Mardarie, the penance monk, lived in a pit in the stone wall behind the altar. In ancient times this hole was a secret place where the monastery treasure was hidden from robbers, and there had been a secret passage to it direct from the altar. The stone vault from this pit had been taken away, and now it was covered with thick, wooden planks, and underneath it was built a kind of light cage with a little window in the ceiling. There was a grating with a railing around it, through which the pilgrims looked at the ascetic. In a corner was a trap-door, from which spiral steps led down to Mardarie. It made one dizzy to go down them. The pit was deep, twelve steps down, and only one ray of light fell in, and this one did not reach the bottom but melted and faded away in the damp darkness of this underground dwelling. One had to look long and steadily through the grating to see somewhere in the depths of the darkness something still darker which looked like a large rock or a mound. That was the ascetic, sitting motionless.
Схимонах Мардарий жил в землянке у церковной стены сзади алтаря; в старину эта яма тайником была — монастырские сокровища от разбойников прятали в ней, и прямо из алтаря был в неё подземный ход. Разобрали над этой ямой каменный свод, покрыли её толстыми досками и поставили над нею лёгкую келейку с окошком в потолке. А в полу сделана была решётка, ограждённая перилами, сквозь её богомольцы разглядывали схимника. В углу кельи — подъёмная дверь, и лестница винтом опускалась вниз к Мардарию, — у сходящего по ней кружилась голова. Яма — глубокая, двенадцать ступенек до дна, света в ней только один луч, да и тот не доходил до пола, таял, расплываясь в сырой тьме подземного жилища. Долго и пристально надо смотреть сквозь решётку, покуда увидишь в глубине темноты нечто темнее её, как бы камень большой или бугор земли, это и есть схимник, недвижим сидит.
To go down to him the warm, odiferous dampness caught one, and for the first few seconds nothing could be seen. Then from the gloom would rise an altar and a black coffin, in which sat, bent over, a little, gray-haired old man in a dark shroud, decorated with white crosses, hilts, a reed and a lance, which lay helter-skelter and broken on his dried-up body. In the corner a round stove hid itself, and from it a pipe crawled out like a thick worm, while on the brick walls grew green scales of mildew. A ray of light pierced the darkness like a white sword, then rusted and broke apart.
Спустишься к нему, охватит тебя тепловатой пахучей сыростью, и первые минуты не видишь ничего. Потом выплывет во тьме аналой и чёрный гроб, а в нём согбенно поместился маленький старичок в тёмном саване с белыми крестами, черепами, тростью и копьём, — всё это смято и поломано на иссохшем теле его. В углу спряталась железная круглая печка, от неё, как толстый червь, труба вверх ползёт, а на кирпиче стен плесень наросла зелёной чешуёй. Луч света вонзился во тьму, как меч белый, и проржавел и рассыпался в ней.
On a pile of shavings the ascetic swayed back and forth as a shadow, his hands resting on his knees and fingering a rosary. His head was sunk on his breast and his back was curved like a yoke.
На примятых стружках беззвучно, словно тень, качается схимник, руки у него на коленях лежат, перебирая чётки, голова на грудь опущена, спина выгнута подобно коромыслу.
I remember that I went up to him, fell on my knees and remained silent. He, too, was silent for a long time, and everything about us seemed glutted with dead silence. I could not see his face, but only the dark end of his sharp nose. He whispered to me so that I could hardly hear:
Помню, пришёл я к нему, опустился на колени и молчу. И он тоже долго молчал, и всё вокруг было насыщено мёртвым молчанием. Лица его не видно мне, только тёмный конец острого носа вижу. Шепчет он чуть слышно:
I could not answer. Pity for this man who lay alive in his coffin oppressed and overcame me. He waited a little while, and then again asked me:
А я не могу говорить, охватила меня и давит жалость к человеку, живым во гроб положенному. Подождав, он снова спрашивает:
"What is it? Speak."
— Что же… говори…
He turned his face toward me. It was all dark, no eyes were to be seen; only white eyebrows and a mustache and beard, which were like mildew on the agonized and motionless countenance which was effaced by the darkness. I heard the rustling of his voice:
И повернул ко мне своё лицо — тёмное оно, а глаз я не вижу на нём, только белые брови, бородка да усы, как плесень на жутком, стёртом тьмою и неподвижном лице. Слышу шелест его голоса:
"You argue up there. Why do you argue? You should serve God humbly. What is there to argue about with God? You should simply love God."
