Chapter X

After my day's work I went to the church, where Brother Nikodime opened the door for me and locked me in, disturbing the stillness of the temple with the loud rattle of iron. I waited at the door till the last reverberation died away on the flagstones, then walked up quietly to the Crucifix and sat down upon the floor before it, for I was too weak to stand. Every muscle in my body ached from toil, and I had no desire to read the Acathistus.

Я тогда эпитимию отбывал. Кончу работать — иду в церковь. Брат Никодим откроет двери мне и запрёт меня, наполнив тишину храма гулким шумом железа. Подожду я у двери, покуда не ляжет этот гул на каменные плиты пола, подойду тихонько к распятию и сяду на полу пред ним — нет у меня силы стоять, кости и тело болят от работы, и акафист читать не хочется мне.

I sat down, clasped my knees and gazed about me with sleepy eyes and thought about Grisha and about myself. It was summer, and the nights were hot and close, but here, in the semi-darkness of the church, it was pleasantly cool. The lamps under the holy pictures twinkled and winked at each other, and the little blue flames tugged upward as if they wished to fly toward the cupola, or higher still, to heaven itself, to the stars of the summer night. The quiet crackling of the wicks could be heard, each with its own peculiar sound, and half asleep, it seemed to me that the church was filled with a secret, unseen life, which, under the flickering of the lamps, held communion with itself. In the warm stillness and darkness the faces of the saints floated meditatively, as if something unsolved were before them. Ghost-like shadows passed before my face and the delicate, sweet odor of oil and cypress wood and incense surrounded me. The gold and the bronze of the holy images appeared duller and simpler, the silver shone warm and friendly, and everything melted and swam fusing into a torrent large and wide as in a dream.

Сижу, обняв колени, и смотрю вокруг сонными глазами, думая о Грише, о себе. Лето было тогда, ночи жаркие, а здесь — прохладный сумрак, кое-где лампады мелькают, перемигиваются; синеватые огоньки тянутся кверху, словно хотят взлететь в купол и выше — в небо, к летним звёздам. Слышен тихий треск светилен, звучит он разно, сквозь дрёму мне кажется, что во храме кто-то невидимо живёт, тайно беседуя робким мельканием лампад. В тёплой тишине и тьме вдумчиво колеблются лики святых, словно и пред ними встало что-то нерешённое. Призрачные тени, тихо коснувшись лица моего, овевают сладким дыханием масла, кипариса и ладана. Золото и медь стали мягче, скромнее, серебро блестит тепло, ласково, и всё тает, плавится, сливаясь в широкий поток великой о чём-то мечты.

Like a thick, sweet-smelling cloud, the church swung and swam to the low whispering of an indistinct prayer. I swung with it in a row of shadows, until a soft drowsiness took me up from the ground.

Храм, как густое душистое облако, колеблется и плывёт в тихом шёпоте неясной мне молитвы. Закружусь я в хороводе теней, и поднимет меня с пола ласковый сон.

Before the ringing of the bell for early mass, the silent Brother Nikodime would enter and wake me, touching me lightly on the head.

А перед тем, как ударить к заутрене, подойдёт ко мне молчаливый брат Никодим, разбудит, тихонько коснувшись головы, и скажет:

"Go, in God's name," he would say, and I would answer:

— Иди с богом!

"Pardon me, I have fallen asleep again."

— Прости, — мол, — меня, я опять заснул!

Then I would go out swaying, and Nikodime would support me and say hardly audibly:

Иду и шатаюсь на ногах, а Никодим, поддерживая меня, чуть слышно говорит:

"God will pardon you, my benefactor."

— Бог тебя простит, кормилец мой!

Nikodime was an insignificant looking little old man, who hid his face from all and called every one his "benefactor." Once I asked him:

Был Никодим незаметный старичок, ото всех прятавший лицо своё, и всякого человека он называл «кормилец». Однажды спросил я его:

"Say, Nikodimushke, are you silent because of a vow?"

— Ты, Никодимушка, по обету молчишь?

"No," he answered; "but just so." Then he sighed. "If I had anything to say, I would say it." "Why did you leave the world?"

— Нет, — говорит, — так, просто. И вздохнул: — Кабы знал, что сказать, — говорил бы! — А отчего из мира ушёл?

"Because I left it."

— Оттого и ушёл.

If you questioned him further, he did not answer at all, but looked into jour face with guilty eyes, and said in a whisper:

Начнёшь его дальше спрашивать — не отвечает, иногда взглянет в лицо тебе виноватыми глазами и тихонько скажет:

"I don't know why, my benefactor."

— Не знаю я, кормилец!

At times I thought to myself: "Perhaps this man, also, had sought an answer at one time."

Бывало, подумаешь: «Может, этот человек тоже ответов искал…»

And I wanted to run away from the monastery.

И захочется бежать из монастыря.

