It is time to cease waiting, to cease hoping for happiness from beyond the sea. Out of that junk [рухлядь: broken-down lumber, wreckage] which has remained, it is necessary to begin making everything with one’s own hands.
Пора перестать ждать, перестать надеяться на заморское счастье. Из той рухляди, какая осталась, надо начать делать все своими собственными руками.
Russia has psychologically entered such a band [полоса: strip, zone, phase] as demands discharge [разряжение: as of a charge]. The picturesque-heroic, illumination period of the revolution has passed. The epoch of constructions, of work, has arrived. But it has only been declared; it is not marked out in broad action, in methodical will.
Россия психологически вступила в такую полосу, которая требует разряжения. Картинно-героический, иллюминационный период революции прошел. Наступила эпоха созиданий, работы. Но она лишь декларирована, она не обозначена в широком действии, методической воле.
Despite all the complexity of internal political and social colourings, there are traits covering with one mood the most various groups and strata of the population. With this mood are infected, to a significant degree, both revolutionaries and counter-revolutionaries, priests and atheists, old men and youths, workers and capitalists, the simple day-labourer and the Soviet dignitary.
Несмотря на всю сложность внутренних политических и социальных окрасок, есть черты, покрывающие одним настроением самые различные группы и слои населения. Этим настроением заражены в значительной степени и революционеры, и контрреволюционеры, попы и атеисты, старики и юноши, рабочие и капиталисты, простой поденщик и советский сановник.
This trait — reflection, disbelief, scepticism, expectation.
Эта черта – раздумье, неверие, скептицизм, ожидание.
Even party frameworks, it appears, are not capable of disinfecting the broad masses from these moods.
Даже партийные рамки, по-видимому, не способны обеззаразить широкие массы от этих настроений.
How insanely few are the people obsessed with one definite organisational idea! Oh, how few they are, those who are capable of “chiselling away.” The insane leapfrog of changes of rôle [амплуа: an actor’s line of parts], of positions with different approaches, assignments, continues. Only yesterday he was still the chairman of a trust, tomorrow he is already occupied with the organisation of a theatrical troupe; today he is a specialist on calories, tomorrow he manages bathhouses. The revolutionary epoch demands, of course, leaps, but the epoch of settling-out [отстой: sedimentation, standing still] has arrived, and universalism turns into a tedious cobweb.
Как безумно мало людей, помешанных на одной определенной организационной идее! О, как мало их, тех, которые способны «долбить». Безумная чехарда перемен амплуа, положений с разными подходами, заданиями продолжается. Только вчера еще он был председателем треста, завтра он уже занят организацией труппы; сегодня он спец по калориям, завтра заведует банями. Революционная эпоха требует, конечно, скачки, но наступила эпоха отстоя, и универсализм превращается в надоедливую паутину.
The time demands initiative, resourcefulness, executive capacity, yet millions of educated, knowing, quick-witted people remain in hibernation; in order to force them to reflect, to become inspired, one must all but douse them with boiling water or, in any case, draw up a protocol [протокол: official record, minutes].
Время требует инициативы, находчивости, распорядительности, а миллионы образованных, знающих, смышленых людей пребывают в спячке; чтобы их заставить задуматься, воодушевиться, надо чуть не обливать кипятком или во всяком случае составлять протокол.
But most burdensome of all is scepticism, disbelief. Enormous masses of labourers now remain in a state of inert expectation of outside unknown forces. They are convinced that abroad [заграница: the foreign lands] will come and “give”; that some sort of people will come and “oh, how they will set to work.” The more passive the people, the more they have all sorts of orientations towards external forces. God is now “cancelled,” but instead of god there has appeared the expectation of a harvest which will overturn Russia and coat with varnish all the peasant bast shoes; the divine principle [начало: beginning, origin] is invested in every “foreign representative” (whose head office is in Riga, with branches in New York and Constantinople); it is considered a sign of political maturity, instead of “Our Father,” to speak in a high style about the “solid capitals” of the Entente and America.
