On the way to Ivan he had to pass the house where Katerina Ivanovna was living. There was light in the windows. He suddenly stopped and resolved to go in. He had not seen Katerina Ivanovna for more than a week. But now it struck him that Ivan might be with her, especially on the eve of the terrible day. Ringing, and mounting the staircase, which was dimly lighted by a Chinese lantern, he saw a man coming down, and as they met, he recognized him as his brother. So he was just coming from Katerina Ivanovna.
По дороге к Ивану пришлось ему проходить мимо дома, в котором квартировала Катерина Ивановна. В окнах был свет. Он вдруг остановился и решил войти. Катерину Ивановну он не видал уже более недели. Но ему теперь пришло на ум, что Иван может быть сейчас у ней, особенно на кануне такого дня. Позвонив и войдя на лестницу тускло освещенную китайским фонарем, он увидал спускавшегося сверху человека, в котором, поравнявшись, узнал брата. Тот, стало быть, выходил уже от Катерины Ивановны.
“Ah, it’s only you,” said Ivan dryly. “Well, good-by! You are going to her?”
— Ах, это только ты,— сказал сухо Иван Федорович.— Ну, прощай. Ты к ней?
“I don’t advise you to; she’s upset and you’ll upset her more.”
— Не советую, она «в волнении», и ты еще пуще ее расстроишь.
A door was instantly flung open above, and a voice cried suddenly: “No, no! Alexey Fyodorovitch, have you come from him?”
— Нет, нет! — прокричал вдруг голос сверху из отворившейся мигом двери.— Алексей Федорович, вы от него?
“Yes, I have been with him.”
— Да, я был у него.
“Has he sent me any message? Come up, Alyosha, and you, Ivan Fyodorovitch, you must come back, you must. Do you hear?”
— Мне что-нибудь прислал сказать? Войдите, Алеша, и вы, Иван Федорович, непременно, непременно воротитесь. Слы-ши-те!
There was such a peremptory note in Katya’s voice that Ivan, after a moment’s hesitation, made up his mind to go back with Alyosha.
В голосе Кати зазвучала такая повелительная нотка, что Иван Федорович, помедлив одно мгновение, решился, однако же, подняться опять вместе с Алешей.
“She was listening,” he murmured angrily to himself, but Alyosha heard it.
— Подслушивала! — раздражительно прошептал он про себя, но Алеша расслышал.
“Excuse my keeping my greatcoat on,” said Ivan, going into the drawing-room. “I won’t sit down. I won’t stay more than a minute.”
— Позвольте мне остаться в пальто,— проговорил Иван Федорович, вступая в залу.— Я и не сяду. Я более одной минуты не останусь.
“Sit down, Alexey Fyodorovitch,” said Katerina Ivanovna, though she remained standing. She had changed very little during this time, but there was an ominous gleam in her dark eyes. Alyosha remembered afterwards that she had struck him as particularly handsome at that moment.
— Садитесь, Алексей Федорович,— проговорила Катерина Ивановна, сама оставаясь стоя. Она изменилась мало за это время, но темные глаза ее сверкали зловещим огнем. Алеша помнил потом, что она показалась ему чрезвычайно хороша собой в ту минуту.
“What did he ask you to tell me?”
— Что ж он велел передать?
“Only one thing,” said Alyosha, looking her straight in the face, “that you would spare yourself and say nothing at the trial of what” (he was a little confused) “... passed between you ... at the time of your first acquaintance ... in that town.”
— Только одно,— сказал Алеша, прямо смотря ей в лицо,— чтобы вы щадили себя и не показывали ничего на суде о том...— он несколько замялся,— что было между вами... во время самого первого вашего знакомства... в том городе...
“Ah! that I bowed down to the ground for that money!” She broke into a bitter laugh. “Why, is he afraid for me or for himself? He asks me to spare—whom? Him or myself? Tell me, Alexey Fyodorovitch!”
— А, это про земной поклон за те деньги! — подхватила она, горько рассмеявшись.— Что ж, он за себя или за меня боится — а? Он сказал, чтоб я щадила — кого же? Его иль себя? Говорите, Алексей Федорович.
Alyosha watched her intently, trying to understand her.
Алеша всматривался пристально, стараясь понять ее.
