Chapter XII

Soon after this my life changed entirely. Even while Grisha was here an ugly incident happened to me. Once I went into the ante-room and caught Misha in an act which gave the lie to his constant and disgusting denunciation of women as unclean. It was inexpressibly disgusting to me, for I remembered all the filth which he spoke about women; I remembered his hatred of them; and I spat and escaped to the bakery, trembling with wrath and shame and bitterness. He followed me, fell on his knees, and begged me not to tell.

Вскоре после этого жизнь моя круто повернулась. Ещё при Грише был со мною подлый случай: вхожу я однажды в кладовую, а Михайла на мешках лежит и онановым грехом занимается. Невыразимо противно стало мне; вспомнил я пакости, кои он про женщин говорил, вспомнил ненависть его, плюнул, выскочил в пекарню, дрожу весь со зла, и стыдно мне и горестно. Он за мной… Пал на колени, умоляет меня, чтобы я молчал, рычит:

"I know that she torments you at night, too. The power of the devil is strong."

— Ведь и тебя она смущает по ночам, знаю я! Сильна власть дьявола…

"You lie," I said. "Go to all the devils, you pig. And you bake bread, you dog!"

— Врёшь, — говорю, — пойди ты ко всем чертям! сгинь! Ведь ты — хлеб печёшь, собака!

I insulted him, for I could not contain myself.

Ругаюсь, не могу удержаться.

If he had not soiled all womankind with his dirty words, I would not have minded it so much.

Если бы он женщин не пачкал грязными словами своими, так пёс с ним!

But he crawled before me and begged me not to tell.

А он всё ползает, просит, чтобы я молчал.

"Well," I said, "can one speak about such things? It is too shameful. But I don't want to work with you. Tell them to give me other work."

— Да разве, — говорю, — об этом скажешь? Ведь стыдно же! Но — работать с тобой не хочу! И ты скажи, чтобы перевели меня на другое послушание…

I insisted on that.

На том я и встал.

At this time people were not yet alive or clear to me, and I strove only for one thing: to keep myself apart.

О ту пору люди-то всё ещё не были живы и видны для меня, и старался я только об одном — себя бы в сторону отодвинуть.

Misha became ill and lay in the hospital. I worked as of old and was given two assistants to help me.

Михайла захворал и лёг в лечебницу, работаю я за старшего, дали мне в подмогу двух помощников; прошло недели три, и вдруг зовёт меня келарь и говорит, что Михайла выздоровел, но работать со мной не желает из-за моего строптивого характера, и потому назначен я, пока что, в лес пни корчевать.

Three weeks passed, when suddenly the steward called me and told me that Misha had recovered but did not want to work with me because of my obstinate nature; and therefore in the meantime I would be ordered to dig stumps out of the wood. This work was considered a punishment.

Это считалось наказанием.

"Why?" I asked.

— За что? — спрашиваю.

Suddenly the handsome monk, Father Anthony, entered the office, stood modestly aside and listened. The steward continued to explain to me:

И вдруг в контору входит красавец-монах, отец Антоний, становится скромно к сторонке и слушает. Келарь же объясняет мне:

"Because of your obstinate nature and your impudent opinions about the brothers. At your age and in your condition, it is foolish; unbearable; and you must be punished. But the Father Superior, in his goodness, said that we should take you over to the office for easy work. And that is how it may turn out."

— А именно за строптивость характера твоего и за дерзостные суждения о братии; это в твои годы и в положении твоём глупо, нетерпимо и должно быть наказано! Вот отец настоятель, по добросердечию своему, говорил, что надо тебя в контору перевести, на более лёгкое послушание, а выходит — вон оно что…

He spoke for a long time, in a singsong voice and without feeling; and I saw that it did not come from his conscience, but that he dragged one word after another from duty.

Говорил он долго, гнусаво и бесчувственно; вижу я, что не по совести, а по должности путает человек слова одно с другим.

Father Anthony leaned against a bench, looked at me, stroked his beard and smiled with his beautiful eyes as if he were joking with me about something.

А отец Антоний, прислонясь к лежанке, смотрит на меня и, поглаживая бороду, улыбается прекрасными глазами, словно поддразнивает меня чем-то.

