The evidence of the medical experts, too, was of little use to the prisoner. And it appeared later that Fetyukovitch had not reckoned much upon it. The medical line of defense had only been taken up through the insistence of Katerina Ivanovna, who had sent for a celebrated doctor from Moscow on purpose. The case for the defense could, of course, lose nothing by it and might, with luck, gain something from it. There was, however, an element of comedy about it, through the difference of opinion of the doctors. The medical experts were the famous doctor from Moscow, our doctor, Herzenstube, and the young doctor, Varvinsky. The two latter appeared also as witnesses for the prosecution.
Медицинская экспертиза тоже не очень помогла подсудимому. Да и сам Фетюкович, кажется, не очень на нее рассчитывал, что и оказалось впоследствии В основании своем она произошла единственно по настоянию Катерины Ивановны, вызвавшей нарочно знаменитого доктора из Москвы. Защита, конечно, ничего не могла через нее проиграть, а в лучшем случае могла что-нибудь и выиграть. Впрочем, отчасти вышло даже как бы нечто комическое, именно по некоторому разногласию докторов. Экспертами явились: приехавший знаменитый доктор, затем наш доктор Герценштубе и, наконец, молодой врач Варвинский. Оба последние фигурировали тоже и как просто свидетели, вызванные прокурором.
The first to be called in the capacity of expert was Doctor Herzenstube. He was a gray and bald old man of seventy, of middle height and sturdy build. He was much esteemed and respected by every one in the town. He was a conscientious doctor and an excellent and pious man, a Hernguter or Moravian brother, I am not quite sure which. He had been living amongst us for many years and behaved with wonderful dignity. He was a kind-hearted and humane man. He treated the sick poor and peasants for nothing, visited them in their slums and huts, and left money for medicine, but he was as obstinate as a mule. If once he had taken an idea into his head, there was no shaking it. Almost every one in the town was aware, by the way, that the famous doctor had, within the first two or three days of his presence among us, uttered some extremely offensive allusions to Doctor Herzenstube’s qualifications. Though the Moscow doctor asked twenty-five roubles for a visit, several people in the town were glad to take advantage of his arrival, and rushed to consult him regardless of expense. All these had, of course, been previously patients of Doctor Herzenstube, and the celebrated doctor had criticized his treatment with extreme harshness. Finally, he had asked the patients as soon as he saw them, “Well, who has been cramming you with nostrums? Herzenstube? He, he!” Doctor Herzenstube, of course, heard all this, and now all the three doctors made their appearance, one after another, to be examined.
Первым спрошен был в качестве эксперта доктор Герценштубе. Это был семидесятилетний старик, седой и плешивый, среднего роста, крепкого сложения. Его все у нас в городе очень ценили и уважали. Был он врач добросовестный, человек прекрасный и благочестивый, какой-то гернгутер или «моравский брат» уж не знаю наверно. Жил у нас уже очень давно и держал себя с чрезвычайным достоинством. Он был добр и человеколюбив, лечил бедных больных и крестьян даром, сам ходил в их конуры и избы и оставлял деньги на лекарство, но притом был и упрям, как мул. Сбить его с его идеи, если она засела у него в голове, было невозможно. Кстати, уже всем почти было известно в городе, что приезжий знаменитый врач в какие-нибудь два-три дня своего у нас пребывания позволил себе несколько чрезвычайно обидных отзывов насчет дарований доктора Герценштубе. Дело в том, что хоть московский врач и брал за визиты не менее двадцати пяти рублей, но всё же некоторые в нашем городе обрадовались случаю его приезда, не пожалели денег и кинулись к нему за советами. Всех этих больных лечил до него, конечно, доктор Герценштубе, и вот знаменитый врач с чрезвычайною резкостью окритиковал везде его лечение. Под конец даже, являясь к больному, прямо спрашивал: «Ну, кто вас здесь пачкал, Герценштубе? Хе-хе!» Доктор Герценштубе, конечно, всё это узнал. И вот все три врача появились один за другим для опроса.
