грушу, например!.. И про ту тоже, про Катю... Гм!
He walked across the room with a harassed air.
Он озабоченно прошелся по комнате.
“Brother, I cannot stay long,” Alyosha said, after a pause. “To-morrow will be a great and awful day for you, the judgment of God will be accomplished ... I am amazed at you, you walk about here, talking of I don’t know what ...”
— Брат, мне нельзя долго оставаться,— сказал, помолчав, Алеша.— Завтра ужасный, великий день для тебя: божий суд над тобой совершится... и вот я удивляюсь, ходишь ты и вместо дела говоришь бог знает о чем.
“No, don’t be amazed at me,” Mitya broke in warmly. “Am I to talk of that stinking dog? Of the murderer? We’ve talked enough of him. I don’t want to say more of the stinking son of Stinking Lizaveta! God will kill him, you will see. Hush!”
— Нет, не удивляйся,— горячо перебил Митя.— Что же мне о смердящем этом псе говорить, что ли? Об убийце? Довольно мы с тобой об этом переговорили. Не хочу больше о смердящем, сыне Смердящей! Его бог убьет, вот увидишь, молчи!
He went up to Alyosha excitedly and kissed him. His eyes glowed.
Он в волнении подошел к Алеше и вдруг поцеловал его. Глаза его загорелись.
“Rakitin wouldn’t understand it,” he began in a sort of exaltation; “but you, you’ll understand it all. That’s why I was thirsting for you. You see, there’s so much I’ve been wanting to tell you for ever so long, here, within these peeling walls, but I haven’t said a word about what matters most; the moment never seems to have come. Now I can wait no longer. I must pour out my heart to you. Brother, these last two months I’ve found in myself a new man. A new man has risen up in me. He was hidden in me, but would never have come to the surface, if it hadn’t been for this blow from heaven. I am afraid! And what do I care if I spend twenty years in the mines, breaking ore with a hammer? I am not a bit afraid of that—it’s something else I am afraid of now: that that new man may leave me. Even there, in the mines, under-ground, I may find a human heart in another convict and murderer by my side, and I may make friends with him, for even there one may live and love and suffer. One may thaw and revive a frozen heart in that convict, one may wait upon him for years, and at last bring up from the dark depths a lofty soul, a feeling, suffering creature; one may bring forth an angel, create a hero! There are so many of them, hundreds of them, and we are all to blame for them. Why was it I dreamed of that ‘babe’ at such a moment? ‘Why is the babe so poor?’ That was a sign to me at that moment. It’s for the babe I’m going. Because we are all responsible for all. For all the ‘babes,’ for there are big children as well as little children. All are ‘babes.’ I go for all, because some one must go for all. I didn’t kill father, but I’ve got to go. I accept it. It’s all come to me here, here, within these peeling walls. There are numbers of them there, hundreds of them underground, with hammers in their hands. Oh, yes, we shall be in chains and there will be no freedom, but then, in our great sorrow, we shall rise again to joy, without which man cannot live nor God exist, for God gives joy: it’s His privilege—a grand one. Ah, man should be dissolved in prayer! What should I be underground there without God? Rakitin’s laughing! If they drive God from the earth, we shall shelter Him underground. One cannot exist in prison without God; it’s even more impossible than out of prison. And then we men underground will sing from the bowels of the earth a glorious hymn to God, with Whom is joy. Hail to God and His joy! I love Him!”