I wished to show him my character and said to the steward:

Захотелось мне показать ему мой характер, и говорю я келарю:

"I don't seek to be raised, nor do I wish to accept humiliation, for I do not deserve it, as you know, but I want justice."

— Возвышения — не ищу, унижения — не желаю принять, ибо — не заслужил, как вы знаете это, но хочу справедливости!

The steward grew red in the face and beat the ground with his stick.

Покраснел келарь, посохом стучит.

"Keep silent, insolent one!"

— Цыц, дерзновенный!

Father Anthony bent to his ear and said something.

Отец Антоний наклонился к уху его и что-то сказал.

"It is impossible," answered the steward. "He is to take his punishment without a murmur."

— Сие — невозможно! — говорит келарь. — Должен он принять кару без ропота!

Anthony shrugged his shoulders and turned toward me. His voice was low and warm:

Пожал Антоний плечами и обратился ко мне, — голос у него басовитый, тёплый:

"Submit, Matvei."

— Подчинись, Матвей!

He conquered me with his two words and his caressing look. I bowed to the steward and to him, and then I asked the steward when I must go to the wood.

Победил он меня двумя словами и ласковым взглядом своим. Положив келарю земной поклон, поклонился я и ему, а потом спрашиваю келаря — когда мне идти в лес?

"In three days," he answered. "But these three days you must go to the dungeon--that's what."

— Через три дня, — говорит, — а эти три дня ты во узилище посидишь! Так-то!

If Anthony had not been there I certainly would have broken the steward's bones. But I took Anthony's words as a sign of the possibility to get near him, and for this I was ready to cut off my right arm--anything.

Не будь тут Антония, я бы, наверное, кости келарю переломал. Но его слова были приняты мною за некий намёк на возможность приблизиться к нему, а ради этого я тогда готов был руку себе отрубить и — на все.

They sent me down to the dungeon. It was a hole underneath the office, in which it was impossible to stand or lie down; one had to sit. Straw was thrown on the floor, but it was wet from dampness. And it was quiet as a grave, not even mice were there; and such darkness that the hands disappeared. If you put your hands before your face they were not visible.

И повели меня в карцер — в ямку под конторой; ни встать там, ни лечь, только сидеть можно. На полу солома брошена, мокра от сырости. Тихо, как в могиле, даже мышей нет, и такая тьма, что руки тонут в ней: протянешь руку пред лицом, и — нет её.

I sat there and was silent, and everything in me seemed poured from lead. I was heavy as stone, and cold as ice.

Сижу — молчу. И всё во мне молчит, как свинцом облито, тяжёл я, подобно камню, и холоден, словно лёд.

I clinched my teeth for I wished to hold back my thoughts; but they flamed up within me like coals and burned me. I could have bitten somebody, but there was no one to bite. I caught my hair with my hands, swayed back and forth like the tongue of a bell, and shrieked and raved and roared within:

Сжал зубы, будто этим хотел мысли свои сдержать, а мысли разгораются, как угли, жгут меня. Кусаться рад бы, да некого кусать. Схватился руками за волосы свои, качаю себя, как язык колокола, и внутренно кричу, реву, беснуюсь.

"Where is Thy justice, O Lord? Do not the lawless play with it? And do not the strong trample it in their evil, drunken power? What am I before Thee? A lawless sacrifice or a keeper of Thy beauty and justice?"

«Где же правда твоя, господи? Не ею ли играют беззаконники, не её ли попирают сильные в злобном опьянении властью своей? Кто я пред тобой? Беззаконию жертва или страж красоты и правды твоея?»

I recalled the arrangement of the life in the monastery. It stood before me, ugly and cynical.

Вспоминаю уклад жизни монастырской — неприглядно и глумливо встаёт она предо мной.

And why did they call the monks the servants of God? In what way were they holier than laymen? I knew the difficult peasant life in the villages. They lived starved and wretched. They drank, they fought, they stole, they committed every sin. But was not His path unseen? And they had no strength to struggle for righteousness; nor time. Each one was attached to the soil and tied to his house with a strong chain--the fear of starvation. What could one ask of them?