Но всего тягостнее – скептицизм, неверие. Огромные массы работников теперь пребывают в состоянии косного ожидания сторонних неведомых сил. Они убеждены, что придет заграница и «даст»; придут какие-то люди и «ох, и заработают». Чем пассивнее люди, тем больше у них всяких ориентации на внешние силы. Бог теперь «отменен», но вместо бога явилось ожидание урожая, который перевернет Россию и покроет лаком все крестьянские лапти, божественное начало вкладывается во всякого «иностранного представителя» (у которого главная контора в Риге, а отделения в Нью-Йорке и Константинополе); считается признаком политической зрелости вместо «Отче наш» говорить высоким стилем о «солидных капиталах» Антанты и Америки.
The overwhelming mass of the intelligentsia proved unadapted — neither to the tempo of war, nor to the tempo of revolution, nor to the tempo of our rebirth. The psychology of the quietly glimmering little flame of provincial enlightenment-work, of mystical radicalism, of zemstvo, third-element slovenliness, told in these years of world events merely as the laziness of the philistine [обыватель: the ordinary inhabitant], lulled by the quiet glimmering of little domestic curtains and Chekhovian “moods.”
Подавляющая масса интеллигенции оказалась неприспособленной ни к темпу войны, ни к темпу революции, ни к темпу нашего возрождения. Психология тихо мерцающего огонька провинциального просветительства, мистического радикализма, земской, третье-элементской неряшливости сказалась в эти годы мировых событий лишь как лень обывателя, убаюканного тихим мерцанием домашних занавесочек и чеховских «настроений».
And now, when war and revolution so viciously mocked the pacifist cornets who dreamed of a “sky in diamonds,” they ended in scepticism.1
И теперь, когда война и революция так зло надругались над пацифистскими корнетами, мечтавшими о «небе в алмазах», они кончили скепсисом.
1“A sky in diamonds” is a quotation from Chekhov’s Uncle Vanya, representing futile, sentimental hope.
Of course, those who from day to day repeat that “we shall overwhelm them with our caps,” those too are gawkers, those too are Ivan-the-Fools, but between these two poses — of provincial self-praise and philosophical whimpering — there is a third, the genuine working pose: of unremitting labour and faith.2
Конечно, те, кто изо дня в день повторяет, что «шапками закидаем», те – тоже ротозеи, те тоже Иванушки-дурачки, но между этими двумя позами – провинциального самохвальства и философского хныканья – есть третья, настоящая рабочая поза: неотступного труда и веры.
2“Overwhelm with caps” (шапками закидаем) is a proverbial expression for cheap, empty bravado; Ivan-the-Fool is the stock figure of Russian folklore.
Whimpering and scepticism go alongside organisational and everyday [бытовой: of daily living] slovenliness. In a ruined poor country we conduct ourselves as though the earth groans under the weight of granaries. We are not at all pressed for time, we do not hurry. At every question, even an arch-official one, we first of all deliver a reply: “eh? what?” And the first thought is not at all action, but an attempt to parry effort and action. “But perhaps this is not needed,” “But what if up there they say [something]”… In short, instead of the simple words: “I hear [слушаю: ‘yes, sir’],” “yes,” “no,” — a whole philosophy; it is not for nothing that we in Russia have so many philosophers and psychologists. Perhaps this is the reverse side of passivity, of sluggishness. Perhaps this philosophical loading [загруженность: burden, congestion] is simply confusedness, slovenliness of thought.
Хныканье и скептицизм идут рядом с организационной и бытовой неряшливостью. В разоренной бедной стране мы ведем себя так, как будто земля стонет под тяжестью амбаров. Нам вовсе не некогда, мы не спешим. При каждом вопросе, даже архислужебном, мы прежде всего даем реплику: «а? что?». И первой мыслью является вовсе не действие, а попытка отпарировать усилие и действие. «А может быть это и не надо», «А если там скажут»… Словом, вместо простых слов: «слушаю», «да», «нет», – целая философия; недаром у нас в России так много философов и психологов. Быть может это обратная сторона пассивности, неповоротливости. Быть может эта философская загруженность – просто путанность, неряшливость мысли.