— Ты там споришь… Зачем же спорить… Богу надо покорно служить. Что с ним спорить, с богом-то, бога надо просто любить.
"I love Him," I answered.
— Я, — мол, — люблю его. — Ну, вот.
"Well, perhaps. He punishes you, but you must make believe that you see nothing and say, 'Praise be unto thee, O Lord.' Say that always, and nothing more."
Он тебя наказывает, а ты будто не видишь, и говори: слава тебе, господи, слава тебе! И всегда это говори.
It was evident that it was difficult for him to speak, either from weakness or because he was unused to it. His words were hardly alive and his voice was like the trembling of the wings of a dying bird.
Больше ничего. Видимо, трудно ему от слабости или разучился он говорить, — слова его чуть живы, и голос подобен трепету крыльев умирающей птицы.
I could not ask the old man anything, for I was sorry to disturb the peace of his death-waiting, and I feared to startle something; so I stood there motionless. From above the sound of bells leaked down, rocking the hair on my head, and I desired ardently to lift up my head toward the sky and gaze at it, but the darkness pressed down heavily on my neck and I did not move.
Не могу я ни о чём спросить старика, жалко мне нарушить покой его ожидания смерти и боюсь я, как бы не спугнуть чего-то… Стою не шевелясь. Сверху звон колокольный просачивается, колеблет волосы на голове моей, и нестерпимо хочется мне, подняв голову, в небеса взглянуть, но тьма тяжко сгибает выю мне, — не шевелюсь.
"Pray," he said to me, "and I will pray for you."
— Ты помолись-ка, — говорит он мне. — И я помолюсь за тебя.
He became silent again. All was quiet, and a terrible fear made my flesh creep and filled my breast with icy coldness. A little later he whispered to me:
Замер. Тихо. И струится жуткий страх по коже моей, обливая грудь снежным холодом. А через некоторое время шепчет он:
"Are you still here?"
— Ты еще тут?
"I can't see. Well, go, and God be with you. Don't argue."
— Не вижу я. Ну, иди с богом! Ты — не спорь.
I went out quietly. When I reached the earth above and breathed the pure air, I was drunk with joy and my head swam. I was all wet as if I had been in a cave; and he, Mardarie, had been sitting there now the fourth year!
Ушёл я тихонько. Как поднялся на землю и вздохнул чистым воздухом, опьянел от радости, голова закружилась. Сырой весь, как в погребе был. А он, Мардарий, четвёртый год там сидит!
I was to have five interviews with him, but I kept silent through them all; I could not speak. When I went down to him he listened, and then asked me in his unnatural voice:
Пять бесед назначено было мне, но я всё молчал. Не могу. Спущусь к нему, прислушается он и нездешним голосом спросит:
"Some one came--the same one as yesterday?"
— Пришёл. Вчерашний ли?
"Yes. It is I."
— Да, это я.
Then he began to mumble, with interruptions:
Тут он начинает шептать с перерывами:
"Don't offend God--what do you need? You need nothing. Perhaps a little piece of bread. But to offend God is a sin. That comes from the devil. The devils, they lend a hand to every one. I know them. They are offended and they are malicious. They are offended--that is why they are malicious. So don't get offended, or you will resemble the devil. People offend you, but you should say to them: 'Christ save you,' and then go. Everything is vanity. The main thing is yourself. Let them not take your soul away. Hide it, so that they cannot take it away."
— Ты бога не обижай… Чего тебе надо?.. Ничего не надо… Кусочек хлебца разве. А бога обижать грех. Это от беса. Беси — они всяко ногу подставляют. Знаю я их. Обижены они, беси-то. Злые. Обижены, оттого и злы. Вот и не надо обижаться, а то уподобишься бесу. Тебя обидят, а ты им скажи: спаси вас Христос! И уйди прочь. Ну их! Тленность они все. Главное-то твоё. Душу-то не отнимут. Спрячь её, и не отнимут.
He sowed his quiet words, and they spread themselves over me like ashes from a far-off fire. They were not necessary to me, and they did not touch my soul. It seemed to me I saw a black dream, which I could not understand and which wearied me very much.
