When he was half-way there, the keen dry wind that had been blowing early that morning rose again, and a fine dry snow began falling thickly. It did not lie on the ground, but was whirled about by the wind, and soon there was a regular snowstorm. There were scarcely any lamp-posts in the part of the town where Smerdyakov lived. Ivan strode alone in the darkness, unconscious of the storm, instinctively picking out his way. His head ached and there was a painful throbbing in his temples. He felt that his hands were twitching convulsively. Not far from Marya Kondratyevna’s cottage, Ivan suddenly came upon a solitary drunken little peasant. He was wearing a coarse and patched coat, and was walking in zigzags, grumbling and swearing to himself. Then suddenly he would begin singing in a husky drunken voice: “Ach, Vanka’s gone to Petersburg; I won’t wait till he comes back.”
Еще на полпути поднялся острый, сухой ветер, такой же, как был в этот день рано утром, и посыпал мелкий, густой, сухой снег. Он падал на землю, не прилипая к ней, ветер крутил его, и вскоре поднялась совершенная метель. В той части города, где жил Смердяков, у нас почти и нет фонарей. Иван Федорович шагал во мраке, не замечая метели, инстинктивно разбирая дорогу. У него болела голова и мучительно стучало в висках. В кистях рук, он чувствовал это, были судороги. Несколько не доходя до домишка Марьи Кондратьевны, Иван Федорович вдруг повстречал одинокого пьяного, маленького ростом мужичонка, в заплатанном зипунишке, шагавшего зигзагами, ворчавшего и бранившегося и вдруг бросавшего браниться и начинавшего сиплым пьяным голосом песню:
But he broke off every time at the second line and began swearing again; then he would begin the same song again. Ivan felt an intense hatred for him before he had thought about him at all. Suddenly he realized his presence and felt an irresistible impulse to knock him down. At that moment they met, and the peasant with a violent lurch fell full tilt against Ivan, who pushed him back furiously. The peasant went flying backwards and fell like a log on the frozen ground. He uttered one plaintive “O—oh!” and then was silent. Ivan stepped up to him. He was lying on his back, without movement or consciousness. “He will be frozen,” thought Ivan, and he went on his way to Smerdyakov’s.
Но он всё прерывал на этой второй строчке и опять начинал кого-то бранить, затем опять вдруг затягивал ту же песню. Иван Федорович давно уже чувствовал страшную к нему ненависть, об нем еще совсем не думая, и вдруг его осмыслил. Тотчас же ему неотразимо захотелось пришибить сверху кулаком мужичонку. Как раз в это мгновение они поверстались рядом, и мужичонко, сильно качнувшись, вдруг ударился изо всей силы об Ивана. Тот бешено оттолкнул его. Мужичонко отлетел и шлепнулся, как колода, об мерзлую землю, болезненно простонав только один раз: о-о! и замолк. Иван шагнул к нему. Тот лежал навзничь, совсем неподвижно, без чувств. «Замерзнет!» — подумал Иван и зашагал опять к Смердякову.
In the passage, Marya Kondratyevna, who ran out to open the door with a candle in her hand, whispered that Smerdyakov was very ill, “It’s not that he’s laid up, but he seems not himself, and he even told us to take the tea away; he wouldn’t have any.”
Еще в сенях Марья Кондратьевна, выбежавшая отворить со свечкой в руках, зашептала ему, что Павел Федорович (то есть Смердяков) оченно больны-с, не то что лежат-с, а почти как не в своем уме-с и даже чай велели убрать, пить не захотели.
“Why, does he make a row?” asked Ivan coarsely.
— Что ж он, буянит, что ли? — грубо спросил Иван Федорович.
“Oh, dear, no, quite the contrary, he’s very quiet. Only please don’t talk to him too long,” Marya Kondratyevna begged him. Ivan opened the door and stepped into the room.
— Какое, напротив, совсем тихие-с, только вы с ними не очень долго разговаривайте...— попросила Марья Кондратьевна. Иван Федорович отворил дверь и шагнул в избу.
It was over-heated as before, but there were changes in the room. One of the benches at the side had been removed, and in its place had been put a large old mahogany leather sofa, on which a bed had been made up, with fairly clean white pillows. Smerdyakov was sitting on the sofa, wearing the same dressing-gown. The table had been brought out in front of the sofa, so that there was hardly room to move. On the table lay a thick book in yellow cover, but Smerdyakov was not reading it. He seemed to be sitting doing nothing. He met Ivan with a slow silent gaze, and was apparently not at all surprised at his coming. There was a great change in his face; he was much thinner and sallower. His eyes were sunken and there were blue marks under them.
Натоплено было так же, как и в прежний раз, но в комнате заметны были некоторые перемены: одна из боковых лавок была вынесена, и на место ее явился большой старый кожаный диван под красное дерево. На нем была постлана постель с довольно чистыми белыми подушками. На постели сидел Смердяков всё в том же своем халате. Стол перенесен был пред диван, так что в комнате стало очень тесно. На столе лежала какая-то толстая в желтой обертке книга, но Смердяков не читал ее, он, кажется, сидел и ничего не делал. Длинным, молчаливым взглядом встретил он Ивана Федоровича и, по-видимому, нисколько не удивился его прибытию. Он очень изменился в лице, очень похудел и пожелтел. Глаза впали, нижние веки посинели.
“Why, you really are ill?” Ivan stopped short. “I won’t keep you long, I won’t even take off my coat. Where can one sit down?”
— Да ты и впрямь болен? — остановился Иван Федорович.— Я тебя долго не задержу и пальто даже не сниму. Где у тебя сесть-то?
He went to the other end of the table, moved up a chair and sat down on it.
Он зашел с другого конца стола, придвинул к столу стул и сел.
“Why do you look at me without speaking? I’ve only come with one question, and I swear I won’t go without an answer. Has the young lady, Katerina Ivanovna, been with you?”
— Что смотришь и молчишь? Я с одним только вопросом, и клянусь, не уйду от тебя без ответа: была у тебя барыня, Катерина Ивановна?
Smerdyakov still remained silent, looking quietly at Ivan as before. Suddenly, with a motion of his hand, he turned his face away.
Смердяков длинно помолчал, по-прежнему всё тихо смотря на Ивана, но вдруг махнул рукой и отвернул от него лицо.
“What’s the matter with you?” cried Ivan.
— Чего ты? — воскликнул Иван.
“What do you mean by ‘nothing’?”
— Что ничего?
“Yes, she has. It’s no matter to you. Let me alone.”
— Ну, была, ну и всё вам равно. Отстаньте-с.
“No, I won’t let you alone. Tell me, when was she here?”
— Нет, не отстану! Говори, когда была?
“Why, I’d quite forgotten about her,” said Smerdyakov, with a scornful smile, and turning his face to Ivan again, he stared at him with a look of frenzied hatred, the same look that he had fixed on him at their last interview, a month before.
— Да я и помнить об ней забыл,— презрительно усмехнулся Смердяков и вдруг опять, оборотя лицо к Ивану, уставился на него с каким-то исступленно-ненавистным взглядом, тем самым взглядом, каким глядел на него в то свидание, месяц назад.
“You seem very ill yourself, your face is sunken; you don’t look like yourself,” he said to Ivan.
— Сами, кажись, больны, ишь осунулись, лица на вас нет,— проговорил он Ивану.
“Never mind my health, tell me what I ask you.”
— Оставь мое здоровье, говори, об чем спрашивают.
“But why are your eyes so yellow? The whites are quite yellow. Are you so worried?” He smiled contemptuously and suddenly laughed outright.
— А чего у вас глаза пожелтели, совсем белки желтые. Мучаетесь, что ли, очень? Он презрительно усмехнулся и вдруг совсем уж рассмеялся.
“Listen; I’ve told you I won’t go away without an answer!” Ivan cried, intensely irritated.
— Слушай, я сказал, что не уйду от тебя без ответа! — в страшном раздражении крикнул Иван.
“Why do you keep pestering me? Why do you torment me?” said Smerdyakov, with a look of suffering.
— Чего вы ко мне пристаете-с? Чего меня мучите? — со страданием проговорил Смердяков.
“Damn it! I’ve nothing to do with you. Just answer my question and I’ll go away.”
— Э, черт! Мне до тебя нет и дела. Ответь на вопрос, и я тотчас уйду.