But here another gentleman appeared, starting up suddenly like a rubber ball against a fence. He was a strong, short, bold fellow, with round eyes like an owl's, a bent nose, light curls, a bushy beard and teeth which shone in a continual smile. He amused all the monks with his jokes and his shameless stories about women. At night he had them come to the monastery, smuggled in vodka without end, and was marvelously handy at everything. I looked at him and said:

А тут явился ещё один сударь — вдруг, точно мяч через ограду перескочил — крепкий такой попрыгун, бойкий, маленький. Глаза круглые, как у совы, нос горбом, кудри светлые, бородка пушистая, зубы блестят в постоянной улыбке. Веселит всех монахов шутками, про женщин похабно рассказывает, по ночам водит их в обитель, водки без меры достаёт и во всём удивительно ловок. Посмотрел я на него и говорю:

"What do you seek in a monastery?"

— Ты чего в монастыре ищешь?

"I? Things to gobble."

— Я? Жратвы!

"Bread is given to those who work."

— Хлеб работой добывают!

"That," he answered, "is a commandment from the peasants' God, but I am a man from the town and have also served two years in the Council, and can count myself as one of the authorities."

— Это, — говорит, — на мужиков богом возложено, а я — мещанин, да ещё в казённой палате два года служил, так что вроде начальства числю себя!

I tried to understand this jester, for I had to see all the springs which moved different kinds of people.

Я и этого забавника начал раскрывать — надо мне видеть все пружины, какие людями двигают.

As I became more used to my work, Misha grew lazier, went off somewhere or other, and although it was more difficult for me alone, still it was more pleasant. People came freely to the bakery and we talked.

Как привык я к работе моей, Михайла лениться стал, всё убегает куда-то, а мне хоть и трудно одному, но приятнее: народ в пекарню свободно ходит, беседуем.

Mostly we were three--Grisha, I and; oily Seraphim. Grisha would be excited and threatened me with his hands; Seraphim would whistle and shake his curls and smile. Once I asked him:

Чаще всего сходились мы трое: Гриша, я и весёлый Серафим. Гриша волнуется, машет руками на меня, Серафим свистит, потряхивая кудрями, улыбается. Как-то раз спросил я его:

"Seraphim, you vagabond, do you believe in God?"

— Серафим, а ты, бродяга, в господа веруешь?

"I will tell you later," he answered. "Wait about thirty years. When I am in my sixties, I suppose I will know exactly what I believe. At present I understand nothing and I don't want to lie."

— Потом, — говорит, — скажу, подожди лет тридцать. Ударит мне под шестьдесят, я, наверное, буду знать, верую ли, а сейчас я этого не понимаю; врать же — охоты нет!

He would tell us about the sea. He spoke about it as about a great miracle, using marvelous words, now quiet and loud; now with fear, and with love. And he glowed all over with joy which made him look like a star. When we listened to him we were silent and even heavy at heart at his stories of this vast, live beauty.

И начнёт рассказывать про море. Говорил он о нём, как о великом чуде, удивительными словами, тихо и громко, со страхом и любовью, горит весь от радости и становится подобен звезде. Слушаем мы его, молчим, и даже грустно от рассказов его об этой величавой живой красоте.

"The sea," he said with passion, "is the blue eye of earth which looks out to the far heaven and meditates on infinite space. On its waves, which are as alive and sensitive as the soul, is reflected the play of the stars and their secret path; and if you watch for a long time the ebb and the flow of the sea, then the sky, too, appears like a far-off ocean, and the stars like islands."

— Море, — жгуче говорил он, — синее око земли, устремлённое в дали небес, созерцает оно надмирные пространства, и во влаге его, живой и чуткой, как душа, отражаются игры звёзд — тайный бег светил. И если долго смотреть на волнение моря, то и небеса кажутся отдалённым океаном, звёзды же — золотые острова в нём.

Grisha listened, all pale, and smiled quietly, as if a moonbeam were playing on him, and he whispered sadly:

Гриша, бледный, слушает его и, улыбаясь тихой, как бы лунной, улыбкой, печально шепчет:

"And before the countenance of this mystery and beauty we only barter--nothing more."

— И пред лицом сих тайн и красот мы — только торгуем! Ничего более…

At other times Seraphim would tell us about the Caucasus. He pictured to us a land gloomy and exquisite, like a fairyland, where hell and heaven embraced, and were at peace, both equal and both proud in their majesty.

О, господи! Или начинает Серафим о Кавказе говорить — представит нам страну мрачную и прекрасную, место, сказке подобное, где ад и рай обнялись, помирились и красуются, братски равные, гордые величием своим.

"To see the Caucasus," Seraphim said in ecstasy, "that means to see the pure countenance of the earth, on which without inconsistency there unite in a smile the delicate purity of the childlike soul and the proud audacity and wisdom of the devil. The Caucasus is the touchstone of man. Weak spirits are ground to dust there and tremble before the power of the earth; but the strong, on the other hand, feel their strength grow and become proud and exalted like the mountain whose diamond-studded summit sends down its rays into the depths of the celestial wilderness. And this summit is the throne of the thunder."

— Видеть Кавказ, — внушает Серафим, — значит видеть истинное лицо земли, на коем — не противореча — сливаются в одну улыбку и снежная чистота души ребёнка и гордая усмешка мудрости дьявольской. Кавказ — проба сил человека: слабый дух подавляется там и трепещет в страхе пред силами земли, сильный же, насыщаясь ещё большей крепостью, становится высок и остр, подобно горе, возносящей алмазную вершину свою во глубину небесных пустынь, а вершина эта — престол молний.