Сеет он потихоньку слова свои, осыпаются они на меня, как пепел дальнего пожара, и не нужны мне, не трогают души. Как будто чёрный сон вижу, непонятный, тягостно-скучный.
"You are silent," he said thoughtfully. "That is good. Let them do what they want, but you keep quiet. Others come to me and they talk--they talk very much. But I cannot understand what they want. They even talk about women. What is that to me? They talk about everything. But what they say about everything, I cannot understand. But you are right to keep silent. I also would not speak, but the Abbot up there said: 'Console him; he needs to be consoled.' Well, all right. But I myself would much rather not talk.
— Молчишь ты, — раздумчиво говорит он, — это хорошо. Пусть их как хотят, а ты молчи. Другие ходят ко мне, те — говорят. Многое говорят. Нельзя понять, о чём они. Про женщин каких-то. А мне что? Про всё говорят а про что про всё? Непонятно. Ты знай молчи. Я бы тоже не говорил, да игумен тут — утешай, — надо утешать! Ну, ладно. А сам я очень бы молчал.
"Oh, God, forgive them all! Everything was taken from me--only prayers remained to me. Whoever tortures you, take no notice of him. It is the devils who torture you. They tortured me, too. My own brother, he beat me, and my wife gave me rat's poison. Evidently I was only a rat to her. They stole all I had from me, then said that I set fire to the village. They wanted to throw me into the fire. And I sat in prison. Everything happened to me. I was judged--sat some more. God be with them. I pardoned every one--I was not guilty, yet I pardoned. That was for my own sake.
Ну их всех к богу! У меня всё отнято. Молитва только осталась. Что тебя мучают — ты не замечай. Беси мучают. Мучили и меня. Брат родной. Бил. А то — жена. Мышьяком меня травила. Был я для неё как мышь, видно. Обокрали всего. Сказали — будто я деревню-то поджёг. В огонь бросить хотели. И в тюрьме сидел. Всё было. Судили — ещё сидел. Бог с ними! Я всех простил. Не виноват — а простил. Это — для себя.
"A whole mountain of injury lay on me. I could not breathe. Then I pardoned them and it went away. The mountain was no more. The devils were offended and they went away. So you, too, pardon every one. I need nothing. It will be the same with you."
Лежала на мне гора обид. Дышать не мог. А как простил, — ничего! Нет горы. Беси обиделись и отошли. Вот и ты — прости всем… Мне — ничего не надо. И тебе то же будет.
At the fourth interview he asked me:
На четвёртой беседе просит он меня:
"Bring me a crumb of bread. I will suck it. I am weak. Pardon me, in Christ's name."
— Принеси-ка ты мне хлебца корочку. Я бы пососал… Немощен я — прости ты меня, Христа ради!
My heart ached with pity for him. I listened to his ravings and I thought:
Жалко мне его стало до боли в сердце. Слушаю бред его и думаю:
"Why is that necessary, O Lord, why?"
«Зачем это надо, о господи? Зачем же?»
But he still rustled his dry tongue:
А он шелестит иссохшим языком:
"My bones ache. Night and day they draw. If I sucked a crumb it would be better perhaps; but this way my bones itch. It disturbs me--it disturbs my prayers. It is necessary to pray every second, even in one's dreams. If not, the devil immediately reminds one. He reminds one of one's name and where one lived, and everything. There he sits on the stove. It doesn't matter to him if it is hot--sometimes red hot. He is used to it. He sits himself there, a little, gray thing, opposite me, and just sits. I cross myself and do not look at him, and he gets tired. Then he crawls on the wall like a spider, or sometimes he floats in the air like a gray rag. He can do anything, my devil. He gets bored with an old man, but he has got to watch me, he has orders to.
— Кости у меня болят. Ноют день и ночь. Корочку-то пососу — легче будет, может. А то зудят кости, мешают. Надо ведь молиться все минуты. И во сне — надо. А то сейчас и напомнит бес. Имя твоё напомнит, и где ты жил, всё. Он вот тут на печке сидит. Ему — ничего, что иной раз горячая она, красная. Он — привык. Сядет серенький против меня и сидит. Я его закрещу, да уж и не гляжу на него. Надоел он. Ну его! А то по стене ползает, пауком. Ино тряпицей серой болтается в воздухе. Он — разно может, мой-то. Скучно со стариком. А приставили — надо стеречь.