Doctor Herzenstube roundly declared that the abnormality of the prisoner’s mental faculties was self-evident. Then giving his grounds for this opinion, which I omit here, he added that the abnormality was not only evident in many of the prisoner’s actions in the past, but was apparent even now at this very moment. When he was asked to explain how it was apparent now at this moment, the old doctor, with simple-hearted directness, pointed out that the prisoner on entering the court had “an extraordinary air, remarkable in the circumstances”; that he had “marched in like a soldier, looking straight before him, though it would have been more natural for him to look to the left where, among the public, the ladies were sitting, seeing that he was a great admirer of the fair sex and must be thinking much of what the ladies are saying of him now,” the old man concluded in his peculiar language.
Доктор Герценштубе прямо заявил, что «ненормальность умственных способностей подсудимого усматривается сама собой». Затем, представив свои соображения, которые я здесь опускаю, он прибавил, что ненормальность эта усматривается, главное, не только из прежних многих поступков подсудимого, но и теперь, в сию даже минуту, и когда его попросили объяснить, в чем же усматривается теперь, в сию-то минуту, то старик доктор со всею прямотой своего простодушия указал на то, что подсудимый, войдя в залу, «имел необыкновенный и чудный по обстоятельствам вид, шагал вперед как солдат и держал глаза впереди себя, упираясь, тогда как вернее было ему смотреть налево, где в публике сидят дамы, ибо он был большой любитель прекрасного пола и должен был очень много думать о том, что теперь о нем скажут дамы»,— заключил старичок своим своеобразным языком.
I must add that he spoke Russian readily, but every phrase was formed in German style, which did not, however, trouble him, for it had always been a weakness of his to believe that he spoke Russian perfectly, better indeed than Russians. And he was very fond of using Russian proverbs, always declaring that the Russian proverbs were the best and most expressive sayings in the whole world. I may remark, too, that in conversation, through absent-mindedness he often forgot the most ordinary words, which sometimes went out of his head, though he knew them perfectly. The same thing happened, though, when he spoke German, and at such times he always waved his hand before his face as though trying to catch the lost word, and no one could induce him to go on speaking till he had found the missing word. His remark that the prisoner ought to have looked at the ladies on entering roused a whisper of amusement in the audience. All our ladies were very fond of our old doctor; they knew, too, that having been all his life a bachelor and a religious man of exemplary conduct, he looked upon women as lofty creatures. And so his unexpected observation struck every one as very queer.
Надо прибавить, что он говорил по-русски много и охотно, но как-то у него каждая фраза выходила на немецкий манер, что, впрочем, никогда не смущало его, ибо он всю жизнь имел слабость считать свою русскую речь за образцовую, «за лучшую, чем даже у русских», и даже очень любил прибегать к русским пословицам, уверяя каждый раз, что русские пословицы лучшие и выразительнейшие изо всех пословиц в мире. Замечу еще, что он, в разговоре, от рассеянности ли какой, часто забывал слова самые обычные, которые отлично знал, но которые вдруг почему-то у него из ума выскакивали. То же самое, впрочем, бывало, когда он говорил по-немецки, и при этом всегда махал рукой пред лицом своим, как бы ища ухватить потерянное словечко, и уж никто не мог бы принудить его продолжать начатую речь, прежде чем он не отыщет пропавшего слова. Замечание его насчет того, что подсудимый, войдя, должен был бы посмотреть на дам, вызвало игривый шепот в публике. Старичка нашего очень у нас любили все дамы, знали тоже, что он, холостой всю жизнь человек, благочестивый и целомудренный, на женщин смотрел как на высшие и идеальные существа. А потому неожиданное замечание его всем показалось ужасно странным.