“Both yourself and him,” he answered softly.
— И себя, и его,— проговорил он тихо.
“I am glad to hear it,” she snapped out maliciously, and she suddenly blushed. “You don’t know me yet, Alexey Fyodorovitch,” she said menacingly. “And I don’t know myself yet. Perhaps you’ll want to trample me under foot after my examination to-morrow.”
— То-то,— как-то злобно отчеканила она и вдруг покраснела.— Вы не знаете еще меня, Алексей Федорович,— грозно сказала она,— да и я еще не знаю себя. Может быть, вы захотите меня растоптать ногами после завтрашнего допроса.
“You will give your evidence honorably,” said Alyosha; “that’s all that’s wanted.”
— Вы покажете честно,— сказал Алеша,— только этого и надо.
“Women are often dishonorable,” she snarled. “Only an hour ago I was thinking I felt afraid to touch that monster ... as though he were a reptile ... but no, he is still a human being to me! But did he do it? Is he the murderer?” she cried, all of a sudden, hysterically, turning quickly to Ivan. Alyosha saw at once that she had asked Ivan that question before, perhaps only a moment before he came in, and not for the first time, but for the hundredth, and that they had ended by quarreling.
— Женщина часто бесчестна,— проскрежетала она.— Я еще час тому думала, что мне страшно дотронуться до этого изверга... как до гада... и вот нет, он всё еще для меня человек! Да убил ли он? Он ли убил? — воскликнула она вдруг истерически, быстро обращаясь к Ивану Федоровичу. Алеша мигом понял, что этот самый вопрос она уже задавала Ивану Федоровичу, может, всего за минуту пред его приходом, и не в первый раз, а в сотый, и что кончили они ссорой.
“I’ve been to see Smerdyakov.... It was you, you who persuaded me that he murdered his father. It’s only you I believed!” she continued, still addressing Ivan. He gave her a sort of strained smile. Alyosha started at her tone. He had not suspected such familiar intimacy between them.
— Я была у Смердякова... Это ты, ты убедил меня, что он отцеубийца. Я только тебе и поверила! — продолжала она, всё обращаясь к Ивану Федоровичу. Тот как бы с натуги усмехнулся. Алеша вздрогнул, услышав это ты. Он и подозревать не мог таких отношений.
“Well, that’s enough, anyway,” Ivan cut short the conversation. “I am going. I’ll come to-morrow.” And turning at once, he walked out of the room and went straight downstairs.
— Ну, однако, довольно,— отрезал Иван.— Я пойду. Приду завтра.— И тотчас же повернувшись, вышел из комнаты и прошел прямо на лестницу.
With an imperious gesture, Katerina Ivanovna seized Alyosha by both hands.
Катерина Ивановна вдруг с каким-то повелительным жестом схватила Алешу за обе руки.
“Follow him! Overtake him! Don’t leave him alone for a minute!” she said, in a hurried whisper. “He’s mad! Don’t you know that he’s mad? He is in a fever, nervous fever. The doctor told me so. Go, run after him....”
— Ступайте за ним! Догоните его! Не оставляйте его одного ни минуты,— быстро зашептала она.— Он помешанный. Вы не знаете, что он помешался? У него горячка, нервная горячка! Мне доктор говорил, идите, бегите за ним...
Alyosha jumped up and ran after Ivan, who was not fifty paces ahead of him.
Алеша вскочил и бросился за Иваном Федоровичем. Тот не успел отойти и пятидесяти шагов.
“What do you want?” He turned quickly on Alyosha, seeing that he was running after him. “She told you to catch me up, because I’m mad. I know it all by heart,” he added irritably.
— Чего тебе? — вдруг обернулся он к Алеше, видя, что тот его догоняет,— велела тебе бежать за мной, потому что я сумасшедший. Знаю наизусть,— раздражительно прибавил он.
“She is mistaken, of course; but she is right that you are ill,” said Alyosha. “I was looking at your face just now. You look very ill, Ivan.”
— Она, разумеется, ошибается, но она права, что ты болен,— сказал Алеша.— Я сейчас смотрел у ней на твое лицо; у тебя очень больное лицо, очень, Иван!
Ivan walked on without stopping. Alyosha followed him.