Почему монахи — слуги божий? Чем они святее мирян? Знаю я тяжёлую мужицкую жизнь в деревнях: сурово живут мужики! Далеко они от бога: пьют, дерутся, воруют и всяко грешат, но ведь им неведомы пути его, и двигаться к правде нет сил, нет времени у них, — каждый привязан к земле своей и прикован к дому своему крепкой цепью страха перед голодом; что спросить с них? А здесь люди свободно и сыто живут; здесь открыты пред ними мудрые книги, — а кто из них богу служит?

But here men lived free and satisfied. Here books and wisdom were open to them. But which one of them served God? Only the weak and the bloodless, like Grisha, remained faithful to God, who to the others was only a protector of sins and a source of lies. I remembered the evil lust of the monks for women and all their offenses of the flesh, which even the animals disdained--and their laziness and gluttony; their quarrels over the distribution of the funds, when they cawed maliciously at one another like ravens in a cemetery.

Только слабые и бескровные, вроде Гриши, остальным же бог — только защита во грехе и источник лжи. Вспоминаю злую жадность монахов до женщины и все пакости плоти их, коя и скотом не брезгует, лень их и обжорство, и ссоры при дележе братской кружки, когда они злобно каркают друг на друга, словно вороны на кладбище.

Grisha told me that no matter how much the peasants worked for the monastery, their indebtedness grew continually. I thought of myself: "Here I have already spent a long time and what has my soul profited? I have received only wounds and sores. How has my intelligence been enriched? Only by the knowledge of all kinds of baseness and of loathing for man."

Рассказывал мне Гриша, что как ни много работают мужики на монастырь этот, а долги их всё растут и растут. О себе думаю: вот уже давно я маюсь здесь, а что приобрёл душе? Только раны и ссадины. Чем обогатил разум? Только знанием пакости всякой и отвращением к человекам.

Around me was silence. Even the sound of the bells, by which I could have measured time, did not reach me, and there was neither day nor night for me. Who dared to take away the sun from man?

А вокруг — тишина. Даже звон колокольный не доходит ко мне, нечем время мерить, нет для меня ни дня, ни ночи, — кто же смеет свет солнца у человека отнимать?

The rank darkness oppressed me, and my soul was consumed by it. There was nothing left to light my path. The faith which was dear to my heart, the justice and omniscience of God, sank and melted away.

Промозглая темнота давит меня, сгорает в ней душа моя, не освещая мне путей, и плавится, тает дорогая сердцу вера в справедливость, во всеведение божие.

But like a bright star the face of Father Anthony flashed before me, and all my thoughts and feelings circled around it like a moth around a flame. I conversed with him, and complained to him, and asked him questions, and saw his two caressing eyes in the darkness.

Но яркой звездою сверкает предо мной лицо отца Антония, и все мысли, все чувства мои — около него, словно бабочки ночные вокруг огня. С ним беседую, ему творю жалобы, его спрашиваю и вижу во тьме два луча ласковых глаз.

I paid dearly for those three days and I went out of the hole blinded, my head feeling as if it were not my own, and my knees trembling. The monks laughed at me.

Дорогоньки были мне эти три дня: вышел я из ямы — глаза слепнут, голова — как чужая, ноги дрожат. А братия смеётся:

"What," they said, "you took a good soul-bath, eh?"

— Что, удостоился баньки духовной?

At night the Abbot called me, made me kneel before him, and gave me a long lecture.

Вечером игумен позвал меня, поставил на колени и долго речь говорил.

"It is written that I shall crush the teeth of the sinner and bend his back in the yoke."

— Сказано: зубы грешника сокрушу и выю его согну долу…

I was silent and controlled my heart. The peacemaker, Father Anthony, stood before me, and stilled my evil mouth with his affectionate look. Suddenly the Abbot softened.

Молчу, держу сердце в руке. Умиротворяющий Антоний предо мной стоит и запечатывает злые уста мои ласковым взглядом. И вдруг — смягчился игумен.

"We value you, you fool," he said. "We think of you. We have noticed your zeal in work and wish to reward your intelligence. I even place before you a choice of two duties. Do you want to work in the office, or do you want to be a lay brother to Father Anthony?"

— Тебя, дурак, ценят, — говорит, — о тебе думают, ревность твою к работе заметили, разуму твоему хотят воздать должное. И вот ныне я предлагаю тебе даже на выбор два послушания: хочешь ли ты в конторе сидеть, или — в келейники к отцу Антонию?