The Moscow doctor, being questioned in his turn, definitely and emphatically repeated that he considered the prisoner’s mental condition abnormal in the highest degree. He talked at length and with erudition of “aberration” and “mania,” and argued that, from all the facts collected, the prisoner had undoubtedly been in a condition of aberration for several days before his arrest, and, if the crime had been committed by him, it must, even if he were conscious of it, have been almost involuntary, as he had not the power to control the morbid impulse that possessed him.
Московский доктор, спрошенный в свою очередь, резко и настойчиво подтвердил, что считает умственное состояние подсудимого за ненормальное, «даже в высшей степени». Он много и умно говорил про «аффект» и «манию» и выводил, что по всем собранным данным подсудимый пред своим арестом за несколько еще дней находился в несомненном болезненном аффекте и если совершил преступление, то хотя и сознавая его, но почти невольно, совсем не имея сил бороться с болезненным нравственным влечением, им овладевшим.
But apart from temporary aberration, the doctor diagnosed mania, which premised, in his words, to lead to complete insanity in the future. (It must be noted that I report this in my own words, the doctor made use of very learned and professional language.) “All his actions are in contravention of common sense and logic,” he continued. “Not to refer to what I have not seen, that is, the crime itself and the whole catastrophe, the day before yesterday, while he was talking to me, he had an unaccountably fixed look in his eye. He laughed unexpectedly when there was nothing to laugh at. He showed continual and inexplicable irritability, using strange words, ‘Bernard!’ ‘Ethics!’ and others equally inappropriate.” But the doctor detected mania, above all, in the fact that the prisoner could not even speak of the three thousand roubles, of which he considered himself to have been cheated, without extraordinary irritation, though he could speak comparatively lightly of other misfortunes and grievances. According to all accounts, he had even in the past, whenever the subject of the three thousand roubles was touched on, flown into a perfect frenzy, and yet he was reported to be a disinterested and not grasping man.
Но кроме аффекта доктор усматривал и манию, что уже пророчило впереди, по его словам, прямую дорогу к совершенному уже помешательству. (NB. Я передаю своими словами, доктор же изъяснялся очень ученым и специальным языком). «Все действия его наоборот здравому смыслу и логике,— продолжал он.— Уже не говорю о том, чего не видал, то есть о самом преступлении и всей этой катастрофе, но даже третьего дня, во время разговора со мной, у него был необъяснимый неподвижный взгляд. Неожиданный смех, когда вовсе его не надо. Непонятное постоянное раздражение, странные слова: „Бернар, эфика“ и другие, которых не надо». Но особенно усматривал доктор эту манию в том, что подсудимый даже не может и говорить о тех трех тысячах рублей, в которых считает себя обманутым, без какого-то необычайного раздражения, тогда как обо всех других неудачах и обидах своих говорит и вспоминает довольно легко. Наконец, по справкам, он точно так же и прежде, всякий раз, когда касалось этих трех тысяч, приходил в какое-то почти исступление, а между тем свидетельствуют о нем, что он бескорыстен и нестяжателен.
“As to the opinion of my learned colleague,” the Moscow doctor added ironically in conclusion, “that the prisoner would, on entering the court, have naturally looked at the ladies and not straight before him, I will only say that, apart from the playfulness of this theory, it is radically unsound. For though I fully agree that the prisoner, on entering the court where his fate will be decided, would not naturally look straight before him in that fixed way, and that that may really be a sign of his abnormal mental condition, at the same time I maintain that he would naturally not look to the left at the ladies, but, on the contrary, to the right to find his legal adviser, on whose help all his hopes rest and on whose defense all his future depends.” The doctor expressed his opinion positively and emphatically.
«Насчет же мнения ученого собрата моего,— иронически присовокупил московский доктор, заканчивая свою речь,— что подсудимый, входя в залу, должен был смотреть на дам, а не прямо пред собою, скажу лишь то, что, кроме игривости подобного заключения, оно, сверх того, и радикально ошибочно; ибо хотя я вполне соглашаюсь, что подсудимый, входя в залу суда, в которой решается его участь, не должен был так неподвижно смотреть пред собой и что это действительно могло бы считаться признаком его ненормального душевного состояния в данную минуту, но в то же время я утверждаю, что он должен был смотреть не налево на дам, а, напротив, именно направо, ища глазами своего защитника, в помощи которого вся его надежда и от защиты которого зависит теперь вся его участь». Мнение свое доктор выразил решительно и настоятельно.