Everyday slovenliness is our chief evil. “It is a trifle, it is a bagatelle, it is superficial — to demand that the desk be clean and the papers in order,” say the metropolitan, district and village Russians, all the time resolving world questions. Every neatness [аккуратность: also punctuality] and exactingness is “bureaucratism,” say the incorrigible decadents, not even conceiving that in Europe and America there already exists a million-strong army of bureaucrats working with precision to the minute, that the Proletariat and the factory administration enter and exit through the gates in thousand-strong crowds within 5 minutes, that all labouring Europe without sirens and bells lies down to sleep at 10 o’clock, and at 6 o’clock in the morning already buys a newspaper and boards the workers’ train.
Бытовая неряшливость – наше главное зло. «Это мелочь, это пустяк, это поверхностно – требовать, чтобы стол был чистый и бумаги в порядке», говорят столичные, уездные и деревенские россияне, все время разрешающие мировые вопросы. Каждая аккуратность и требовательность – это «бюрократизм», говорят неисправимые декаденты, не представляющие даже, что в Европе и Америке уже есть миллионная армия бюрократов, работающая с точностью до минуты, что пролетариат и заводская администрация входят и выходят в ворота тысячными толпами в течение 5 минут, что вся трудовая Европа без гудков и звонков ложится спать в 10 час, в 6 час. утра уже покупает газету и садится на рабочий поезд.
It is time, then, it is time for us to catch ourselves! It is time to create cultural brigades out of those few who accept the new tempo of life, the new distinctness of its steps, the unclogged lines of motions, who know how to turn time into space and space into time. — What has happened with us in Russia?
Пора же, пора нам спохватиться! Пора создать культурные бригады из тех немногих, что приемлют новый темп жизни, новую четкость его шагов, незасоренные линии движений, которые умеют превращать время в пространство и пространство во время. – Что случилось у нас в России?
A military-social tornado has swept through. With unprecedented force of destruction. But, to the astonishment of many, it has not only preserved its organising crater, it has come to possess an incredible voice of summons [призыв: also call-up, conscription], of energy, of will.
Пронесся военно-социальный смерч. С небывалой силой разрушения. Но, к удивлению многих, он не только сохранил свой организующий кратер, он стал обладать невероятным голосом призыва, энергии, воли.
It demands, insists.
Требует, настаивает.
Of course, the deafened do not hear, the burned are under treatment, in many the souls fester. There are many who did not measure out their leaps, dislocated their legs and enrol themselves in the category of quieted-down little old men.
Конечно, оглушенные не слышат, обожженные лечатся, у многих гноятся души. Есть много таких, которые не соразмерили прыжки, вывихнули ноги и записываются в разряд успокоившихся старичков.
And yet the hurricane speaks, speaks.
И все же ураган говорит, говорит.
Across all these nine thousand versts from Petrograd to Vladivostok it cuts out words:3
На все эти девять тысяч верст от Петрограда до Владивостока он режет слова:
3A verst is approximately 1.07 kilometres.
To blows, to work!
К ударам, к работе!
And there are already people, there are severe labourers of the new epoch, drilling with their stubbornness through the rusty ruins of ruination [разруха: economic collapse, dislocation]: they are scattered across all Russia, but have merely not come forward as a played-together chorus.
И есть уже люди, есть суровые работники новой эпохи, сверлящие своим упрямством ржавые руины разрухи: они рассыпаны по всей России, но лишь не выступили сыгранным хором.
The factory manager who managed to create a new shop in the years of decline.
Управляющий заводом, сумевший создать новый цех в годы упадка.
The foreman who stood at his post in the workshop from day to day, like a captain on the wheelhouse in a storm.
Мастер, стоявший на посту в мастерской изо дня в день, как капитан на рубке в шторм.
The worker or woman-worker who punched through with their own hands and machine-tool the labour-havoc [кавардак: muddle, mess], like an icebreaker through northern ice.
Рабочий или работница, пробивавшие своими руками и станком трудовой кавардак, как ледокол северные льды.
The builder of a station who worked amid the giggles and whimpering of gossips [кумушки: little godmothers, gossiping women].
Строитель станции, работавший под смешки и хныканье кумушек.
The market-gardener who grew maize in these years in the region of Moscow and tomatoes in Vologda province.