Иван шел не останавливаясь. Алеша за ним.
“And do you know, Alexey Fyodorovitch, how people do go out of their mind?” Ivan asked in a voice suddenly quiet, without a trace of irritation, with a note of the simplest curiosity.
— А ты знаешь, Алексей Федорович, как сходят с ума? — спросил Иван совсем вдруг тихим, совсем уже не раздражительным голосом, в котором внезапно послышалось самое простодушное любопытство.
“No, I don’t. I suppose there are all kinds of insanity.”
— Нет, не знаю; полагаю, что много разных видов сумасшествия.
“And can one observe that one’s going mad oneself?”
— А над самим собой можно наблюдать, что сходишь с ума?
“I imagine one can’t see oneself clearly in such circumstances,” Alyosha answered with surprise.
— Я думаю, нельзя ясно следить за собой в таком случае,— с удивлением отвечал Алеша.
Ivan paused for half a minute.
Иван на полминутки примолк.
“If you want to talk to me, please change the subject,” he said suddenly.
— Если ты хочешь со мной о чем говорить, то перемени, пожалуйста, тему,— сказал он вдруг.
“Oh, while I think of it, I have a letter for you,” said Alyosha timidly, and he took Lise’s note from his pocket and held it out to Ivan. They were just under a lamp-post. Ivan recognized the handwriting at once.
— А вот, чтобы не забыть, к тебе письмо,— робко проговорил Алеша и, вынув из кармана, протянул к нему письмо Лизы. Они как раз подошли к фонарю. Иван тотчас же узнал руку.
“Ah, from that little demon!” he laughed maliciously, and, without opening the envelope, he tore it into bits and threw it in the air. The bits were scattered by the wind.
— А, это от того бесенка! — рассмеялся он злобно и, не распечатав конверта, вдруг разорвал его на несколько кусков и бросил на ветер. Клочья разлетелись.
“She’s not sixteen yet, I believe, and already offering herself,” he said contemptuously, striding along the street again.
— Шестнадцати лет еще нет, кажется, и уж предлагается! — презрительно проговорил он, опять зашагав по улице.
“How do you mean, offering herself?” exclaimed Alyosha.
— Как предлагается? — воскликнул Алеша.
“As wanton women offer themselves, to be sure.”
— Известно, как развратные женщины предлагаются.
“How can you, Ivan, how can you?” Alyosha cried warmly, in a grieved voice. “She is a child; you are insulting a child! She is ill; she is very ill, too. She is on the verge of insanity, too, perhaps.... I had hoped to hear something from you ... that would save her.”
— Что ты, Иван, что ты? — горестно и горячо заступился Алеша.— Это ребенок, ты обижаешь ребенка! Она больна, она сама очень больна, она тоже, может быть, с ума сходит... Я не мог тебе не передать ее письма... Я, напротив, от тебя хотел что услышать... чтобы спасти ее.
“You’ll hear nothing from me. If she is a child I am not her nurse. Be quiet, Alexey. Don’t go on about her. I am not even thinking about it.”
— Нечего тебе от меня слышать. Коль она ребенок, то я ей не нянька. Молчи, Алексей. Не продолжай. Я об этом даже не думаю.
They were silent again for a moment.
Помолчали опять с минуту.
“She will be praying all night now to the Mother of God to show her how to act to-morrow at the trial,” he said sharply and angrily again.
— Она теперь всю ночь молить божию матерь будет, чтоб указала ей, как завтра на суде поступить,— резко и злобно заговорил он вдруг опять.
“You ... you mean Katerina Ivanovna?”
— Ты... ты об Катерине Ивановне?
“Yes. Whether she’s to save Mitya or ruin him. She’ll pray for light from above. She can’t make up her mind for herself, you see. She has not had time to decide yet. She takes me for her nurse, too. She wants me to sing lullabies to her.”
— Да. Спасительницей или губительницей Митеньки ей явиться? О том молить будет, чтоб озарило ее душу. Сама еще, видите ли, не знает, приготовиться не успела. Тоже меня за няньку принимает, хочет, чтоб я ее убаюкал!
“Katerina Ivanovna loves you, brother,” said Alyosha sadly.
— Катерина Ивановна любит тебя, брат,— с грустным чувством проговорил Алеша.