But the unexpected pronouncement of Doctor Varvinsky gave the last touch of comedy to the difference of opinion between the experts. In his opinion the prisoner was now, and had been all along, in a perfectly normal condition, and, although he certainly must have been in a nervous and exceedingly excited state before his arrest, this might have been due to several perfectly obvious causes, jealousy, anger, continual drunkenness, and so on. But this nervous condition would not involve the mental aberration of which mention had just been made. As to the question whether the prisoner should have looked to the left or to the right on entering the court, “in his modest opinion,” the prisoner would naturally look straight before him on entering the court, as he had in fact done, as that was where the judges, on whom his fate depended, were sitting. So that it was just by looking straight before him that he showed his perfectly normal state of mind at the present. The young doctor concluded his “modest” testimony with some heat.
Но особенный комизм разногласию обоих ученых экспертов придал неожиданный вывод врача Варвинского, спрошенного после всех. На его взгляд, подсудимый как теперь, так и прежде, находится в совершенно нормальном состоянии, и хотя действительно он должен был пред арестом находиться в положении нервном и чрезвычайно возбужденном, но это могло происходить от многих самых очевидных причин: от ревности, гнева, беспрерывно пьяного состояния и проч. Но это нервное состояние не могло заключать в себе никакого особенного «аффекта», о котором сейчас говорилось. Что же до того, налево или направо должен был смотреть подсудимый, входя в залу, то, «по его скромному мнению», подсудимый именно должен был, входя в залу, смотреть прямо пред собой, как и смотрел в самом деле, ибо прямо пред ним сидели председатель и члены суда, от которых зависит теперь вся его участь, «так что, смотря прямо пред собой, он именно тем самым и доказал совершенно нормальное состояние своего ума в данную минуту»,— с некоторым жаром заключил молодой врач свое «скромное» показание.
“Bravo, doctor!” cried Mitya, from his seat, “just so!”
— Браво, лекарь!— крикнул Митя со своего места,— именно так!
Mitya, of course, was checked, but the young doctor’s opinion had a decisive influence on the judges and on the public, and, as appeared afterwards, every one agreed with him. But Doctor Herzenstube, when called as a witness, was quite unexpectedly of use to Mitya. As an old resident in the town who had known the Karamazov family for years, he furnished some facts of great value for the prosecution, and suddenly, as though recalling something, he added:
Митю, конечно, остановили, но мнение молодого врача имело самое решающее действие как на суд, так и на публику, ибо, как оказалось потом, все с ним согласились. Впрочем, доктор Герценштубе, спрошенный уже как свидетель, совершенно неожиданно вдруг послужил в пользу Мити. Как старожил города, издавна знающий семейство Карамазовых, он дал несколько показаний, весьма интересных для «обвинения», и вдруг, как бы что-то сообразив, присовокупил:
“But the poor young man might have had a very different life, for he had a good heart both in childhood and after childhood, that I know. But the Russian proverb says, ‘If a man has one head, it’s good, but if another clever man comes to visit him, it would be better still, for then there will be two heads and not only one.’”
— И, однако, бедный молодой человек мог получить без сравнения лучшую участь, ибо был хорошего сердца и в детстве, и после детства, ибо я знаю это. Но русская пословица говорит: «Если есть у кого один ум, то это хорошо, а если придет в гости еще умный человек, то будет еще лучше, ибо тогда будет два ума, а не один только...»
“One head is good, but two are better,” the prosecutor put in impatiently. He knew the old man’s habit of talking slowly and deliberately, regardless of the impression he was making and of the delay he was causing, and highly prizing his flat, dull and always gleefully complacent German wit. The old man was fond of making jokes.