“I’ve no answer to give you,” said Smerdyakov, looking down again.
— Нечего мне вам отвечать! — опять потупился Смердяков.
“You may be sure I’ll make you answer!”
— Уверяю тебя, что я заставлю тебя отвечать!
“Why are you so uneasy?” Smerdyakov stared at him, not simply with contempt, but almost with repulsion. “Is this because the trial begins to-morrow? Nothing will happen to you; can’t you believe that at last? Go home, go to bed and sleep in peace, don’t be afraid of anything.”
— Чего вы всё беспокоитесь? — вдруг уставился на него Смердяков, но не то что с презрением, а почти с какою-то уже гадливостью,— это что суд-то завтра начнется? Так ведь ничего вам не будет, уверьтесь же наконец! Ступайте домой, ложитесь спокойно спать, ничего не опасайтесь.
“I don’t understand you.... What have I to be afraid of to-morrow?” Ivan articulated in astonishment, and suddenly a chill breath of fear did in fact pass over his soul. Smerdyakov measured him with his eyes.
— Не понимаю я тебя... чего мне бояться завтра? — удивленно выговорил Иван, и вдруг в самом деле какой-то испуг холодом пахнул на его душу. Смердяков обмерил его глазами.
“You don’t understand?” he drawled reproachfully. “It’s a strange thing a sensible man should care to play such a farce!”
— Не по-ни-маете? — протянул он укоризненно.— Охота же умному человеку этакую комедь из себя представлять!
Ivan looked at him speechless. The startling, incredibly supercilious tone of this man who had once been his valet, was extraordinary in itself. He had not taken such a tone even at their last interview.
Иван молча глядел на него. Один уже этот неожиданный тон, совсем какой-то небывало высокомерный, с которым этот бывший его лакей обращался теперь к нему, был необычен. Такого тона все-таки не было даже и в прошлый раз.
“I tell you, you’ve nothing to be afraid of. I won’t say anything about you; there’s no proof against you. I say, how your hands are trembling! Why are your fingers moving like that? Go home, you did not murder him.”
— Говорю вам, нечего вам бояться. Ничего на вас не покажу, нет улик. Ишь руки трясутся. С чего у вас пальцы-то ходят? Идите домой, не вы убили.
Ivan started. He remembered Alyosha.
Иван вздрогнул, ему вспомнился Алеша.
“I know it was not I,” he faltered.
— Я знаю, что не я...— пролепетал было он.
“Do you?” Smerdyakov caught him up again.
— Зна-е-те? — опять подхватил Смердяков.
Ivan jumped up and seized him by the shoulder.
Иван вскочил и схватил его за плечо:
“Tell me everything, you viper! Tell me everything!”
— Говори всё, гадина! Говори всё!
Smerdyakov was not in the least scared. He only riveted his eyes on Ivan with insane hatred.
Смердяков нисколько не испугался. Он только с безумною ненавистью приковался к нему глазами.
“Well, it was you who murdered him, if that’s it,” he whispered furiously.
— Ан вот вы-то и убили, коль так,— яростно прошептал он ему.
Ivan sank back on his chair, as though pondering something. He laughed malignantly.
Иван опустился на стул, как бы что рассудив. Он злобно усмехнулся.
“You mean my going away. What you talked about last time?”
— Это ты всё про тогдашнее? Про то, что и в прошлый раз?
“You stood before me last time and understood it all, and you understand it now.”
— Да и в прошлый раз стояли предо мной и всё понимали, понимаете и теперь.
“All I understand is that you are mad.”
— Понимаю только, что ты сумасшедший.
“Aren’t you tired of it? Here we are face to face; what’s the use of going on keeping up a farce to each other? Are you still trying to throw it all on me, to my face? You murdered him; you are the real murderer, I was only your instrument, your faithful servant, and it was following your words I did it.”
— Не надоест же человеку! С глазу на глаз сидим, чего бы, кажется, друг-то друга морочить, комедь играть? Али всё еще свалить на одного меня хотите, мне же в глаза? Вы убили, вы главный убивец и есть, а я только вашим приспешником был, слугой Личардой верным , и по слову вашему дело это и совершил.
“Did it? Why, did you murder him?” Ivan turned cold.
— Совершил? Да разве ты убил? — похолодел Иван.
Something seemed to give way in his brain, and he shuddered all over with a cold shiver. Then Smerdyakov himself looked at him wonderingly; probably the genuineness of Ivan’s horror struck him.
Что-то как бы сотряслось в его мозгу, и весь он задрожал мелкою холодною дрожью. Тут уж Смердяков сам удивленно посмотрел на него: вероятно, его, наконец, поразил своею искренностью испуг Ивана.
“You don’t mean to say you really did not know?” he faltered mistrustfully, looking with a forced smile into his eyes. Ivan still gazed at him, and seemed unable to speak. Ach, Vanka’s gone to Petersburg; I won’t wait till he comes back, suddenly echoed in his head.
— Да неужто ж вы вправду ничего не знали? — пролепетал он недоверчиво, криво усмехаясь ему в глаза. Иван всё глядел на него, у него как бы отнялся язык. прозвенело вдруг в его голове.
“Do you know, I am afraid that you are a dream, a phantom sitting before me,” he muttered.
— Знаешь что: я боюсь, что ты сон, что ты призрак предо мной сидишь? — пролепетал он.
“There’s no phantom here, but only us two and one other. No doubt he is here, that third, between us.”
— Никакого тут призрака нет-с, кроме нас обоих-с, да еще некоторого третьего. Без сумления, тут он теперь, третий этот, находится, между нами двумя.
“Who is he? Who is here? What third person?” Ivan cried in alarm, looking about him, his eyes hastily searching in every corner. “That third is God Himself—Providence. He is the third beside us now. Only don’t look for Him, you won’t find Him.”
— Кто он? Кто находится? Кто третий? — испуганно проговорил Иван Федорович, озираясь кругом и поспешно ища глазами кого-то по всем углам — Третий этот — бог-с, самое это провидение-с, тут оно теперь подле нас-с, только вы не ищите его, не найдете.
“It’s a lie that you killed him!” Ivan cried madly. “You are mad, or teasing me again!”
— Ты солгал, что ты убил! — бешено завопил Иван. Ты или сумасшедший, или дразнишь меня, как и в прошлый раз!
Smerdyakov, as before, watched him curiously, with no sign of fear. He could still scarcely get over his incredulity; he still fancied that Ivan knew everything and was trying to “throw it all on him to his face.”
Смердяков, как и давеча, совсем не пугаясь, всё пытливо следил за ним. Всё еще он никак не мог победить своей недоверчивости, всё еще казалось ему, что Иван «всё знает», а только так представляется, чтоб «ему же в глаза на него одного свалить».
“Wait a minute,” he said at last in a weak voice, and suddenly bringing up his left leg from under the table, he began turning up his trouser leg. He was wearing long white stockings and slippers. Slowly he took off his garter and fumbled to the bottom of his stocking. Ivan gazed at him, and suddenly shuddered in a paroxysm of terror.
— Подождите-с,— проговорил он наконец слабым голосом и вдруг, вытащив из-под стола свою левую ногу, начал завертывать на ней наверх панталоны. Нога оказалась в длинном белом чулке и обута в туфлю. Не торопясь, Смердяков снял подвязку и запустил в чулок глубоко свои пальцы. Иван Федорович глядел на него и вдруг затрясся в конвульсивном испуге.
“He’s mad!” he cried, and rapidly jumping up, he drew back, so that he knocked his back against the wall and stood up against it, stiff and straight. He looked with insane terror at Smerdyakov, who, entirely unaffected by his terror, continued fumbling in his stocking, as though he were making an effort to get hold of something with his fingers and pull it out. At last he got hold of it and began pulling it out. Ivan saw that it was a piece of paper, or perhaps a roll of papers. Smerdyakov pulled it out and laid it on the table.
Сумасшедший! завопил он и, быстро вскочив с места, откачнулся назад, так что стукнулся спиной об стену и как будто прилип к стене, весь вытянувшись в нитку. Он в безумном ужасе смотрел на Смердякова. Тот, нимало не смутившись его испугом, всё еще копался в чулке, как будто всё силясь пальцами что-то в нем ухватить и вытащить. Наконец ухватил и стал тащить. Иван Федорович видел, что это были какие-то бумаги или какая-то пачка бумаг Смердяков вытащил ее и положил на стол.