Grisha sighed and asked in a low voice:

Вздыхает Гриша и тихо спрашивает:

"And who points out the path to the soul? Should one be in the world or go away from it? What should one accept and what reject?"

— Кто укажет душе путь её? К миру или прочь от него идти надо? Что признать и что отринуть?

Seraphim smiled distractedly and luminously.

Серафим рассеянно и светло усмехается.

"The glory of the sun is neither augmented nor diminished because you do not look at the sky, Grisha. Don't bother about that subject, my dear friend."

— Не убавится и не прибудет силы солнца от того, как ты, Гришуха, в небо поглядишь; не беспокойся об этом, милый!

I understood Seraphim, but not entirely. I asked him, a little hurt:

Понимаю я Серафима — и нет. Спрашиваю с досадой:

"And as to people--what do you think about them? Why are they here?"

— Ну, а люди как, по-твоему? К чему они?

He shrugged his shoulders and smiled.

Пожимает он плечами, улыбается.

"People--are like weeds. There are various kinds among them. For those who are blind the sun is black; for those who are not happy with themselves, God is an enemy. Besides, people are young. To call three-year-old Jack, Mr. So-and-so is early a bit and doesn't quite fit."

— Что же — люди? Люди, как травы, все разные. Для слепого и солнце черно. Кто сам себе не рад, тот и богу враг. А впрочем, молоды люди — трёх лет Ивана по отчеству звать рано!

His mouth overflowed with such quotations. They dropped from his lips like leaves from an apple tree, just as with Savelko. If you asked him anything, he immediately overpowered you with his puns, as if he were strewing flowers on a child's grave. His evasions made me angry, but he, the young devil, only laughed. At times I would say to him, irritated:

Прибауток у него, как у Савёлки, полон рот был, сыпал он ими, как яблоня цветами. Как только поставишь ему серьёзный вопрос, он сейчас же набросает на него слов своих, как трав на гроб младенца. Задевает меня его уклончивость, сержусь, а он, чёрт, хохочет. Бывало, в досаде скажешь ему:

"You are loafing here, you idle dog, eating bread for nothing."

— Зря ты шляешься, лентяй!

"That is the way it is with us," he answered. "He who eats his own bread remains hungry. Look at our peasants. All their life they sow wheat, yet dare not eat. You're quite right. To work is not my specialty. You get sore bones from work, but never rich and healthy; just lie in bed and shirk and you get fat and wealthy. And even you, Matvei, would rather steal than forego a meal."

Даром чужой хлеб ешь! — У нас, — говорит, — кто ест свой хлеб, тот и голоден. Вон мужики весь век хлеб сеют, а есть его — не смеют. А что я работать не люблю верно! Но ведь я вижу: от работы устанешь, а богат не станешь, но кто много спит, слава богу — сыт! Ты бы, Матвей, принимал вора за брата, ведь и тобой чужое взято!

I argued with him, but toward the end I myself began to laugh.

Засмеёшься.

He was simple and straightforward, and that attracted me very much. He never made any pretensions, but said simply:

Прост он был и этим привлекал, никак не притворялся, а прямо говорил:

"I am nothing but a little insect, and not very harmful at that. I only ask for bread that I be fed."

— Я насекомое малое и вред людям не велик приношу тем, что кусок хлеба попрошу да съем.

I saw that his whole make-up was very much like Savelko's and I marveled how men could keep their clear spirits and their happy frame of mind in this maelstrom of life.

Вижу я, у этого человека Савёлкин строй души — и удивляюсь: как могут подобные люди сохранять среди кипения жизни ясность духа своего и веселие ума?

Seraphim, next to Grisha, was like a clear day in spring compared to a day in autumn. Nevertheless, they grew more close to each other than to me. I was a little vexed at this. Soon they both went away together, Grisha having decided to go to Olonetz, and Seraphim said to me:

Серафим против Гриши — как ясный день весны против вечера осени, а сошлись они друг с другом ближе, чем со мной. Это было немножко обидно мне. Вскоре и ушли они вместе, Гриша решил в Олонецк идти, а Серафим говорит:

"I will accompany him. Then I will rest a week and return to the Caucasus. You should come along with us, Matvei. In tramping you will find more quickly what you are seeking, or you will lose what you have in excess, which, perhaps, is just as well. They can't bribe God away from the earth."

— Провожу его, отдохну там с неделю, да опять на Кавказ! И тебе, Матвей, с нами бы шагать — в движении скорее найдёшь, что тебе надо. Или потеряешь… и то хорошо! Из земли бога не выкопать!

But I could not go along with them, for at that time I was having my interviews with Mardarie, and I was especially curious about this ascetic. I saw them off with great sadness, and my quiet evenings and my happy days went with them.

Но я с ними не мог идти — в ту пору на беседы к Мардарию ходил, и очень любопытен был для меня схимник. С великой грустью проводил я их, — тихий вечер мой и весёлый день!