— Ракитин этого не поймет,— начал он весь как бы в каком-то восторге,— а ты, ты всё поймешь. Оттого и жаждал тебя. Видишь, я давно хотел тебе многое здесь, в этих облезлых стенах выразить, но молчал о главнейшем: время как будто всё еще не приходило. Дождался теперь последнего срока, чтобы тебе душу вылить. Брат, я в себе в эти два последние месяца нового человека ощутил, воскрес во мне новый человек! Был заключен во мне, но никогда бы не явился, если бы не этот гром. Страшно! И что мне в том, что в рудниках буду двадцать лет молотком руду выколачивать, не боюсь я этого вовсе, а другое мне страшно теперь: чтобы не отошел от меня воскресший человек! Можно найти и там, в рудниках, под землею, рядом с собой, в таком же каторжном и убийце человеческое сердце и сойтись с ним, потому что и там можно жить, и любить, и страдать! Можно возродить и воскресить в этом каторжном человеке замершее сердце, можно ухаживать за ним годы и выбить наконец из вертепа на свет уже душу высокую, страдальческое сознание, возродить ангела, воскресить героя! А их ведь много, их сотни, и все мы за них виноваты! Зачем мне тогда приснилось «дитё» в такую минуту? «Отчего бедно дитё?» Это пророчество мне было в ту минуту! За «дитё» и пойду. Потому что все за всех виноваты. За всех «дитё», потому что есть малые дети и большие дети. Все — «дитё». За всех и пойду, потому что надобно же кому-нибудь и за всех пойти. Я не убил отца, но мне надо пойти. Принимаю! Мне это здесь всё пришло... вот в этих облезлых стенах. А их ведь много, их там сотни, подземных-то, с молотками в руках. О да, мы будем в цепях, и не будет воли, но тогда, в великом горе нашем, мы вновь воскреснем в радость, без которой человеку жить невозможно, а богу быть, ибо бог дает радость, это его привилегия, великая... Господи, истай человек в молитве! Как я буду там под землей без бога? Врет Ракитин: если бога с земли изгонят, мы под землей его сретим! Каторжному без бога быть невозможно, невозможнее даже, чем некаторжному! И тогда мы, подземные человеки, запоем из недр земли трагический гимн богу, у которого радость! Да здравствует бог и его радость! Люблю его!
Mitya was almost gasping for breath as he uttered his wild speech. He turned pale, his lips quivered, and tears rolled down his cheeks.
Митя, произнося свою дикую речь, почти задыхался. Он побледнел, губы его вздрагивали, из глаз катились слезы.
“Yes, life is full, there is life even underground,” he began again. “You wouldn’t believe, Alexey, how I want to live now, what a thirst for existence and consciousness has sprung up in me within these peeling walls. Rakitin doesn’t understand that; all he cares about is building a house and letting flats. But I’ve been longing for you. And what is suffering? I am not afraid of it, even if it were beyond reckoning. I am not afraid of it now. I was afraid of it before. Do you know, perhaps I won’t answer at the trial at all.... And I seem to have such strength in me now, that I think I could stand anything, any suffering, only to be able to say and to repeat to myself every moment, ‘I exist.’ In thousands of agonies—I exist. I’m tormented on the rack—but I exist! Though I sit alone on a pillar—I exist! I see the sun, and if I don’t see the sun, I know it’s there. And there’s a whole life in that, in knowing that the sun is there. Alyosha, my angel, all these philosophies are the death of me. Damn them! Brother Ivan—”
— Нет, жизнь полна, жизнь есть и под землею! — начал он опять.— Ты не поверишь, Алексей, как я теперь жить хочу, какая жажда существовать и сознавать именно в этих облезлых стенах во мне зародилась! Ракитин этого не понимает, ему бы только дом выстроить да жильцов пустить, но я ждал тебя. Да и что такое страдание? Не боюсь его, хотя бы оно было бесчисленно. Теперь не боюсь, прежде боялся. Знаешь, я, может быть, не буду и отвечать на суде... И, кажется, столько во мне этой силы теперь, что я всё поборю, все страдания, только чтобы сказать и говорить себе поминутно: я есмь! В тысяче мук — я есмь, в пытке корчусь — но есмь! В столпе сижу, но и я существую, солнце вижу, а не вижу солнца, то знаю, что оно есть. А знать, что есть солнце,— это уже вся жизнь. Алеша, херувим ты мой, меня убивают разные философии, черт их дери! Брат Иван...
“What of brother Ivan?” interrupted Alyosha, but Mitya did not hear.
— Что брат Иван? — перебил было Алеша, но Митя не расслышал.