“Here,” he said quietly.
— Вот-с! — сказал он тихо.
“What is it?” asked Ivan, trembling.
— Что? — ответил трясясь Иван.
“Kindly look at it,” Smerdyakov answered, still in the same low tone.
— Извольте взглянуть-с,— так же тихо произнес Смердяков.
Ivan stepped up to the table, took up the roll of paper and began unfolding it, but suddenly he drew back his fingers, as though from contact with a loathsome reptile.
Иван шагнул к столу, взялся было за пачку и стал ее развертывать, но вдруг отдернул пальцы как будто от прикосновения какого-то отвратительного, страшного гада.
“Your hands keep twitching,” observed Smerdyakov, and he deliberately unfolded the bundle himself. Under the wrapper were three packets of hundred-rouble notes.
— Пальцы-то у вас всё дрожат-с, в судороге,— заметил Смердяков и сам не спеша развернул бумагу. Под оберткой оказались три пачки сторублевых радужных кредиток.
“They are all here, all the three thousand roubles; you need not count them. Take them,” Smerdyakov suggested to Ivan, nodding at the notes. Ivan sank back in his chair. He was as white as a handkerchief.
— Все здесь-с, все три тысячи, хоть не считайте. Примите-с,— пригласил он Ивана, кивая на деньги. Иван опустился на стул. Он был бледен как платок.
“You frightened me ... with your stocking,” he said, with a strange grin.
— Ты меня испугал... с этим чулком...— проговорил он, как-то странно ухмыляясь.
“Can you really not have known till now?” Smerdyakov asked once more.
— Неужто же, неужто вы до сих пор не знали? — спросил еще раз Смердяков.
“No, I did not know. I kept thinking of Dmitri. Brother, brother! Ach!” He suddenly clutched his head in both hands. “Listen. Did you kill him alone? With my brother’s help or without?”
— Нет, не знал. Я всё на Дмитрия думал. Брат! Брат! Ах! — Он вдруг схватил себя за голову обеими руками.— Слушай: ты один убил? Без брата или с братом?
“It was only with you, with your help, I killed him, and Dmitri Fyodorovitch is quite innocent.”
— Всего только вместе с вами-с; с вами вместе убил-с, а Дмитрий Федорович как есть безвинны-с.
“All right, all right. Talk about me later. Why do I keep on trembling? I can’t speak properly.”
— Хорошо, хорошо... Обо мне потом. Чего это я всё дрожу... Слова не могу выговорить.
“You were bold enough then. You said ‘everything was lawful,’ and how frightened you are now,” Smerdyakov muttered in surprise. “Won’t you have some lemonade? I’ll ask for some at once. It’s very refreshing. Only I must hide this first.”
— Всё тогда смелы были-с, «всё, дескать, позволено», говорили-с, а теперь вот так испугались! — пролепетал, дивясь, Смердяков.— Лимонаду не хотите ли, сейчас прикажу-с. Очень освежить может. Только вот это бы прежде накрыть-с.
And again he motioned at the notes. He was just going to get up and call at the door to Marya Kondratyevna to make some lemonade and bring it them, but, looking for something to cover up the notes that she might not see them, he first took out his handkerchief, and as it turned out to be very dirty, took up the big yellow book that Ivan had noticed at first lying on the table, and put it over the notes. The book was The Sayings of the Holy Father Isaac the Syrian. Ivan read it mechanically.
И он опять кивнул на пачки. Он двинулся было встать кликнуть в дверь Марью Кондратьевну, чтобы та сделала и принесла лимонаду, но, отыскивая чем бы накрыть деньги, чтобы та не увидела их, вынул было сперва платок, но так как тот опять оказался совсем засморканным, то взял со стола ту единственную лежавшую на нем толстую желтую книгу, которую заметил, войдя, Иван, и придавил ею деньги. Название книги было: «Святого отца нашего Исаака Сирина слова». Иван Федорович успел машинально прочесть заглавие.
“I won’t have any lemonade,” he said. “Talk of me later. Sit down and tell me how you did it. Tell me all about it.”
— Не хочу лимонаду,— сказал он.— Обо мне потом. Садись и говори: как ты это сделал? Всё говори...
“You’d better take off your greatcoat, or you’ll be too hot.” Ivan, as though he’d only just thought of it, took off his coat, and, without getting up from his chair, threw it on the bench.
— Вы бы пальто хоть сняли-с, а то весь взопреете. Иван Федорович, будто теперь только догадавшись, сорвал пальто и бросил его, не сходя со стула, на лавку.
“Speak, please, speak.”
— Говори же, пожалуйста, говори!
He seemed calmer. He waited, feeling sure that Smerdyakov would tell him all about it.
Он как бы утих. Он уверенно ждал, что Смердяков всё теперь скажет.
“How it was done?” sighed Smerdyakov. “It was done in a most natural way, following your very words.” “Of my words later,” Ivan broke in again, apparently with complete self-possession, firmly uttering his words, and not shouting as before. “Only tell me in detail how you did it. Everything, as it happened. Don’t forget anything. The details, above everything, the details, I beg you.”
— Об том, как это было сделано-с? — вздохнул Смердяков.— Самым естественным манером сделано было-с, с ваших тех самых слов... — Об моих словах потом,— прервал опять Иван, но уже не крича, как прежде, твердо выговаривая слова и как бы совсем овладев собою.— Расскажи только в подробности, как ты это сделал. Всё по порядку. Ничего не забудь. Подробности, главное подробности. Прошу.
“You’d gone away, then I fell into the cellar.”
— Вы уехали, я упал тогда в погреб-с...
“In a fit or in a sham one?”
— В падучей или притворился?
“A sham one, naturally. I shammed it all. I went quietly down the steps to the very bottom and lay down quietly, and as I lay down I gave a scream, and struggled, till they carried me out.”
— Понятно, что притворился-с. Во всем притворился. С лестницы спокойно сошел-с, в самый низ-с, и спокойно лег-с, а как лег, тут и завопил. И бился, пока вынесли.
“Stay! And were you shamming all along, afterwards, and in the hospital?”
— Стой! И всё время, и потом, и в больнице всё притворялся?
“No, not at all. Next day, in the morning, before they took me to the hospital, I had a real attack and a more violent one than I’ve had for years. For two days I was quite unconscious.”
— Никак нет-с. На другой же день, наутро, до больницы еще, ударила настоящая, и столь сильная, что уже много лет таковой не бывало. Два дня был в совершенном беспамятстве.
“All right, all right. Go on.”
— Хорошо, хорошо. Продолжай дальше.
“They laid me on the bed. I knew I’d be the other side of the partition, for whenever I was ill, Marfa Ignatyevna used to put me there, near them. She’s always been very kind to me, from my birth up. At night I moaned, but quietly. I kept expecting Dmitri Fyodorovitch to come.”
— Положили меня на эту койку-с, я так и знал, что за перегородку-с, потому Марфа Игнатьевна во все разы, как я болен, всегда меня на ночь за эту самую перегородку у себя в помещении клали-с. Нежные они всегда ко мне были с самого моего рождения-с. Ночью стонал-с, только тихо. Всё ожидал Дмитрия Федоровича.
“Expecting him? To come to you?” “Not to me. I expected him to come into the house, for I’d no doubt that he’d come that night, for being without me and getting no news, he’d be sure to come and climb over the fence, as he used to, and do something.”
— Как ждал, к себе? — Зачем ко мне. В дом их ждал, потому сумления для меня уже не было никакого в том, что они в эту самую ночь прибудут, ибо им, меня лишимшись и никаких сведений не имемши, беспременно приходилось самим в дом влезть через забор-с, как они умели-с, и что ни есть совершить.
“And if he hadn’t come?”
— А если бы не пришел?
“Then nothing would have happened. I should never have brought myself to it without him.”
— Тогда ничего бы и не было-с. Без них не решился бы.
“All right, all right ... speak more intelligibly, don’t hurry; above all, don’t leave anything out!”
— Хорошо, хорошо... говори понятнее, не торопись, главное — ничего не пропускай!