— Ум хорошо, а два — лучше,— в нетерпении подсказал прокурор, давно уже знавший обычай старичка говорить медленно, растянуто, не смущаясь производимым впечатлением и тем, что заставляет себя ждать, а, напротив, еще весьма ценя свое тугое, картофельное и всегда радостно-самодовольное немецкое остроумие. Старичок же любил острить.
“Oh, yes, that’s what I say,” he went on stubbornly. “One head is good, but two are much better, but he did not meet another head with wits, and his wits went. Where did they go? I’ve forgotten the word.” He went on, passing his hand before his eyes, “Oh, yes, spazieren.”
— О, д-да, и я то же говорю,— упрямо подхватил он,— один ум хорошо, а два гораздо лучше. Но к нему другой с умом не пришел, а он и свой пустил... Как это, куда он его пустил? Это слово — куда он пустил свой ум, я забыл,— продолжал он, вертя рукой пред своими глазами,— ах да, шпацирен.
“Oh, yes, wandering, that’s what I say. Well, his wits went wandering and fell in such a deep hole that he lost himself. And yet he was a grateful and sensitive boy. Oh, I remember him very well, a little chap so high, left neglected by his father in the back yard, when he ran about without boots on his feet, and his little breeches hanging by one button.”
— Ну да, гулять, и я то же говорю. Вот ум его и пошел прогуливаться и пришел в такое глубокое место, в котором и потерял себя. А между тем, это был благодарный и чувствительный юноша, о, я очень помню его еще вот таким малюткой, брошенным у отца в задний двор, когда он бегал по земле без сапожек и с панталончиками на одной пуговке.
A note of feeling and tenderness suddenly came into the honest old man’s voice. Fetyukovitch positively started, as though scenting something, and caught at it instantly.
Какая-то чувствительная и проникновенная нотка послышалась вдруг в голосе честного старичка. Фетюкович так и вздрогнул, как бы что-то предчувствуя, и мигом привязался.
“Oh, yes, I was a young man then.... I was ... well, I was forty-five then, and had only just come here. And I was so sorry for the boy then; I asked myself why shouldn’t I buy him a pound of ... a pound of what? I’ve forgotten what it’s called. A pound of what children are very fond of, what is it, what is it?” The doctor began waving his hands again. “It grows on a tree and is gathered and given to every one....”
— О да, я сам был тогда еще молодой человек... Мне... ну да, мне было тогда сорок пять лет, а я только что сюда приехал. И мне стало тогда жаль мальчика, и я спросил себя: почему я не могу купить ему один фунт... Ну да, чего фунт? Я забыл, как это называется... фунт того, что дети очень любят, как это — ну, как это...— замахал опять доктор руками,— это на дереве растет, и его собирают и всем дарят...
“Oh, no, no. You have a dozen of apples, not a pound.... No, there are a lot of them, and all little. You put them in the mouth and crack.”
— О н-не-е-ет! Фунт, фунт, яблоки десяток, а не фунт... нет, их много и всё маленькие, кладут в рот и кр-р-рах!..