“You see, I never had any of these doubts before, but it was all hidden away in me. It was perhaps just because ideas I did not understand were surging up in me, that I used to drink and fight and rage. It was to stifle them in myself, to still them, to smother them. Ivan is not Rakitin, there is an idea in him. Ivan is a sphinx and is silent; he is always silent. It’s God that’s worrying me. That’s the only thing that’s worrying me. What if He doesn’t exist? What if Rakitin’s right—that it’s an idea made up by men? Then if He doesn’t exist, man is the chief of the earth, of the universe. Magnificent! Only how is he going to be good without God? That’s the question. I always come back to that. For whom is man going to love then? To whom will he be thankful? To whom will he sing the hymn? Rakitin laughs. Rakitin says that one can love humanity without God. Well, only a sniveling idiot can maintain that. I can’t understand it. Life’s easy for Rakitin. ‘You’d better think about the extension of civic rights, or even of keeping down the price of meat. You will show your love for humanity more simply and directly by that, than by philosophy.’ I answered him, ‘Well, but you, without a God, are more likely to raise the price of meat, if it suits you, and make a rouble on every copeck.’ He lost his temper. But after all, what is goodness? Answer me that, Alexey. Goodness is one thing with me and another with a Chinaman, so it’s a relative thing. Or isn’t it? Is it not relative? A treacherous question! You won’t laugh if I tell you it’s kept me awake two nights. I only wonder now how people can live and think nothing about it. Vanity! Ivan has no God. He has an idea. It’s beyond me. But he is silent. I believe he is a free-mason. I asked him, but he is silent. I wanted to drink from the springs of his soul—he was silent. But once he did drop a word.”
— Видишь, я прежде этих всех сомнений никаких не имел, но всё во мне это таилось. Именно, может, оттого, что идеи бушевали во мне неизвестные, я и пьянствовал, и дрался, и бесился. Чтоб утолить в себе их, дрался, чтоб их усмирить, сдавить. Брат Иван не Ракитин, он таит идею. Брат Иван сфинкс и молчит, всё молчит. А меня бог мучит. Одно только это и мучит. А что, как его нет? Что, если прав Ракитин, что это идея искусственная в человечестве? Тогда, если его нет, то человек шеф земли, мироздания. Великолепно! Только как он будет добродетелен без богато? Вопрос! Я всё про это. Ибо кого же он будет тогда любить, человек-то? Кому благодарен-то будет, кому гимн-то воспоет? Ракитин смеется. Ракитин говорит, что можно любить человечество и без бога. Ну это сморчок сопливый может только так утверждать, а я понять не могу. Легко жить Ракитину: « Ты,— говорит он мне сегодня,— о расширении гражданских прав человека хлопочи лучше али хоть о том, чтобы цена на говядину не возвысилась; этим проще и ближе человечеству любовь окажешь, чем философиями». Я ему на это и отмочил: «А ты, говорю, без богато, сам еще на говядину цену набьешь, коль под руку попадет, и наколотишь рубль на копейку». Рассердился. Ибо что такое добродетель? — отвечай ты мне, Алексей. У меня одна добродетель, а у китайца другая — вещь, значит, относительная. Или нет? Или не относительная? Вопрос коварный! Ты не засмеешься, если скажу, что я две ночи не спал от этого. Я удивляюсь теперь только тому, как люди там живут и об этом ничего не думают. Суета! У Ивана бога нет. У него идея. Не в моих размерах. Но он молчит. Я думаю, он масон. Я его спрашивал — молчит. В роднике у него хотел водицы испить — молчит. Один только раз одно словечко сказал.
“What did he say?” Alyosha took it up quickly.
— Что сказал? — поспешно поднял Алеша.
“I said to him, ‘Then everything is lawful, if it is so?’ He frowned. ‘Fyodor Pavlovitch, our papa,’ he said, ‘was a pig, but his ideas were right enough.’ That was what he dropped. That was all he said. That was going one better than Rakitin.”
— Я ему говорю: стало быть, всё позволено, коли так? Он нахмурился: «Федор Павлович, говорит, папенька наш, был поросенок, но мыслил он правильно». Вот ведь что отмочил. Только всего и сказал. Это уже почище Ракитина.
“Yes,” Alyosha assented bitterly. “When was he with you?”
— Да,— горько подтвердил Алеша.— Когда он у тебя был?
“Of that later; now I must speak of something else. I have said nothing about Ivan to you before. I put it off to the last. When my business here is over and the verdict has been given, then I’ll tell you something. I’ll tell you everything. We’ve something tremendous on hand.... And you shall be my judge in it. But don’t begin about that now; be silent. You talk of to-morrow, of the trial; but, would you believe it, I know nothing about it.”
— Об этом после, теперь другое. Я об Иване не говорил тебе до сих пор почти ничего. Откладывал до конца. Когда эта штука моя здесь кончится и скажут приговор, тогда тебе кое-что расскажу, всё расскажу. Страшное тут дело одно... А ты будешь мне судья в этом деле. А теперь и не начинай об этом, теперь молчок. Вот ты говоришь об завтрашнем, о суде, а веришь ли, я ничего не знаю.
“Have you talked to the counsel?”