“I expected him to kill Fyodor Pavlovitch. I thought that was certain, for I had prepared him for it ... during the last few days.... He knew about the knocks, that was the chief thing. With his suspiciousness and the fury which had been growing in him all those days, he was bound to get into the house by means of those taps. That was inevitable, so I was expecting him.” “Stay,” Ivan interrupted; “if he had killed him, he would have taken the money and carried it away; you must have considered that. What would you have got by it afterwards? I don’t see.”
— Я ждал, что они Федора Павловича убьют-с... это наверно-с. Потому я их уже так приготовил... в последние дни-с... а главное — те знаки им стали известны. При ихней мнительности и ярости, что в них за эти дни накопилась, беспременно через знаки в самый дом должны были проникнуть-с. Это беспременно. Я так их и ожидал-с. — Стой,— прервал Иван,— ведь если б он убил, то взял бы деньги и унес; ведь ты именно так должен был рассуждать? Что ж тебе-то досталось бы после него? Я не вижу.
“But he would never have found the money. That was only what I told him, that the money was under the mattress. But that wasn’t true. It had been lying in a box. And afterwards I suggested to Fyodor Pavlovitch, as I was the only person he trusted, to hide the envelope with the notes in the corner behind the ikons, for no one would have guessed that place, especially if they came in a hurry. So that’s where the envelope lay, in the corner behind the ikons. It would have been absurd to keep it under the mattress; the box, anyway, could be locked. But all believe it was under the mattress. A stupid thing to believe. So if Dmitri Fyodorovitch had committed the murder, finding nothing, he would either have run away in a hurry, afraid of every sound, as always happens with murderers, or he would have been arrested. So I could always have clambered up to the ikons and have taken away the money next morning or even that night, and it would have all been put down to Dmitri Fyodorovitch. I could reckon upon that.”
— Так ведь деньги-то бы они никогда и не нашли-с. Это ведь их только я научил, что деньги под тюфяком. Только это была неправда-с. Прежде в шкатунке лежали, вот как было-с. А потом я Федора Павловича, так как они мне единственно во всем человечестве одному доверяли, научил пакет этот самый с деньгами в угол за образа перенесть, потому что там совсем никто не догадается особенно коли спеша придет. Так он там, пакет этот, у них в углу за образами и лежал-с. А под тюфяком так и смешно бы их было держать вовсе, в шкатунке по крайней мере под ключом. А здесь все теперь поверили, что будто бы под тюфяком лежали. Глупое рассуждение-с. Так вот если бы Дмитрий Федорович совершили это самое убивство, то, ничего не найдя, или бы убежали-с поспешно, всякого шороху боясь, как и всегда бывает с убивцами, или бы арестованы были-с. Так я тогда всегда мог-с, на другой день али даже в ту же самую ночь-с за образа слазить и деньги эти самые унести-с, всё бы на Дмитрия Федоровича и свалилось. Это я всегда мог надеяться.
“But what if he did not kill him, but only knocked him down?”
— Ну, а если б он не убил, а только избил?
“If he did not kill him, of course, I would not have ventured to take the money, and nothing would have happened. But I calculated that he would beat him senseless, and I should have time to take it then, and then I’d make out to Fyodor Pavlovitch that it was no one but Dmitri Fyodorovitch who had taken the money after beating him.”
— Если бы не убил, то я бы денег, конечно, взять не посмел и осталось бы втуне. Но был и такой расчет, что изобьют до бесчувствия, а я в то время и поспею взять, а там потом Федору-то Павловичу отлепартую, что это никто как Дмитрий Федорович, их избимши, деньги похитили.
“Stop ... I am getting mixed. Then it was Dmitri after all who killed him; you only took the money?”
— Стой... я путаюсь. Стало быть, всё же Дмитрий убил, а ты только деньги взял?
“No, he didn’t kill him. Well, I might as well have told you now that he was the murderer.... But I don’t want to lie to you now, because ... because if you really haven’t understood till now, as I see for myself, and are not pretending, so as to throw your guilt on me to my very face, you are still responsible for it all, since you knew of the murder and charged me to do it, and went away knowing all about it. And so I want to prove to your face this evening that you are the only real murderer in the whole affair, and I am not the real murderer, though I did kill him. You are the rightful murderer.”
— Нет, это не они убили-с. Что ж, я бы мог вам и теперь сказать, что убивцы они... да не хочу я теперь пред вами лгать, потому... потому что если вы действительно, как сам вижу, не понимали ничего доселева и не притворялись предо мной, чтоб явную вину свою на меня же в глаза свалить, то всё же вы виновны во всем-с, ибо про убивство вы знали-с и мне убить поручили-с, а сами, всё знамши, уехали. Потому и хочу вам в сей вечер это в глаза доказать, что главный убивец во всем здесь единый вы-с, а я только самый не главный, хоть это и я убил. А вы самый законный убивец и есть!
“Why, why, am I a murderer? Oh, God!” Ivan cried, unable to restrain himself at last, and forgetting that he had put off discussing himself till the end of the conversation. “You still mean that Tchermashnya? Stay, tell me, why did you want my consent, if you really took Tchermashnya for consent? How will you explain that now?”
— Почему, почему я убийца? О боже! — не выдержал наконец Иван, забыв, что всё о себе отложил под конец разговора.— Это всё та же Чермашня-то? Стой, говори, зачем тебе было надо мое согласие, если уж ты принял Чермашню за согласие? Как ты теперь-то растолкуешь?
“Assured of your consent, I should have known that you wouldn’t have made an outcry over those three thousand being lost, even if I’d been suspected, instead of Dmitri Fyodorovitch, or as his accomplice; on the contrary, you would have protected me from others.... And when you got your inheritance you would have rewarded me when you were able, all the rest of your life. For you’d have received your inheritance through me, seeing that if he had married Agrafena Alexandrovna, you wouldn’t have had a farthing.”
— Уверенный в вашем согласии, я уж знал бы, что вы за потерянные эти три тысячи, возвратись, вопля не подымете, если бы почему-нибудь меня вместо Дмитрия Федоровича начальство заподозрило али с Дмитрием Федоровичем в товарищах; напротив, от других защитили бы... А наследство получив, так и потом когда могли меня наградить, во всю следующую жизнь, потому что всё же вы через меня наследство это получить изволили, а то, женимшись на Аграфене Александровне, вышел бы вам один только шиш.
“Ah! Then you intended to worry me all my life afterwards,” snarled Ivan. “And what if I hadn’t gone away then, but had informed against you?”
— А! Так ты намеревался меня и потом мучить, всю жизнь! — проскрежетал Иван.— А что, если б я тогда не уехал, а на тебя заявил?
“What could you have informed? That I persuaded you to go to Tchermashnya? That’s all nonsense. Besides, after our conversation you would either have gone away or have stayed. If you had stayed, nothing would have happened. I should have known that you didn’t want it done, and should have attempted nothing. As you went away, it meant you assured me that you wouldn’t dare to inform against me at the trial, and that you’d overlook my having the three thousand. And, indeed, you couldn’t have prosecuted me afterwards, because then I should have told it all in the court; that is, not that I had stolen the money or killed him—I shouldn’t have said that—but that you’d put me up to the theft and the murder, though I didn’t consent to it. That’s why I needed your consent, so that you couldn’t have cornered me afterwards, for what proof could you have had? I could always have cornered you, revealing your eagerness for your father’s death, and I tell you the public would have believed it all, and you would have been ashamed for the rest of your life.”
— А что же бы вы могли тогда заявить? Что я вас в Чермашню подговаривал? Так ведь это глупости-с. К тому же вы после разговора нашего поехали бы али остались. Если б остались, то тогда бы ничего не произошло, я бы так и знал-с, что вы дела этого не хотите, и ничего бы не предпринимал. А если уж поехали, то уж меня, значит, заверили в том, что на меня в суд заявить не посмеете и три эти тысячи мне простите. Да и не могли вы меня потом преследовать вовсе, потому что я тогда всё и рассказал бы на суде-с, то есть не то, что я украл аль убил,— этого бы я не сказал-с,— а то, что вы меня сами подбивали к тому, чтоб украсть и убить, а я только не согласился. Потому-то мне и надо было тогда ваше согласие, чтобы вы меня ничем не могли припереть-с, потому что где же у вас к тому доказательство, я же вас всегда мог припереть-с, обнаружив, какую вы жажду имели к смерти родителя, и вот вам слово — в публике все бы тому поверили и вам было бы стыдно на всю вашу жизнь.