"Of course, it is not pleasant for him to watch an old man. I am not offended with him. The devil doesn't do it of his own free will, and I am used to him. 'Well,' I say to him, 41 am tired of you,' and I don't look at him. He is not bad or evil, only he continually reminds me of my name."
Тоже и ему не сладко, со стариком-то. Я уж и не обижаюсь на него. И бес подневолен. Привык я к нему. Ну тебя, говорю, надоел ты! И не гляжу. Он — ничего, не озорник. Только всё напоминает, как меня звали.
Then the old man lifted his head and said loudly:
Поднял старичок голову и довольно громко сказал:
"They called me Michail Petrov Viakhiref."
— А звали-то меня Михайло Петров Вяхирев!
And then he sank down in his coffin again and whispered:
И снова осел весь в гроб свой, шепчет:
"Thus the devil tempts me. Oh, you devil! Are you still here, brother? Go, and God be with you."
— Таки толкнул бес… Ах ты, бес! Ты здесь, брат? Иди-ко с господом!
I could have cried with anger that day. What was the use of this old man? What beauty was there in his deed? I could not understand it. All day and many days afterward I thought of him, and I felt that a devil mocked me and made grimaces at me.
Плакать я готов был в тот день со зла… Ну, зачем старик этот? Какая красота в подвиге его? Ничего не понимаю! Весь день и долго спустя вспомню я про него — как будто и меня дразнит некий бес, насмешливые рожи строя.
The last time that I went to him I filled my pockets with soft bread, and I brought that bread to him, with pain and anger against all mankind. When I gave it to him he whispered:
Когда последний раз пошёл я к нему, то набил карманы мягким хлебом — с досадой и злостью на людей понёс этот хлеб. И когда отдал ему — он зашептал:
"Oh, it is still warm. Oh!"
— Ого-го! Тёплый. Ого-го-го…
He moved in his coffin. The shavings creaked underneath him while he hid his bread, whispering:
Возится во гробе, стружки под ним скрипят, прячет хлеб и всё шепчет:
The darkness and the mildewed wall--everything around us moved, reechoing the low groans of the ascetic--"Oh."
И тьма и плесень стен — всё вокруг шевелится, повторяя тихим стоном шёпот схимника: — О-о-о.
Four times a week they brought him food. Of course, he was starved.
Четыре раза в неделю пищу он принимал; конечно, голодно было ему.
This last time he said nothing to me, only sucked the bread. He evidently had not a tooth left in his head.
В тот последний раз он уж ничего не говорил со мной, и только чмокал, посасывая хлеб, — видимо, зубов у него совсем уже не было.
I stood there for some time. Then I said:
Постояв несколько времени, говорю ему:
"Well, pardon me, in Christ's name, Father Mardarie. I am going now, and I won't return again. Let me thank you."
— Ну, прости меня, Христа ради, отец Мардарий, ухожу я и больше не приду! Спасибо моё прими!
"Yes, yes," he answered eagerly. "It is I who thank you; it is I who thank you. But don't tell the monks about the bread. They will take it away. They are jealous, the monks are. No doubt the devils know them, too. The devils know everything and everybody--say nothing about it."
— Да, да, — торопливо отвечает он, — спасибо тебе, спасибо! Ты монахам-то не говори. Про хлеб-то. Отнимут ещё. Они завистливы, монахи-то. Их ведь беси тоже знают. Беси всё знают. Ты молчи!
Soon after this he became ill and died. They buried him with solemnity. The Bishop came from the city with all his clergy, and they held a Cathedral Mass. Afterward I heard that under the tombstone of the old man a little blue fire burns of itself at night.
После этого вскоре захворал и помер он. Хоронили торжественно владыка из города со священством приезжал и соборне литургию служил. Потом слышал я, что над могилою старичка по ночам синий огонёк сам собою загорается.
How pitiful it all was and how disgraceful to man!
Сколь жалостно всё это! И сколь постыдно людям!
Public domain in Canada and Hong Kong, where copyright ends fifty years after the author’s death. It may still be under copyright elsewhere: not for use or redistribution outside Canada or Hong Kong.