“Perhaps; but I am not very keen on her.”
— Может быть. Только я до нее не охотник.
“She is suffering. Why do you ... sometimes say things to her that give her hope?” Alyosha went on, with timid reproach. “I know that you’ve given her hope. Forgive me for speaking to you like this,” he added.
— Она страдает. Зачем же ты ей говоришь... иногда... такие слова, что она надеется? — с робким упреком продолжал Алеша,— ведь я знаю, что ты ей подавал надежду, прости, что я так говорю,— прибавил он.
“I can’t behave to her as I ought—break off altogether and tell her so straight out,” said Ivan, irritably. “I must wait till sentence is passed on the murderer. If I break off with her now, she will avenge herself on me by ruining that scoundrel to-morrow at the trial, for she hates him and knows she hates him. It’s all a lie—lie upon lie! As long as I don’t break off with her, she goes on hoping, and she won’t ruin that monster, knowing how I want to get him out of trouble. If only that damned verdict would come!”
— Не могу я тут поступить как надо, разорвать и ей прямо сказать! — раздражительно произнес Иван.— Надо подождать, пока скажут приговор убийце. Если я разорву с ней теперь, она из мщения ко мне завтра же погубит этого негодяя на суде, потому что его ненавидит и знает, что ненавидит. Тут всё ложь, ложь на лжи! Теперь же, пока я с ней не разорвал, она все еще надеется и не станет губить этого изверга, зная, как я хочу вытащить его из беды. И когда только придет этот проклятый приговор!
The words “murderer” and “monster” echoed painfully in Alyosha’s heart.
Слова «убийца» и «изверг» больно отозвались в сердце Алеши.
“But how can she ruin Mitya?” he asked, pondering on Ivan’s words. “What evidence can she give that would ruin Mitya?”
— Да чем таким она может погубить брата? — спросил он, вдумываясь в слова Ивана.— Что она может показать такого, что прямо могло бы сгубить Митю?
“You don’t know that yet. She’s got a document in her hands, in Mitya’s own writing, that proves conclusively that he did murder Fyodor Pavlovitch.”
— Ты этого еще не знаешь. У нее в руках один документ есть, собственноручный, Митенькин, математически доказывающий, что он убил Федора Павловича.
“That’s impossible!” cried Alyosha.
— Этого быть не может! — воскликнул Алеша.
“Why is it impossible? I’ve read it myself.”
— Как не может? Я сам читал.
“There can’t be such a document!” Alyosha repeated warmly. “There can’t be, because he’s not the murderer. It’s not he murdered father, not he!”
— Такого документа быть не может! — с жаром повторил Алеша.— Не может быть, потому что убийца не он. Не он убил отца, не он!
Ivan suddenly stopped.
Иван Федорович вдруг остановился.
“Who is the murderer then, according to you?” he asked, with apparent coldness. There was even a supercilious note in his voice.
— Кто же убийца, по-вашему,— как-то холодно по-видимому спросил он, и какая-то даже высокомерная нотка прозвучала в тоне вопроса.
“You know who,” Alyosha pronounced in a low, penetrating voice.
— Ты сам знаешь кто,— тихо и проникновенно проговорил Алеша.
“Who? You mean the myth about that crazy idiot, the epileptic, Smerdyakov?”
— Кто? Эта басня-то об этом помешанном идиоте эпилептике? Об Смердякове?
Alyosha suddenly felt himself trembling all over.
Алеша вдруг почувствовал, что весь дрожит.
“You know who,” broke helplessly from him. He could scarcely breathe.
— Ты сам знаешь кто,— бессильно вырвалось у него. Он задыхался.
“Who? Who?” Ivan cried almost fiercely. All his restraint suddenly vanished.
— Да кто, кто? — уже почти свирепо вскричал Иван. Вся сдержанность вдруг исчезла.
“I only know one thing,” Alyosha went on, still almost in a whisper, “it wasn’t you killed father.”
— Я одно только знаю,— всё так же почти шепотом проговорил Алеша.— Убил отца не ты.
“‘Not you’! What do you mean by ‘not you’?” Ivan was thunderstruck.
— «Не ты»! Что такое не ты? — остолбенел Иван.
“It was not you killed father, not you!” Alyosha repeated firmly.