“Was I then so eager, was I?” Ivan snarled again.
— Так имел, так имел я эту жажду, имел? — проскрежетал опять Иван.
“To be sure you were, and by your consent you silently sanctioned my doing it.” Smerdyakov looked resolutely at Ivan. He was very weak and spoke slowly and wearily, but some hidden inner force urged him on. He evidently had some design. Ivan felt that.
— Несомненно имели-с и согласием своим мне это дело молча тогда разрешили-с,— твердо поглядел Смердяков на Ивана. Он был очень слаб и говорил тихо и устало, но что-то внутреннее и затаенное поджигало его, у него, очевидно, было какое-то намерение. Иван это предчувствовал.
“Go on,” he said. “Tell me what happened that night.”
— Продолжай дальше,— сказал он ему,— продолжай про ту ночь.
“What more is there to tell! I lay there and I thought I heard the master shout. And before that Grigory Vassilyevitch had suddenly got up and came out, and he suddenly gave a scream, and then all was silence and darkness. I lay there waiting, my heart beating; I couldn’t bear it. I got up at last, went out. I saw the window open on the left into the garden, and I stepped to the left to listen whether he was sitting there alive, and I heard the master moving about, sighing, so I knew he was alive. ‘Ech!’ I thought. I went to the window and shouted to the master, ‘It’s I.’ And he shouted to me, ‘He’s been, he’s been; he’s run away.’ He meant Dmitri Fyodorovitch had been. ‘He’s killed Grigory!’ ‘Where?’ I whispered. ‘There, in the corner,’ he pointed. He was whispering, too. ‘Wait a bit,’ I said. I went to the corner of the garden to look, and there I came upon Grigory Vassilyevitch lying by the wall, covered with blood, senseless. So it’s true that Dmitri Fyodorovitch has been here, was the thought that came into my head, and I determined on the spot to make an end of it, as Grigory Vassilyevitch, even if he were alive, would see nothing of it, as he lay there senseless. The only risk was that Marfa Ignatyevna might wake up. I felt that at the moment, but the longing to get it done came over me, till I could scarcely breathe. I went back to the window to the master and said, ‘She’s here, she’s come; Agrafena Alexandrovna has come, wants to be let in.’ And he started like a baby. ‘Where is she?’ he fairly gasped, but couldn’t believe it. ‘She’s standing there,’ said I. ‘Open.’ He looked out of the window at me, half believing and half distrustful, but afraid to open. ‘Why, he is afraid of me now,’ I thought. And it was funny. I bethought me to knock on the window-frame those taps we’d agreed upon as a signal that Grushenka had come, in his presence, before his eyes. He didn’t seem to believe my word, but as soon as he heard the taps, he ran at once to open the door. He opened it. I would have gone in, but he stood in the way to prevent me passing. ‘Where is she? Where is she?’ He looked at me, all of a tremble. ‘Well,’ thought I, ‘if he’s so frightened of me as all that, it’s a bad look out!’ And my legs went weak with fright that he wouldn’t let me in or would call out, or Marfa Ignatyevna would run up, or something else might happen. I don’t remember now, but I must have stood pale, facing him. I whispered to him, ‘Why, she’s there, there, under the window; how is it you don’t see her?’ I said. ‘Bring her then, bring her.’ ‘She’s afraid,’ said I; ‘she was frightened at the noise, she’s hidden in the bushes; go and call to her yourself from the study.’ He ran to the window, put the candle in the window. ‘Grushenka,’ he cried, ‘Grushenka, are you here?’ Though he cried that, he didn’t want to lean out of the window, he didn’t want to move away from me, for he was panic-stricken; he was so frightened he didn’t dare to turn his back on me. ‘Why, here she is,’ said I. I went up to the window and leaned right out of it. ‘Here she is; she’s in the bush, laughing at you, don’t you see her?’ He suddenly believed it; he was all of a shake—he was awfully crazy about her—and he leaned right out of the window. I snatched up that iron paper-weight from his table; do you remember, weighing about three pounds? I swung it and hit him on the top of the skull with the corner of it. He didn’t even cry out. He only sank down suddenly, and I hit him again and a third time. And the third time I knew I’d broken his skull. He suddenly rolled on his back, face upwards, covered with blood. I looked round. There was no blood on me, not a spot. I wiped the paper-weight, put it back, went up to the ikons, took the money out of the envelope, and flung the envelope on the floor and the pink ribbon beside it. I went out into the garden all of a tremble, straight to the apple-tree with a hollow in it—you know that hollow. I’d marked it long before and put a rag and a piece of paper ready in it. I wrapped all the notes in the rag and stuffed it deep down in the hole. And there it stayed for over a fortnight. I took it out later, when I came out of the hospital. I went back to my bed, lay down and thought, ‘If Grigory Vassilyevitch has been killed outright it may be a bad job for me, but if he is not killed and recovers, it will be first-rate, for then he’ll bear witness that Dmitri Fyodorovitch has been here, and so he must have killed him and taken the money.’ Then I began groaning with suspense and impatience, so as to wake Marfa Ignatyevna as soon as possible. At last she got up and she rushed to me, but when she saw Grigory Vassilyevitch was not there, she ran out, and I heard her scream in the garden. And that set it all going and set my mind at rest.”
— Дальше что же-с! Вот я лежу и слышу, как будто вскрикнул барин. А Григорий Васильич пред тем вдруг поднялись и вышли и вдруг завопили, потом всё тихо, мрак. Лежу это я, жду, сердце бьется, вытерпеть не могу. Встал наконец и пошел-с — вижу налево окно в сад у них отперто, я и еще шагнул налево-то-с, чтобы прислушаться, живы ли они там сидят или нет, и слышу, что барин мечется и охает, стало быть, жив-с. Эх, думаю! Подошел к окну, крикнул барину: «Это я, дескать». А он мне: «Был, был, убежал!» То есть Дмитрий Федорович, значит, были-с. «Григория убил!» — «Где?» — шепчу ему. «Там, в углу»,— указывает, сам тоже шепчет. «Подождите»,— говорю. Пошел я в угол искать и у стены на Григория Васильевича лежащего и наткнулся, весь в крови лежит, в бесчувствии. Стало быть, верно, что был Дмитрий Федорович, вскочило мне тотчас в голову и тотчас тут же порешил всё это покончить внезапно-с, так как Григорий Васильевич если и живы еще, то, лежа в бесчувствии, пока ничего не увидят. Один только риск и был-с, что вдруг проснется Марфа Игнатьевна. Почувствовал я это в ту минуту, только уж жажда эта меня всего захватила, ажно дух занялся. Пришел опять под окно к барину и говорю: «Она здесь, пришла, Аграфена Александровна пришла, просится». Так ведь и вздрогнул весь, как младенец: «Где здесь? Где?» — так и охает, а сам еще не верит. «Там, говорю, стоит, отоприте!» Глядит на меня в окно-то и верит и не верит, а отпереть боится, это уж меня-то боится, думаю. И смешно же: вдруг я эти самые знаки вздумал им тогда по раме простучать, что Грушенька, дескать, пришла, при них же в глазах: словам-то как бы не верил, а как знаки я простучал, так тотчас же и побежали дверь отворить. Отворили. Я вошел было, а он стоит, телом-то меня и не пускает всего. «Где она, где она?» — смотрит на меня и трепещет. Ну, думаю: уж коль меня так боится — плохо! и тут у меня даже ноги ослабели от страху у самого, что не пустит он меня в комнаты-то, или крикнет, али Марфа Игнатьевна прибежит, али что ни есть выйдет, я уж не помню тогда, сам, должно быть, бледен пред ним стоял. Шепчу ему: «Да там, там она под окном, как же вы, говорю, не видели?» — «А ты ее приведи, а ты ее приведи!» — «Да боится, говорю, крику испугалась, в куст спряталась, подите крикните, говорю, сами из кабинета». Побежал он, подошел к окну, свечку на окно поставил. «Грушенька, кричит, Грушенька, здесь ты?» Сам-то это кричит, а в окно-то нагнуться не хочет, от меня отойти не хочет, от самого этого страху, потому забоялся меня уж очень, а потому отойти от меня не смеет. «Да вон она, говорю (подошел я к окну, сам весь высунулся), вон она в кусте-то, смеется вам, видите?» Поверил вдруг он, так и затрясся, больно уж они влюблены в нее были-с, да весь и высунулся в окно. Я тут схватил это самое пресс-папье чугунное, на столе у них, помните-с, фунта три ведь в нем будет, размахнулся, да сзади его в самое темя углом. Не крикнул даже. Только вниз вдруг осел, а я в другой раз и в третий. На третьем-то почувствовал, что проломил. Они вдруг навзничь и повалились, лицом кверху, все-то в крови. Осмотрел я: нет на мне крови, не брызнуло, пресс-папье обтер, положил, за образа сходил, из пакета деньги вынул, а пакет бросил на пол и ленточку эту самую розовую подле. Сошел в сад, весь трясусь. Прямо к той яблоньке, что с дуплом,— вы дупло-то это знаете, а я его уж давно наглядел, в нем уж лежала тряпочка и бумага, давно заготовил; обернул всю сумму в бумагу, а потом в тряпку и заткнул глубоко. Так она там с лишком две недели оставалась, сумма-то эта самая-с, потом уж после больницы вынул. Воротился к себе на кровать, лег да и думаю в страхе: «Вот коли убит Григорий Васильевич совсем, так тем самым очень худо может произойти, а коли не убит и очнется, то оченно хорошо это произойдет, потому они будут тогда свидетелем, что Дмитрий Федорович приходили, а стало быть, они и убили, и деньги унесли-с». Начал я тогда от сумления и нетерпения стонать, чтобы Марфу Игнатьевну разбудить поскорей. Встала она наконец, бросилась было ко мне, да как увидала вдруг, что нет Григория Васильевича, выбежала и, слышу, завопила в саду. Ну, тут-с всё это и пошло на всю ночь, я уж во всем успокоен был.