— Ты с этим адвокатом говорил?
“What’s the use of the counsel? I told him all about it. He’s a soft, city-bred rogue—a Bernard! But he doesn’t believe me—not a bit of it. Only imagine, he believes I did it. I see it. ‘In that case,’ I asked him, ‘why have you come to defend me?’ Hang them all! They’ve got a doctor down, too, want to prove I’m mad. I won’t have that! Katerina Ivanovna wants to do her ‘duty’ to the end, whatever the strain!” Mitya smiled bitterly. “The cat! Hard-hearted creature! She knows that I said of her at Mokroe that she was a woman of ‘great wrath.’ They repeated it. Yes, the facts against me have grown numerous as the sands of the sea. Grigory sticks to his point. Grigory’s honest, but a fool. Many people are honest because they are fools: that’s Rakitin’s idea. Grigory’s my enemy. And there are some people who are better as foes than friends. I mean Katerina Ivanovna. I am afraid, oh, I am afraid she will tell how she bowed to the ground after that four thousand. She’ll pay it back to the last farthing. I don’t want her sacrifice; they’ll put me to shame at the trial. I wonder how I can stand it. Go to her, Alyosha, ask her not to speak of that in the court, can’t you? But damn it all, it doesn’t matter! I shall get through somehow. I don’t pity her. It’s her own doing. She deserves what she gets. I shall have my own story to tell, Alexey.” He smiled bitterly again. “Only ... only Grusha, Grusha! Good Lord! Why should she have such suffering to bear?” he exclaimed suddenly, with tears. “Grusha’s killing me; the thought of her’s killing me, killing me. She was with me just now....”
— Что адвокат! Я ему про всё говорил. Мягкая шельма, столичная. Бернар! Только не верит мне ни на сломанный грош. Верит, что я убил, вообрази себе,— уж я вижу. «Зачем же, спрашиваю, в таком случае вы меня защищать приехали?» Наплевать на них. Тоже доктора выписали, сумасшедшим хотят меня показать. Не позволю! Катерина Ивановна «свой долг» до конца исполнить хочет. С натуги! — Митя горько усмехнулся.— Кошка! Жестокое сердце! А ведь она знает, что я про нее сказал тогда в Мокром, что она «великого гнева» женщина! Передали. Да, показания умножились, как песок морской! Григорий стоит на своем. Григорий честен, но дурак. Много людей честных благодаря тому, что дураки. Это — мысль Ракитина. Григорий мне враг. Иного выгоднее иметь в числе врагов, чем друзей. Говорю это про Катерину Ивановну. Боюсь, ох боюсь, что она на суде расскажет про земной поклон после четырех-то тысяч пятисот! До конца отплатит, последний кодрант. Не хочу ее жертвы! Устыдят они меня на суде! Как-то вытерплю. Сходи к ней, Алеша, попроси ее, чтобы не говорила этого на суде. Аль нельзя? Да черт, всё равно, вытерплю! А ее не жаль. Сама желает. Поделом вору мука. Я, Алексей, свою речь скажу.— Он опять горько усмехнулся.— Только... только Груша-то, Груша-то, господи! Она-то за что такую муку на себя теперь примет! — воскликнул он вдруг со слезами.— Убивает меня Груша, мысль о ней убивает меня, убивает! Она давеча была у меня... — Она мне рассказывала.
“She told me she was very much grieved by you to-day.”
Она очень была сегодня тобою огорчена.
“I know. Confound my temper! It was jealousy. I was sorry, I kissed her as she was going. I didn’t ask her forgiveness.”
— Знаю. Черт меня дери за характер. Приревновал! Отпуская раскаялся, целовал ее. Прощенья не попросил.
“Why didn’t you?” exclaimed Alyosha.
— Почему не попросил? — воскликнул Алеша.
Suddenly Mitya laughed almost mirthfully.
Митя вдруг почти весело рассмеялся.