— Не ты убил отца, не ты! — твердо повторил Алеша.
The silence lasted for half a minute.
С полминуты длилось молчание.
“I know I didn’t. Are you raving?” said Ivan, with a pale, distorted smile. His eyes were riveted on Alyosha. They were standing again under a lamp-post.
— Да я и сам знаю, что не я, ты бредишь? — бледно и искривленно усмехнувшись, проговорил Иван. Он как бы впился глазами в Алешу. Оба опять стояли у фонаря.
“No, Ivan. You’ve told yourself several times that you are the murderer.”
— Нет, Иван, ты сам себе несколько раз говорил, что убийца ты.
“When did I say so? I was in Moscow.... When have I said so?” Ivan faltered helplessly.
— Когда я говорил?.. Я в Москве был... Когда я говорил? — совсем потерянно пролепетал Иван.
“You’ve said so to yourself many times, when you’ve been alone during these two dreadful months,” Alyosha went on softly and distinctly as before. Yet he was speaking now, as it were, not of himself, not of his own will, but obeying some irresistible command. “You have accused yourself and have confessed to yourself that you are the murderer and no one else. But you didn’t do it: you are mistaken: you are not the murderer. Do you hear? It was not you! God has sent me to tell you so.”
— Ты говорил это себе много раз, когда оставался один в эти страшные два месяца,— по-прежнему тихо и раздельно продолжал Алеша. Но говорил он уже как бы вне себя, как бы не своею волей, повинуясь какому-то непреодолимому велению.— Ты обвинял себя и признавался себе, что убийца никто как ты. Но убил не ты, ты ошибаешься, не ты убийца, слышишь меня, не ты! Меня бог послал тебе это сказать.
They were both silent. The silence lasted a whole long minute. They were both standing still, gazing into each other’s eyes. They were both pale. Suddenly Ivan began trembling all over, and clutched Alyosha’s shoulder.
Оба замолчали. Целую длинную минуту протянулось это молчание. Оба стояли и всё смотрели друг другу в глаза. Оба были бледны. Вдруг Иван весь затрясся и крепко схватил Алешу за плечо.
“You’ve been in my room!” he whispered hoarsely. “You’ve been there at night, when he came.... Confess ... have you seen him, have you seen him?”
— Ты был у меня! — скрежущим шепотом проговорил он.— Ты был у меня ночью, когда он приходил... Признавайся... ты его видел, видел?
“Whom do you mean—Mitya?” Alyosha asked, bewildered.
— Про кого ты говоришь... про Митю? — в недоумении спросил Алеша.
“Not him, damn the monster!” Ivan shouted, in a frenzy. “Do you know that he visits me? How did you find out? Speak!”
— Не про него, к черту изверга! — исступленно завопил Иван.— Разве ты знаешь, что он ко мне ходит? Как ты узнал, говори!
“Who is he! I don’t know whom you are talking about,” Alyosha faltered, beginning to be alarmed.
— Кто он? Я не знаю, про кого ты говоришь,— пролепетал Алеша уже в испуге.
“Yes, you do know ... or how could you—? It’s impossible that you don’t know.”
— Нет, ты знаешь... иначе как же бы ты... не может быть, чтобы ты не знал...
Suddenly he seemed to check himself. He stood still and seemed to reflect. A strange grin contorted his lips.
Но вдруг он как бы сдержал себя. Он стоял и как бы что-то обдумывал. Странная усмешка кривила его губы.
“Brother,” Alyosha began again, in a shaking voice, “I have said this to you, because you’ll believe my word, I know that. I tell you once and for all, it’s not you. You hear, once for all! God has put it into my heart to say this to you, even though it may make you hate me from this hour.”
— Брат,— дрожащим голосом начал опять Алеша, — я сказал тебе это потому, что ты моему слову поверишь, я знаю это. Я тебе на всю жизнь это слово сказал: не ты! Слышишь, на всю жизнь. И это бог положил мне на душу тебе это сказать, хотя бы ты с сего часа навсегда возненавидел меня...
But by now Ivan had apparently regained his self-control.
Но Иван Федорович, по-видимому, совсем уже успел овладеть собой.