He stopped. Ivan had listened all the time in dead silence without stirring or taking his eyes off him. As he told his story Smerdyakov glanced at him from time to time, but for the most part kept his eyes averted. When he had finished he was evidently agitated and was breathing hard. The perspiration stood out on his face. But it was impossible to tell whether it was remorse he was feeling, or what.
Рассказчик остановился. Иван всё время слушал его в мертвенном молчании, не шевелясь, не спуская с него глаз. Смердяков же, рассказывая, лишь изредка на него поглядывал, но больше косился в сторону. Кончив рассказ, он видимо сам взволновался и тяжело переводил дух. На лице его показался пот. Нельзя было, однако, угадать, чувствует ли он раскаяние или что.
“Stay,” cried Ivan, pondering. “What about the door? If he only opened the door to you, how could Grigory have seen it open before? For Grigory saw it before you went.”
— Стой,— подхватил, соображая, Иван.— А дверь-то? Если отворил он дверь только тебе, то как же мог видеть ее прежде тебя Григорий отворенною? Потому ведь Григорий видел прежде тебя?
It was remarkable that Ivan spoke quite amicably, in a different tone, not angry as before, so if any one had opened the door at that moment and peeped in at them, he would certainly have concluded that they were talking peaceably about some ordinary, though interesting, subject.
Замечательно, что Иван спрашивал самым мирным голосом, даже совсем как будто другим тоном, совсем незлобным, так что если бы кто-нибудь отворил к ним теперь дверь и с порога взглянул на них, то непременно заключил бы, что они сидят и миролюбиво разговаривают о каком-нибудь обыкновенном, хотя и интересном предмете.
“As for that door and Grigory Vassilyevitch’s having seen it open, that’s only his fancy,” said Smerdyakov, with a wry smile. “He is not a man, I assure you, but an obstinate mule. He didn’t see it, but fancied he had seen it, and there’s no shaking him. It’s just our luck he took that notion into his head, for they can’t fail to convict Dmitri Fyodorovitch after that.”
— Насчет этой двери и что Григорий Васильевич будто бы видел, что она отперта, то это ему только так почудилось,— искривленно усмехнулся Смердяков.— Ведь это, я вам скажу, не человек-с, а всё равно что упрямый мерин: и не видал, а почудилось ему, что видел,— вот его уж и не собьете-с. Это уж нам с вами счастье такое выпало, что он это придумал, потому что Дмитрия Федоровича несомненно после того вконец уличат.
“Listen ...” said Ivan, beginning to seem bewildered again and making an effort to grasp something. “Listen. There are a lot of questions I want to ask you, but I forget them ... I keep forgetting and getting mixed up. Yes. Tell me this at least, why did you open the envelope and leave it there on the floor? Why didn’t you simply carry off the envelope?... When you were telling me, I thought you spoke about it as though it were the right thing to do ... but why, I can’t understand....”
— Слушай,— проговорил Иван Федорович, словно опять начиная теряться и что-то усиливаясь сообразить,— слушай... Я много хотел спросить тебя еще, но забыл... Я всё забываю и путаюсь... Да! Скажи ты мне хоть это одно: зачем ты пакет распечатал и тут же на полу оставил? Зачем не просто в пакете унес... Ты когда рассказывал, то мне показалось, что будто ты так говорил про этот пакет, что так и надо было поступить... а почему так надо — не могу понять...
“I did that for a good reason. For if a man had known all about it, as I did for instance, if he’d seen those notes before, and perhaps had put them in that envelope himself, and had seen the envelope sealed up and addressed, with his own eyes, if such a man had done the murder, what should have made him tear open the envelope afterwards, especially in such desperate haste, since he’d know for certain the notes must be in the envelope? No, if the robber had been some one like me, he’d simply have put the envelope straight in his pocket and got away with it as fast as he could. But it’d be quite different with Dmitri Fyodorovitch. He only knew about the envelope by hearsay; he had never seen it, and if he’d found it, for instance, under the mattress, he’d have torn it open as quickly as possible to make sure the notes were in it. And he’d have thrown the envelope down, without having time to think that it would be evidence against him. Because he was not an habitual thief and had never directly stolen anything before, for he is a gentleman born, and if he did bring himself to steal, it would not be regular stealing, but simply taking what was his own, for he’d told the whole town he meant to before, and had even bragged aloud before every one that he’d go and take his property from Fyodor Pavlovitch. I didn’t say that openly to the prosecutor when I was being examined, but quite the contrary, I brought him to it by a hint, as though I didn’t see it myself, and as though he’d thought of it himself and I hadn’t prompted him; so that Mr. Prosecutor’s mouth positively watered at my suggestion.”
— А это я так сделал по некоторой причине-с. Ибо будь человек знающий и привычный, вот как я, например, который эти деньги сам видел зараньше и, может, их сам же в тот пакет ввертывал и собственными глазами смотрел, как его запечатывали и надписывали, то такой человек-с с какой же бы стати, если примерно это он убил, стал бы тогда, после убивства, этот пакет распечатывать, да еще в таких попыхах, зная и без того совсем уж наверно, что деньги эти в том пакете беспременно лежат-с? Напротив, будь это похититель, как бы я, например, то он бы просто сунул этот пакет в карман, нисколько не распечатывая, и с ним поскорее утек-с. Совсем другое тут Дмитрий Федорович: они об пакете только понаслышке знали, его самого не видели, и вот как достали его примерно будто из-под тюфяка, то поскорее распечатали его тут же, чтобы справиться: есть ли в нем в самом деле эти самые деньги? А пакет тут же бросили, уже не успев рассудить, что он уликой им после них останется, потому что они вор непривычный-с и прежде никогда ничего явно не крали, ибо родовые дворяне-с, а если теперь украсть и решились, то именно как бы не украсть, а свое собственное только взять обратно пришли, так как всему городу об этом предварительно повестили и даже похвалялись зараньше вслух пред всеми, что пойдут и собственность свою от Федора Павловича отберут. Я эту самую мысль прокурору в опросе моем не то что ясно сказал, а, напротив, как будто намеком подвел-с, точно как бы сам не понимаючи, и точно как бы это они сами выдумали, а не я им подсказал-с,— так у господина прокурора от этого самого намека моего даже слюнки потекли-с...
“But can you possibly have thought of all that on the spot?” cried Ivan, overcome with astonishment. He looked at Smerdyakov again with alarm.