“Quite so, nuts, I say so.” The doctor repeated in the calmest way as though he had been at no loss for a word. “And I bought him a pound of nuts, for no one had ever bought the boy a pound of nuts before. And I lifted my finger and said to him, ‘Boy, Gott der Vater.’ He laughed and said, ‘Gott der Vater.’... ‘Gott der Sohn.’ He laughed again and lisped, ‘Gott der Sohn.’ ‘Gott der heilige Geist.’ Then he laughed and said as best he could, ‘Gott der heilige Geist.’ I went away, and two days after I happened to be passing, and he shouted to me of himself, ‘Uncle, Gott der Vater, Gott der Sohn,’ and he had only forgotten ‘Gott der heilige Geist.’ But I reminded him of it and I felt very sorry for him again. But he was taken away, and I did not see him again. Twenty-three years passed. I am sitting one morning in my study, a white-haired old man, when there walks into the room a blooming young man, whom I should never have recognized, but he held up his finger and said, laughing, ‘Gott der Vater, Gott der Sohn, and Gott der heilige Geist. I have just arrived and have come to thank you for that pound of nuts, for no one else ever bought me a pound of nuts; you are the only one that ever did.’ And then I remembered my happy youth and the poor child in the yard, without boots on his feet, and my heart was touched and I said, ‘You are a grateful young man, for you have remembered all your life the pound of nuts I bought you in your childhood.’ And I embraced him and blessed him. And I shed tears. He laughed, but he shed tears, too ... for the Russian often laughs when he ought to be weeping. But he did weep; I saw it. And now, alas!...”
— Ну да, орехи, и я то же говорю,— самым спокойным образом, как бы вовсе и не искал слова, подтвердил доктор,— и я принес ему один фунт орехов, ибо мальчику никогда и никто еще не приносил фунт орехов, и я поднял мой палец и сказал ему. «Мальчик! Gott der Vater», 1 — он засмеялся и говорит: «Gott der Vater.— Gott der Sohn». 2 Он еще засмеялся и лепетал: «Gott der Sohn.— Gott der heilige Geist». 3 Тогда он еще засмеялся и проговорил сколько мог: «Gott der heilige Geist». А я ушел. На третий день иду мимо, а он кричит мне сам: «Дядя, Gott der Vater, Gott der Sohn», и только забыл «Gott der heilige Geist», но я ему вспомнил, и мне опять стало очень жаль его. Но его увезли, и я более не видал его. И вот прошло двадцать три года, я сижу в одно утро в моем кабинете, уже с белою головой, и вдруг входит цветущий молодой человек, которого я никак не могу узнать, но он поднял палец и смеясь говорит: «Gott der Vater, Gott der Sohn und Gott der heilige Geist! Я сейчас приехал и пришел вас благодарить за фунт орехов; ибо мне никто никогда не покупал тогда фунт орехов, а вы один купили мне фунт орехов». И тогда я вспомнил мою счастливую молодость и бедного мальчика на дворе без сапожек, и у меня повернулось сердце, и я сказал: «Ты благодарный молодой человек, ибо всю жизнь помнил тот фунт орехов, который я тебе принес в твоем детстве» И я обнял его и благословил. И я заплакал. Он смеялся, но он и плакал... ибо русский весьма часто смеется там, где надо плакать. Но он и плакал, я видел это. А теперь, увы!..
“And I am weeping now, German, I am weeping now, too, you saintly man,” Mitya cried suddenly.
— И теперь плачу, немец, и теперь плачу, божий ты человек!— крикнул вдруг Митя со своего места.
In any case the anecdote made a certain favorable impression on the public. But the chief sensation in Mitya’s favor was created by the evidence of Katerina Ivanovna, which I will describe directly. Indeed, when the witnesses à décharge, that is, called by the defense, began giving evidence, fortune seemed all at once markedly more favorable to Mitya, and what was particularly striking, this was a surprise even to the counsel for the defense. But before Katerina Ivanovna was called, Alyosha was examined, and he recalled a fact which seemed to furnish positive evidence against one important point made by the prosecution.
Как бы там ни было, а анекдотик произвел в публике некоторое благоприятное впечатление. Но главный эффект в пользу Мити произведен был показанием Катерины Ивановны, о котором сейчас скажу. Да и вообще, когда начались свидетели à décharge , 4 то есть вызванные защитником, то судьба как бы вдруг и даже серьезно улыбнулась Мите и — что всего замечательнее — неожиданно даже для самой защиты. Но еще прежде Катерины Ивановны спрошен был Алеша, который вдруг припомнил один факт, имевший вид даже как будто положительного уже свидетельства против одного важнейшего пункта обвинения.