“God preserve you, my dear boy, from ever asking forgiveness for a fault from a woman you love. From one you love especially, however greatly you may have been in fault. For a woman—devil only knows what to make of a woman! I know something about them, anyway. But try acknowledging you are in fault to a woman. Say, ‘I am sorry, forgive me,’ and a shower of reproaches will follow! Nothing will make her forgive you simply and directly, she’ll humble you to the dust, bring forward things that have never happened, recall everything, forget nothing, add something of her own, and only then forgive you. And even the best, the best of them do it. She’ll scrape up all the scrapings and load them on your head. They are ready to flay you alive, I tell you, every one of them, all these angels without whom we cannot live! I tell you plainly and openly, dear boy, every decent man ought to be under some woman’s thumb. That’s my conviction—not conviction, but feeling. A man ought to be magnanimous, and it’s no disgrace to a man! No disgrace to a hero, not even a Cæsar! But don’t ever beg her pardon all the same for anything. Remember that rule given you by your brother Mitya, who’s come to ruin through women. No, I’d better make it up to Grusha somehow, without begging pardon. I worship her, Alexey, worship her. Only she doesn’t see it. No, she still thinks I don’t love her enough. And she tortures me, tortures me with her love. The past was nothing! In the past it was only those infernal curves of hers that tortured me, but now I’ve taken all her soul into my soul and through her I’ve become a man myself. Will they marry us? If they don’t, I shall die of jealousy. I imagine something every day.... What did she say to you about me?”
— Боже тебя сохрани, милого мальчика, когда-нибудь у любимой женщины за вину свою прощения просить! У любимой особенно, особенно, как бы ни был ты пред ней виноват! Потому женщина — это, брат, черт знает что такое, уж в них-то я по крайней мере знаю толк! Ну попробуй пред ней сознаться в вине, «виноват, дескать, прости, извини»: тут-то и пойдет град попреков! Ни за что не простит прямо и просто, а унизит тебя до тряпки, вычитает, чего даже не было, всё возьмет, ничего не забудет, своего прибавит, и тогда уж только простит. И это еще лучшая, лучшая из них! Последние поскребки выскребет и всё тебе на голову сложит — такая, я тебе скажу, живодерность в них сидит, во всех до единой, в этих ангелах-то, без которых жить-то нам невозможно! Видишь, голубчик, я откровенно и просто скажу: всякий порядочный человек должен быть под башмаком хоть у какой-нибудь женщины. Таково мое убеждение; не убеждение, а чувство. Мужчина должен быть великодушен, и мужчину это не замарает. Героя даже на замарает, Цезаря не замарает! Ну, а прощения все-таки не проси, никогда и ни за что. Помни правило: преподал тебе его брат твой Митя, от женщин погибший. Нет, уж я лучше без прощения Груше чем-нибудь заслужу. Благоговею я пред ней, Алексей, благоговею! Не видит только она этого, нет, всё ей мало любви. И томит она меня, любовью томит. Что прежде! Прежде меня только изгибы инфернальные томили, а теперь я всю ее душу в свою душу принял и через нее сам человеком стал! Повенчают ли нас? А без того я умру от ревности. Так и снится что-нибудь каждый день... Что она тебе обо мне говорила?
Alyosha repeated all Grushenka had said to him that day. Mitya listened, made him repeat things, and seemed pleased.
Алеша повторил все давешние речи Грушеньки. Митя выслушал подробно, многое переспросил и остался доволен.
“Then she is not angry at my being jealous?” he exclaimed. “She is a regular woman! ‘I’ve a fierce heart myself!’ Ah, I love such fierce hearts, though I can’t bear any one’s being jealous of me. I can’t endure it. We shall fight. But I shall love her, I shall love her infinitely. Will they marry us? Do they let convicts marry? That’s the question. And without her I can’t exist....”
— Так не сердится, что ревную,— воскликнул он.— Прямо женщина! «У меня у самой жестокое сердце». Ух, люблю таких, жестоких-то, хотя и не терплю, когда меня ревнуют, не терплю! Драться будем. Но любить,— любить ее буду бесконечно. Повенчают ли нас? Каторжных разве венчают? Вопрос. А без нее я жить не могу...
Mitya walked frowning across the room. It was almost dark. He suddenly seemed terribly worried.
Митя нахмуренно прошелся по комнате. В комнате становилось почти темно. Он вдруг стал страшно озабочен.
“So there’s a secret, she says, a secret? We have got up a plot against her, and Katya is mixed up in it, she thinks. No, my good Grushenka, that’s not it. You are very wide of the mark, in your foolish feminine way. Alyosha, darling, well, here goes! I’ll tell you our secret!”
— Так секрет, говорит, секрет? У меня, дескать, втроем против нее заговор, и «Катька», дескать, замешана? Нет, брат Грушенька, это не то. Ты тут маху дала, своего глупенького женского маху! Алеша, голубчик, эх, куда ни шло! Открою я тебе наш секрет!