— Так неужели, неужели ты всё это тогда же так на месте и обдумал? — воскликнул Иван Федорович вне себя от удивления. Он опять глядел на Смердякова в испуге.
“Mercy on us! Could any one think of it all in such a desperate hurry? It was all thought out beforehand.”
— Помилосердуйте, да можно ли это всё выдумать в таких попыхах-с? Заранее всё обдумано было.
“Well ... well, it was the devil helped you!” Ivan cried again. “No, you are not a fool, you are far cleverer than I thought....”
— Ну... ну, тебе значит сам черт помогал! — воскликнул опять Иван Федорович.— Нет, ты не глуп, ты гораздо умней, чем я думал...
He got up, obviously intending to walk across the room. He was in terrible distress. But as the table blocked his way, and there was hardly room to pass between the table and the wall, he only turned round where he stood and sat down again. Perhaps the impossibility of moving irritated him, as he suddenly cried out almost as furiously as before.
Он встал с очевидным намерением пройтись по комнате. Он был в страшной тоске. Но так как стол загораживал дорогу и мимо стола и стены почти приходилось пролезать, то он только повернулся на месте и сел опять. То, что он не успел пройтись, может быть, вдруг и раздражило его, так что он почти в прежнем исступлении вдруг завопил:
“Listen, you miserable, contemptible creature! Don’t you understand that if I haven’t killed you, it’s simply because I am keeping you to answer to-morrow at the trial. God sees,” Ivan raised his hand, “perhaps I, too, was guilty; perhaps I really had a secret desire for my father’s ... death, but I swear I was not as guilty as you think, and perhaps I didn’t urge you on at all. No, no, I didn’t urge you on! But no matter, I will give evidence against myself to-morrow at the trial. I’m determined to! I shall tell everything, everything. But we’ll make our appearance together. And whatever you may say against me at the trial, whatever evidence you give, I’ll face it; I am not afraid of you. I’ll confirm it all myself! But you must confess, too! You must, you must; we’ll go together. That’s how it shall be!”
— Слушай, несчастный, презренный ты человек! Неужели ты не понимаешь, что если я еще не убил тебя до сих пор, то потому только, что берегу тебя на завтрашний ответ на суде. Бог видит,— поднял Иван руку кверху,— может быть, и я был виновен, может быть, действительно я имел тайное желание, чтоб... умер отец, но, клянусь тебе, я не столь был виновен, как ты думаешь, и, может быть, не подбивал тебя вовсе. Нет, нет, не подбивал! Но всё равно, я покажу на себя сам, завтра же, на суде, я решил! Я всё скажу, всё. Но мы явимся вместе с тобою! И что бы ты ни говорил на меня на суде, что бы ты ни свидетельствовал — принимаю и не боюсь тебя; сам всё подтвержу! Но и ты должен пред судом сознаться! Должен, должен, вместе пойдем! Так и будет!
Ivan said this solemnly and resolutely and from his flashing eyes alone it could be seen that it would be so.
Иван проговорил это торжественно и энергично, и видно было уже по одному сверкающему взгляду его, что так и будет.
“You are ill, I see; you are quite ill. Your eyes are yellow,” Smerdyakov commented, without the least irony, with apparent sympathy in fact.
— Больны вы, я вижу-с, совсем больны-с. Желтые у вас совсем глаза-с,— произнес Смердяков, но совсем без насмешки, даже как будто соболезнуя.
“We’ll go together,” Ivan repeated. “And if you won’t go, no matter, I’ll go alone.”
— Вместе пойдем! — повторил Иван,— а не пойдешь — всё равно я один сознаюсь.
Smerdyakov paused as though pondering.
Смердяков помолчал, как бы вдумываясь.
“There’ll be nothing of the sort, and you won’t go,” he concluded at last positively.
— Ничего этого не будет-с, и вы не пойдете-с,— решил он наконец безапелляционно.
“You don’t understand me,” Ivan exclaimed reproachfully.
— Не понимаешь ты меня! — укоризненно воскликнул Иван.
“You’ll be too much ashamed, if you confess it all. And, what’s more, it will be no use at all, for I shall say straight out that I never said anything of the sort to you, and that you are either ill (and it looks like it, too), or that you’re so sorry for your brother that you are sacrificing yourself to save him and have invented it all against me, for you’ve always thought no more of me than if I’d been a fly. And who will believe you, and what single proof have you got?”
— Слишком стыдно вам будет-с, если на себя во всем признаетесь. А пуще того бесполезно будет, совсем-с, потому я прямо ведь скажу, что ничего такого я вам не говорил-с никогда, а что вы или в болезни какой (а на то и похоже-с), али уж братца так своего пожалели, что собой пожертвовали, а на меня выдумали, так как всё равно меня как за мошку считали всю вашу жизнь, а не за человека. Ну и кто ж вам поверит, ну и какое у вас есть хоть одно доказательство?
“Listen, you showed me those notes just now to convince me.”
— Слушай, эти деньги ты показал мне теперь, конечно, чтобы меня убедить.
Smerdyakov lifted the book off the notes and laid it on one side.
Смердяков снял с пачек Исаака Сирина и отложил в сторону.
“Take that money away with you,” Smerdyakov sighed.
— Эти деньги с собою возьмите-с и унесите,— вздохнул Смердяков.
“Of course, I shall take it. But why do you give it to me, if you committed the murder for the sake of it?” Ivan looked at him with great surprise.
— Конечно, унесу! Но почему же ты мне отдаешь, если из-за них убил? — с большим удивлением посмотрел на него Иван.
“I don’t want it,” Smerdyakov articulated in a shaking voice, with a gesture of refusal. “I did have an idea of beginning a new life with that money in Moscow or, better still, abroad. I did dream of it, chiefly because ‘all things are lawful.’ That was quite right what you taught me, for you talked a lot to me about that. For if there’s no everlasting God, there’s no such thing as virtue, and there’s no need of it. You were right there. So that’s how I looked at it.”
— Не надо мне их вовсе-с,— дрожащим голосом проговорил Смердяков, махнув рукой.— Была такая прежняя мысль-с, что с такими деньгами жизнь начну, в Москве али пуще того за границей, такая мечта была-с, а пуще всё потому, что «всё позволено». Это вы вправду меня учили-с, ибо много вы мне тогда этого говорили: ибо коли бога бесконечного нет, то и нет никакой добродетели, да и не надобно ее тогда вовсе. Это вы вправду. Так я и рассудил.
“Did you come to that of yourself?” asked Ivan, with a wry smile.
— Своим умом дошел? — криво усмехнулся Иван.
“With your guidance.”
— Вашим руководством-с.
“And now, I suppose, you believe in God, since you are giving back the money?”
— А теперь, стало быть, в бога уверовал, коли деньги назад отдаешь?
“No, I don’t believe,” whispered Smerdyakov.
— Нет-с, не уверовал-с,— прошептал Смердяков.
“Then why are you giving it back?”
— Так зачем отдаешь?
“Leave off ... that’s enough!” Smerdyakov waved his hand again. “You used to say yourself that everything was lawful, so now why are you so upset, too? You even want to go and give evidence against yourself.... Only there’ll be nothing of the sort! You won’t go to give evidence,” Smerdyakov decided with conviction.
— Полноте... нечего-с! — махнул опять Смердяков рукой.— Вы вот сами тогда всё говорили, что всё позволено, а теперь-то почему так встревожены, сами-то-с? Показывать на себя даже хотите идти... Только ничего того не будет! Не пойдете показывать! — твердо и убежденно решил опять Смердяков.
“You’ll see,” said Ivan.
— Увидишь! — проговорил Иван.
“It isn’t possible. You are very clever. You are fond of money, I know that. You like to be respected, too, for you’re very proud; you are far too fond of female charms, too, and you mind most of all about living in undisturbed comfort, without having to depend on any one—that’s what you care most about. You won’t want to spoil your life for ever by taking such a disgrace on yourself. You are like Fyodor Pavlovitch, you are more like him than any of his children; you’ve the same soul as he had.”
— Не может того быть. Умны вы очень-с. Деньги любите, это я знаю-с, почет тоже любите, потому что очень горды, прелесть женскую чрезмерно любите, а пуще всего в покойном довольстве жить и чтобы никому не кланяться — это пуще всего-с. Не захотите вы жизнь навеки испортить, такой стыд на суде приняв. Вы как Федор Павлович, наиболее-с, изо всех детей наиболее на него похожи вышли, с одною с ними душой-с.