“Alexey Fyodorovitch,” he said, with a cold smile, “I can’t endure prophets and epileptics—messengers from God especially—and you know that only too well. I break off all relations with you from this moment and probably for ever. I beg you to leave me at this turning. It’s the way to your lodgings, too. You’d better be particularly careful not to come to me to-day! Do you hear?”
— Алексей Федорович,— проговорил он с холодною усмешкой,— я пророков и эпилептиков не терплю; посланников божиих особенно, вы это слишком знаете. С сей минуты я с вами разрываю и, кажется, навсегда. Прошу сей же час, на этом же перекрестке, меня оставить. Да вам и в квартиру по этому проулку дорога. Особенно поберегитесь заходить ко мне сегодня! Слышите?
He turned and walked on with a firm step, not looking back.
Он повернулся и, твердо шагая, пошел прямо, не оборачиваясь.
“Brother,” Alyosha called after him, “if anything happens to you to-day, turn to me before any one!”
— Брат,— крикнул ему вслед Алеша,— если что-нибудь сегодня с тобой случится, подумай прежде всего обо мне!..
But Ivan made no reply. Alyosha stood under the lamp-post at the cross roads, till Ivan had vanished into the darkness. Then he turned and walked slowly homewards. Both Alyosha and Ivan were living in lodgings; neither of them was willing to live in Fyodor Pavlovitch’s empty house. Alyosha had a furnished room in the house of some working people. Ivan lived some distance from him. He had taken a roomy and fairly comfortable lodge attached to a fine house that belonged to a well-to-do lady, the widow of an official. But his only attendant was a deaf and rheumatic old crone who went to bed at six o’clock every evening and got up at six in the morning. Ivan had become remarkably indifferent to his comforts of late, and very fond of being alone. He did everything for himself in the one room he lived in, and rarely entered any of the other rooms in his abode.
Но Иван не ответил. Алеша стоял на перекрестке у фонаря, пока Иван не скрылся совсем во мраке. Тогда он повернул и медленно направился к себе по переулку. И он, и Иван Федорович квартировали особо, на разных квартирах: ни один из них не захотел жить в опустевшем доме Федора Павловича. Алеша нанимал меблированную комнату в семействе одних мещан; Иван же Федорович жил довольно от него далеко и занимал просторное и довольно комфортное помещение во флигеле одного хорошего дома, принадлежавшего одной небедной вдове чиновнице. Но прислуживала ему в целом флигеле всего только одна древняя, совсем глухая старушонка, вся в ревматизмах, ложившаяся в шесть часов вечера и встававшая в шесть часов утра. Иван Федорович стал до странности в эти два месяца нетребователен и очень любил оставаться совсем один. Даже комнату, которую занимал, он сам убирал, а в остальные комнаты своего помещения даже и заходил редко.
He reached the gate of the house and had his hand on the bell, when he suddenly stopped. He felt that he was trembling all over with anger. Suddenly he let go of the bell, turned back with a curse, and walked with rapid steps in the opposite direction. He walked a mile and a half to a tiny, slanting, wooden house, almost a hut, where Marya Kondratyevna, the neighbor who used to come to Fyodor Pavlovitch’s kitchen for soup and to whom Smerdyakov had once sung his songs and played on the guitar, was now lodging. She had sold their little house, and was now living here with her mother. Smerdyakov, who was ill—almost dying—had been with them ever since Fyodor Pavlovitch’s death. It was to him Ivan was going now, drawn by a sudden and irresistible prompting.
Дойдя до ворот своего дома и уже взявшись за ручку звонка, он остановился. Он почувствовал, что весь еще дрожит злобною дрожью. Вдруг он бросил звонок, плюнул, повернул назад и быстро пошел опять совсем на другой, противоположный конец города, версты за две от своей квартиры, в один крошечный, скосившийся бревенчатый домик, в котором квартировала Марья Кондратьевна, бывшая соседка Федора Павловича, приходившая к Федору Павловичу на кухню за супом и которой Смердяков пел тогда свои песни и играл на гитаре. Прежний домик свой она продала и теперь проживала с матерью почти в избе, а больной, почти умирающий Смердяков, с самой смерти Федора Павловича поселился у них. Вот к нему-то и направился теперь Иван Федорович, влекомый одним внезапным и непобедимым соображением.