He looked round, went close up quickly to Alyosha, who was standing before him, and whispered to him with an air of mystery, though in reality no one could hear them: the old warder was dozing in the corner, and not a word could reach the ears of the soldiers on guard.
Он оглянулся во все стороны, быстро вплоть подошел к стоявшему пред ним Алеше и зашептал ему с таинственным видом, хотя по-настоящему их никто не мог слышать: старик сторож дремал в углу на лавке, а до караульных солдат ни слова не долетало.
“I will tell you all our secret,” Mitya whispered hurriedly. “I meant to tell you later, for how could I decide on anything without you? You are everything to me. Though I say that Ivan is superior to us, you are my angel. It’s your decision will decide it. Perhaps it’s you that is superior and not Ivan. You see, it’s a question of conscience, question of the higher conscience—the secret is so important that I can’t settle it myself, and I’ve put it off till I could speak to you. But anyway it’s too early to decide now, for we must wait for the verdict. As soon as the verdict is given, you shall decide my fate. Don’t decide it now. I’ll tell you now. You listen, but don’t decide. Stand and keep quiet. I won’t tell you everything. I’ll only tell you the idea, without details, and you keep quiet. Not a question, not a movement. You agree? But, goodness, what shall I do with your eyes? I’m afraid your eyes will tell me your decision, even if you don’t speak. Oo! I’m afraid! Alyosha, listen! Ivan suggests my escaping. I won’t tell you the details: it’s all been thought out: it can all be arranged. Hush, don’t decide. I should go to America with Grusha. You know I can’t live without Grusha! What if they won’t let her follow me to Siberia? Do they let convicts get married? Ivan thinks not. And without Grusha what should I do there underground with a hammer? I should only smash my skull with the hammer! But, on the other hand, my conscience? I should have run away from suffering. A sign has come, I reject the sign. I have a way of salvation and I turn my back on it. Ivan says that in America, ‘with the good-will,’ I can be of more use than underground. But what becomes of our hymn from underground? What’s America? America is vanity again! And there’s a lot of swindling in America, too, I expect. I should have run away from crucifixion! I tell you, you know, Alexey, because you are the only person who can understand this. There’s no one else. It’s folly, madness to others, all I’ve told you of the hymn. They’ll say I’m out of my mind or a fool. I am not out of my mind and I am not a fool. Ivan understands about the hymn, too. He understands, only he doesn’t answer—he doesn’t speak. He doesn’t believe in the hymn. Don’t speak, don’t speak. I see how you look! You have already decided. Don’t decide, spare me! I can’t live without Grusha. Wait till after the trial!”
— Я тебе всю нашу тайну открою! — зашептал спеша Митя.— Хотел потом открыть, потому что без тебя разве могу на что решиться? Ты у меня всё. Я хоть и говорю, что Иван над нами высший, но ты у меня херувим. Только твое решение решит. Может, ты-то и есть высший человек, а не Иван. Видишь, тут дело совести, дело высшей совести — тайна столь важная, что я справиться сам не смогу и всё отложил до тебя. А все-таки теперь рано решать, потому надо ждать приговора: приговор выйдет, тогда ты и решишь судьбу. Теперь не решай; я тебе сейчас скажу, ты услышишь, но не решай. Стой и молчи. Я тебе не всё открою. Я тебе только идею скажу, без подробностей, а ты молчи. Ни вопроса, ни движения, согласен? А впрочем, господи, куда я дену глаза твои? Боюсь, глаза твои скажут решение, хотя бы ты и молчал. Ух, боюсь! Алеша, слушай: брат Иван мне предлагает бежать. Подробностей не говорю: всё предупреждено, всё может устроиться. Молчи, не решай. В Америку с Грушей. Ведь я без Груши жить не могу! Ну как ее ко мне там не пустят? Каторжных разве венчают? Брат Иван говорит, что нет. А без Груши что я там под землей с молотком-то? Я себе только голову раздроблю этим молотком! А с другой стороны, совесть-то? От страдания ведь убежал! Было указание — отверг указание, был путь очищения — поворотил налево кругом. Иван говорит, что в Америке «при добрых наклонностях» можно больше пользы принести, чем под землей. Ну, а гимн-то наш подземный где состоится? Америка что, Америка опять суета! Да и мошенничества тоже, я думаю, много в Америке-то. От распятья убежал! Потому ведь говорю тебе, Алексей, что ты один понять это можешь, а больше никто, для других это глупости, бред, вот всё то, что я тебе про гимн говорил. Скажут, с ума сошел аль дурак. А я не сошел с ума, да и не дурак. Понимает про гимн и Иван, ух понимает, только на это не отвечает, молчит. Гимну не верит. Не говори, не говори: я ведь вижу, как ты смотришь: ты уж решил! Не решай, пощади меня, я без Груши жить не могу, подожди суда!