“You are not a fool,” said Ivan, seeming struck. The blood rushed to his face. “You are serious now!” he observed, looking suddenly at Smerdyakov with a different expression.
— Ты не глуп,— проговорил Иван, как бы пораженный; кровь ударила ему в лицо,— я прежде думал, что ты глуп. Ты теперь серьезен! — заметил он, как-то вдруг по-новому глядя на Смердякова.
“It was your pride made you think I was a fool. Take the money.”
— От гордости вашей думали, что я глуп. Примите деньги-то-с.
Ivan took the three rolls of notes and put them in his pocket without wrapping them in anything.
Иван взял все три пачки кредиток и сунул в карман, не обертывая их ничем.
“I shall show them at the court to-morrow,” he said.
— Завтра их на суде покажу,— сказал он.
“Nobody will believe you, as you’ve plenty of money of your own; you may simply have taken it out of your cash-box and brought it to the court.”
— Никто вам там не поверит-с, благо денег-то у вас и своих теперь довольно, взяли из шкатунки да и принесли-с.
Ivan rose from his seat.
Иван встал с места.
“I repeat,” he said, “the only reason I haven’t killed you is that I need you for to-morrow, remember that, don’t forget it!”
— Повторяю тебе, если не убил тебя, то единственно потому, что ты мне на завтра нужен, помни это, не забывай!
“Well, kill me. Kill me now,” Smerdyakov said, all at once looking strangely at Ivan. “You won’t dare do that even!” he added, with a bitter smile. “You won’t dare to do anything, you, who used to be so bold!”
— А что ж, убейте-с. Убейте теперь,— вдруг странно проговорил Смердяков, странно смотря на Ивана.— Не посмеете и этого-с,— прибавил он, горько усмехнувшись,— ничего не посмеете, прежний смелый человек-с!
“Till to-morrow,” cried Ivan, and moved to go out.
— До завтра! — крикнул Иван и двинулся идти.
“Stay a moment.... Show me those notes again.”
— Постойте... покажите мне их еще раз.
Ivan took out the notes and showed them to him. Smerdyakov looked at them for ten seconds.
Иван вынул кредитки и показал ему. Смердяков поглядел на них секунд десять.
“Well, you can go,” he said, with a wave of his hand. “Ivan Fyodorovitch!” he called after him again.
— Ну, ступайте,— проговорил он, махнув рукой.— Иван Федорович! — крикнул он вдруг ему вслед опять.
“What do you want?” Ivan turned without stopping.
— Чего тебе? — обернулся Иван уже на ходу.
“Till to-morrow!” Ivan cried again, and he walked out of the cottage.
— До завтра! — крикнул опять Иван и вышел из избы.
The snowstorm was still raging. He walked the first few steps boldly, but suddenly began staggering. “It’s something physical,” he thought with a grin. Something like joy was springing up in his heart. He was conscious of unbounded resolution; he would make an end of the wavering that had so tortured him of late. His determination was taken, “and now it will not be changed,” he thought with relief. At that moment he stumbled against something and almost fell down. Stopping short, he made out at his feet the peasant he had knocked down, still lying senseless and motionless. The snow had almost covered his face. Ivan seized him and lifted him in his arms. Seeing a light in the little house to the right he went up, knocked at the shutters, and asked the man to whom the house belonged to help him carry the peasant to the police-station, promising him three roubles. The man got ready and came out. I won’t describe in detail how Ivan succeeded in his object, bringing the peasant to the police-station and arranging for a doctor to see him at once, providing with a liberal hand for the expenses. I will only say that this business took a whole hour, but Ivan was well content with it. His mind wandered and worked incessantly.
Метель всё еще продолжалась. Первые шаги прошел он бодро, но вдруг как бы стал шататься. «Это что-то физическое»,— подумал он, усмехнувшись. Какая-то словно радость сошла теперь в его душу. Он почувствовал в себе какую-то бесконечную твердость: конец колебаниям его, столь ужасно его мучившим всё последнее время! Решение было взято, «и уже не изменится»,— со счастьем подумал он. В это мгновение он вдруг на что-то споткнулся и чуть не упал. Остановясь, он различил в ногах своих поверженного им мужичонку, всё так же лежавшего на том же самом месте, без чувств и без движения. Метель уже засыпала ему почти всё лицо. Иван вдруг схватил его и потащил на себе. Увидав направо в домишке свет, подошел, постучался в ставни и откликнувшегося мещанина, которому принадлежал домишко, попросил помочь ему дотащить мужика в частный дом , обещая тут же дать за то три рубля. Мещанин собрался и вышел. Не стану в подробности описывать, как удалось тогда Ивану Федоровичу достигнуть цели и пристроить мужика в части, с тем чтобы сейчас же учинить и осмотр его доктором, причем он опять выдал и тут щедрою рукой «на расходы». Скажу только, что дело взяло почти целый час времени. Но Иван Федорович остался очень доволен. Мысли его раскидывались и работали.
“If I had not taken my decision so firmly for to-morrow,” he reflected with satisfaction, “I should not have stayed a whole hour to look after the peasant, but should have passed by, without caring about his being frozen. I am quite capable of watching myself, by the way,” he thought at the same instant, with still greater satisfaction, “although they have decided that I am going out of my mind!”
«Если бы не было взято так твердо решение мое на завтра,— подумал он вдруг с наслаждением,— то не остановился бы я на целый час пристраивать мужичонку, а прошел бы мимо его и только плюнул бы на то, что он замерзнет... Однако как я в силах наблюдать за собой,— подумал он в ту же минуту еще с большим наслаждением,— а они-то решили там, что я с ума схожу!»
Just as he reached his own house he stopped short, asking himself suddenly hadn’t he better go at once to the prosecutor and tell him everything. He decided the question by turning back to the house. “Everything together to-morrow!” he whispered to himself, and, strange to say, almost all his gladness and self-satisfaction passed in one instant.
Дойдя до своего дома, он вдруг остановился под внезапным вопросом: «А не надо ль сейчас, теперь же пойти к прокурору и всё объявить?» Вопрос он решил, поворотив опять к дому: «Завтра всё вместе!» — прошептал он про себя, и, странно, почти вся радость, всё довольство его собою прошли в один миг.
As he entered his own room he felt something like a touch of ice on his heart, like a recollection or, more exactly, a reminder, of something agonizing and revolting that was in that room now, at that moment, and had been there before. He sank wearily on his sofa. The old woman brought him a samovar; he made tea, but did not touch it. He sat on the sofa and felt giddy. He felt that he was ill and helpless. He was beginning to drop asleep, but got up uneasily and walked across the room to shake off his drowsiness. At moments he fancied he was delirious, but it was not illness that he thought of most. Sitting down again, he began looking round, as though searching for something. This happened several times. At last his eyes were fastened intently on one point. Ivan smiled, but an angry flush suffused his face. He sat a long time in his place, his head propped on both arms, though he looked sideways at the same point, at the sofa that stood against the opposite wall. There was evidently something, some object, that irritated him there, worried him and tormented him.
Когда же он вступил в свою комнату, что-то ледяное прикоснулось вдруг к его сердцу, как будто воспоминание, вернее, напоминание о чем-то мучительном и отвратительном, находящемся именно в этой комнате теперь, сейчас, да и прежде бывшем. Он устало опустился на свой диван. Старуха принесла ему самовар, он заварил чай, но не прикоснулся к нему; старуху отослал до завтра. Он сидел на диване и чувствовал головокружение. Он чувствовал, что болен и бессилен. Стал было засыпать, но в беспокойстве встал и прошелся по комнате, чтобы прогнать сон. Минутами мерещилось ему, что как будто он бредит. Но не болезнь занимала его всего более; усевшись опять, он начал изредка оглядываться кругом, как будто что-то высматривая. Так было несколько раз. Наконец взгляд его пристально направился в одну точку. Иван усмехнулся, но краска гнева залила его лицо. Он долго сидел на своем месте, крепко подперев обеими руками голову и все-таки кося глазами на прежнюю точку, на стоявший у противоположной стены диван. Его видимо что-то там раздражало, какой-то предмет, беспокоило, мучило.