Огородник, взрастивший в эти годы кукурузу в районе Москвы и помидоры в Вологодской губернии.
“Specialists” — far from communists, but having come to love the new Russia and the new state and giving themselves over without any ulterior thoughts.
«Спецы» – далеко не коммунисты, но полюбившие новую Россию и новое государство и отдающие себя безо всяких задних мыслей.
Inventors, laboratory assistants, who moved science forward with youthful joy.
Изобретатели, лаборанты, двигавшие науку с юношеской радостью.
Teachers, male and female, who lived in cold sheds on a crust of bread, but created an army of new youth.
Учителя и учительницы, жившие в холодных сараях на корке хлеба, но создавшие армию нового юношества.
Finally, artists of the theatre and of literature, speaking in the language of constructions and of pressure [напор: thrust, head of water].
Наконец, артисты театра и литературы, говорящие языком конструкций и напора.
They — these people — are the genuine command platoon of our country.
Они – эти люди – и есть настоящий командный взвод нашей страны.
To the unformed crowds, to the scattered columns of the people, they cast a hard speech:
К невыстроенным толпам, к разбросанным колоннам народа они бросают жесткую речь:
— Down with the panic rhythm, from campaign to campaign, from harvest to harvest, from rain to rain, down with all the weeks of cleanliness, the weeks of the louse, as in the ancient calendars of saints, down with disbelief, the rust of the psyche, tangled walking and gaping.
– Долой панический ритм, от кампании к кампании, от урожая к урожаю, от дождя к дождю, долой все недели чистоты, недели вши, как в древних святцах, долой безверие, ржавчину психики, путаную ходьбу и ротозейство.
To bare methodology, to training, unremitting as a metronome.
К голой методике, тренировке, неотступной, как метроном.
To take the solemn seething [клокот: bubbling boil] of popular pathos, all the audacity of the revolution, to solder them through with verified [calibrated] oscillation, with even pressing [нажим: the pressure of a tool].
Взять торжественный клокот народного пафоса, всю дерзость революции, пропаять их выверенным колебаньем, ровным нажимом.
And all this — in an open will, proceeding along a through route [сквозной маршрут: direct, uninterrupted transit].
И все это – в открытой воле, идущей сквозным маршрутом.
A course towards characters, a course towards active builders of life,
Курс на характеры, курс на активных строителей жизни,
If they are not there, it is necessary to give birth to them.
Если их нет, их надо родить.
Everywhere, at whatsoever point of Russia, it is necessary to begin working, it is necessary to take life by assault, by siege, by a methodical, stubborn siege.
Всюду, на каком угодно месте России надо начать работать, надо брать жизнь приступом, осадой, осадой методической, упрямой.
There is no iron — make [it] out of wood. Do not ask and do not wait. There are no socks, take foot-cloths, but wind them on the foot artistically neatly.
Нет железа – делайте из дерева. Не просите и не ждите. Нет носков, берите портянки, но свертывайте их на ноге артистически аккуратно.
With effort, or, more correctly, with severe violence over oneself, it is possible, having found oneself in a forest with only fire, a knife and half a pood of bread, to unfold within half a year a genuine economy [хозяйство: farm, household establishment]. One need only think into it on the very next day: how to set up more firmly the thrust-stakes [упорные колья: supporting stakes; упор is a stop, a thrust-bearing] for the campfire, to knock together a spade, to craft a house, to gather edible leaves, berries and roots and even to set up a pharmacy.4
При усилии, или, вернее, при суровом насилии над собой, можно, очутившись в лесу только с огнем, ножом и с полпудом хлеба, развернуть через полгода настоящее хозяйство. Только надо вдуматься на другой же день, как крепче устроить упорные колья для костра, состряпать лопату, смастерить дом, набрать съедобных листьев, ягод и кореньев и даже устроить аптеку.
4A pood is approximately 16.38 kilograms.
It is necessary to become dexterous detectives [sleuths] of life, to know how to orientate oneself rapidly and to unfold [развертываться: deploy, as troops].
Надо стать ловкими сыщиками жизни, уметь быстро ориентироваться и развертываться.