Mitya ended beside himself. He held Alyosha with both hands on his shoulders, and his yearning, feverish eyes were fixed on his brother’s.
Митя кончил как исступленный. Он держал Алешу обеими руками за плечи и так и впился в его глаза своим жаждущим, воспаленным взглядом.
“They don’t let convicts marry, do they?” he repeated for the third time in a supplicating voice.
— Каторжных разве венчают? — повторил он в третий раз, молящим голосом.
Alyosha listened with extreme surprise and was deeply moved.
Алеша слушал с чрезвычайным удивлением и глубоко был потрясен.
“Tell me one thing,” he said. “Is Ivan very keen on it, and whose idea was it?”
— Скажи мне одно,— проговорил он,— Иван очень настаивает, и кто это выдумал первый?
“His, his, and he is very keen on it. He didn’t come to see me at first, then he suddenly came a week ago and he began about it straight away. He is awfully keen on it. He doesn’t ask me, but orders me to escape. He doesn’t doubt of my obeying him, though I showed him all my heart as I have to you, and told him about the hymn, too. He told me he’d arrange it; he’s found out about everything. But of that later. He’s simply set on it. It’s all a matter of money: he’ll pay ten thousand for escape and give me twenty thousand for America. And he says we can arrange a magnificent escape for ten thousand.”
— Он, он выдумал, он настаивает! Он ко мне всё не ходил и вдруг пришел неделю назад и прямо с этого начал. Страшно настаивает. Не просит, а велит. В послушании не сомневается, хотя я ему всё мое сердце, как тебе, вывернул и про гимн говорил. Он мне рассказал, как и устроит, все сведения собрал, но это потом. До истерики хочет. Главное деньги: десять тысяч, говорит, тебе на побег, а двадцать тысяч на Америку, а на десять тысяч, говорит, мы великолепный побег устроим.
“And he told you on no account to tell me?” Alyosha asked again.
.— И мне отнюдь не велел передавать? — переспросил снова Алеша.
“To tell no one, and especially not you; on no account to tell you. He is afraid, no doubt, that you’ll stand before me as my conscience. Don’t tell him I told you. Don’t tell him, for anything.”
— Отнюдь, никому, а главное, тебе: тебе ни за что! Боится, верно, что ты как совесть предо мной станешь. Не говори ему, что я тебе передал. Ух, не говори!
“You are right,” Alyosha pronounced; “it’s impossible to decide anything before the trial is over. After the trial you’ll decide of yourself. Then you’ll find that new man in yourself and he will decide.”
— Ты прав,— решил Алеша,— решить невозможно раньше приговора суда. После суда сам и решишь; тогда сам в себе нового человека найдешь, он и решит. — Нового человека аль Бернара, тот и решит по-бер-наровски!
“A new man, or a Bernard who’ll decide à la Bernard, for I believe I’m a contemptible Bernard myself,” said Mitya, with a bitter grin.
Потому, кажется, я и сам Бернар презренный! — горько осклабился Митя.
“But, brother, have you no hope then of being acquitted?”
— Но неужели, неужели, брат, ты так уж совсем не надеешься оправдаться?
Mitya shrugged his shoulders nervously and shook his head. “Alyosha, darling, it’s time you were going,” he said, with a sudden haste. “There’s the superintendent shouting in the yard. He’ll be here directly. We are late; it’s irregular. Embrace me quickly. Kiss me! Sign me with the cross, darling, for the cross I have to bear to-morrow.”
Митя судорожно вскинул вверх плечами и отрицательно покачал головой. — Алеша, голубчик, тебе пора! — вдруг заспешил он.— Смотритель закричал на дворе, сейчас сюда будет. Нам поздно, беспорядок. Обними меня поскорей, поцелуй, перекрести меня, голубчик, перекрести на завтрашний крест...
They embraced and kissed.
Они обнялись и поцеловались.
“Ivan,” said Mitya suddenly, “suggests my escaping; but, of course, he believes I did it.”
— А Иван-то,— проговорил вдруг Митя,— бежать-то предложил, а сам ведь верит, что я убил!
A mournful smile came on to his lips.
Грустная усмешка выдавилась на его губах.
“Have you asked him whether he believes it?” asked Alyosha.
— Ты спрашивал его: верит он или нет? — спросил Алеша.
“No, I haven’t. I wanted to, but I couldn’t. I hadn’t the courage. But I saw it from his eyes. Well, good-by!”
— Нет, не спрашивал. Хотел спросить, да не смог, силы не хватило. Да всё равно, я ведь по глазам вижу. Ну, прощай!
Once more they kissed hurriedly, and Alyosha was just going out, when Mitya suddenly called him back.
Еще раз поцеловались наскоро, и Алеша уже было вышел, как вдруг Митя кликнул его опять:
“Stand facing me! That’s right!” And again he seized Alyosha, putting both hands on his shoulders. His face became suddenly quite pale, so that it was dreadfully apparent, even through the gathering darkness. His lips twitched, his eyes fastened upon Alyosha.
— Становись предо мной, вот так. И он опять крепко схватил Алешу обеими руками за плечи. Лицо его стало вдруг совсем бледно, так что почти в темноте это было страшно заметно. Губы перекосились, взгляд впился в Алешу.
“Alyosha, tell me the whole truth, as you would before God. Do you believe I did it? Do you, do you in yourself, believe it? The whole truth, don’t lie!” he cried desperately.
— Алеша, говори мне полную правду, как пред господом богом: веришь ты, что я убил, или не веришь? Ты-то, сам-то ты, веришь или нет? Полную правду, не лги! — крикнул он ему исступленно.
Everything seemed heaving before Alyosha, and he felt something like a stab at his heart. “Hush! What do you mean?” he faltered helplessly.
Алешу как бы всего покачнуло, а в сердце его, он слышал это, как бы прошло что-то острое. — Полно, что ты...— пролепетал было он как потерянный.
“The whole truth, the whole, don’t lie!” repeated Mitya.
— Всю правду, всю, не лги! — повторил Митя.
“I’ve never for one instant believed that you were the murderer!” broke in a shaking voice from Alyosha’s breast, and he raised his right hand in the air, as though calling God to witness his words.
— Ни единой минуты не верил, что ты убийца,— вдруг вырвалось дрожащим голосом из груди Алеши, и он поднял правую руку вверх, как бы призывая бога в свидетели своих слов.
Mitya’s whole face was lighted up with bliss.
Блаженство озарило мгновенно всё лицо Мити.
“Thank you!” he articulated slowly, as though letting a sigh escape him after fainting. “Now you have given me new life. Would you believe it, till this moment I’ve been afraid to ask you, you, even you. Well, go! You’ve given me strength for to-morrow. God bless you! Come, go along! Love Ivan!” was Mitya’s last word.
— Спасибо тебе! — выговорил он протяжно, точно испуская вздох после обморока.— Теперь ты меня возродил... Веришь ли: до сих пор боялся спросить тебя, это тебя-то, тебя! Ну иди, иди! Укрепил ты меня на завтра, благослови тебя бог! Ну, ступай, люби Ивана! — вырвалось последним словом у Мити.
Alyosha went out in tears. Such distrustfulness in Mitya, such lack of confidence even to him, to Alyosha—all this suddenly opened before Alyosha an unsuspected depth of hopeless grief and despair in the soul of his unhappy brother. Intense, infinite compassion overwhelmed him instantly. There was a poignant ache in his torn heart. “Love Ivan!”—he suddenly recalled Mitya’s words. And he was going to Ivan. He badly wanted to see Ivan all day. He was as much worried about Ivan as about Mitya, and more than ever now.
Алеша вышел весь в слезах. Такая степень мнительности Мити, такая степень недоверия его даже к нему, к Алеше,— всё это вдруг раскрыло пред Алешей такую бездну безвыходного горя и отчаяния в душе его несчастного брата, какой он и не подозревал прежде. Глубокое, бесконечное сострадание вдруг охватило и измучило его мгновенно. Пронзенное сердце его страшно болело. «Люби Ивана!» — вспомнились ему вдруг сейчашние слова Мити. Да он и шел к Ивану Ему еще утром страшно надо было видеть Ивана. Не менее, как Митя, его мучил Иван, а теперь, после свидания с братом, более чем когда-нибудь.