I felt as if I had been revived with warm water. I was stifled with joy and could hardly speak:

Точно тёплой водой облил он меня, задохнулся я от радости и едва выговорил:

"Permit me to be a lay brother."

— Благословите в келейники…

He frowned, became thoughtful, and looked at me curiously.

Сморщил он лицо, задумался, пытливо смотрит на меня.

"If you go to the office," he said, "I will take away the stump digging; but if you go as a lay brother, I will increase the work in the woods."

— Ежели, — говорит, — в контору идёшь, я сложу с тебя корчеванье, а в келейники — прибавлю работы в лесу.

"Permit me to be a lay brother."

— Благословите в келейники…

He asked me sternly:

Он строго спрашивает:

"Why, you fool! The work is easier in the office, and more respectable."

— Почему, глупый? Ведь в конторе легче и почётнее!

I insisted. He bowed his head and thought a while.

Стою на своём. Склонил он голову, подумал.

"I permit it. You are a strange fellow, and one should not lose sight of you. Who knows what fires you will light--who knows? Go in peace."

— Благословляю, — говорит. — Чудной ты парень однако — надо следить за тобою… Иди с миром!

I went to the wood. It was spring then, cold April. The work was hard, the wood an ancient one. The main roots went deep into the earth; the side ones were big. I dug and dug, and chopped and chopped; tied the trunk and made the horse pull out the stump. He tried with all his strength, but only broke the harness. Already by noon my bones felt broken and my horse trembled and was covered with foam. He looked at me out of his round eyes, as if he wished to say: "I cannot, brother; it is hard."

Пошёл я в лес. Весна была тогда, апрель холодный. Работа трудная, лес — вековой, коренье редькой глубоко ушло, боковое толстое, — роешь-роешь, рубишь-рубишь — начнёшь пень лошадью тянуть, старается она во всю силу, а только сбрую рвёт. Уже к полудню кости трещат, и лошадь дрожит и в мыле вся, глядит на меня круглым глазом и словно хочет сказать: «Не могу, брат, трудно!»

I petted him and slapped his neck. "I see," I said. And again I dug and chopped and the horse looked at me, his hide trembling and his head nodding. Horses are intelligent, and I am sure that they perceive all the senseless actions of man.

Поглажу её, похлопаю по шее. — Вижу! — И снова рыть да рубить, а лошадь смотрит, встряхивая шкурой и качая головой. Лошади — умные; я полагаю, что бессмыслие деяний человеческих им видимо.

At this time I had an encounter with Misha, which came near ending badly for both of us. Once I went to my work after the noon-day meal, and had already reached the wood when suddenly he overtook me, club in hand, his face wild, his teeth showing, and panting like a bear. What did it mean?

В это время была у меня встреча с Михайлой; чуть-чуть она худо не кончилась для нас. Иду я однажды после трапезы полуденной на работу, уже в лес вошёл, вдруг догоняет он меня, в руках — палка, лицо озверевшее, зубы оскалил, сопит, как медведь… Что такое?

I stopped and waited for him. He did not say a word, but brandished his club at me. I bent in time, and struck him below the belt with my head. I threw him down, sat on his chest, and took away his club.

Остановился, жду. А он, ни слова не говоря, как размахнётся палкой на меня! Я вовремя согнулся, да в живот ему головой; сшиб с ног, сел на груди, палку вырвал, спрашиваю:

"What is the matter with you?" I asked him. "What's this for?"

— Ты что это? За что?

He struggled underneath me and said hoarsely:

Он возится подо мной, хрипит:

"Get out of the monastery!"

— Уходи прочь из обители…

"Why?"

— Почему?

"I can't look at you. I'll kill you! Get out of here!"

— Не могу тебя видеть, убью… Уходи!

His eyes were red. The tears that came out seemed red, and his lips were covered with foam. He tore at my clothes; he scratched and pinched me, anxious to reach my face. I shook him lightly and arose from his chest.

Глаза у него красные, и слёзы выступают из них тоже будто красные, а на губах пена кипит. Рвёт он мне одежду, щиплет тело, царапается, всё хочет лицо достать. Я его тиснул легонько, слез с грудей и говорю:

"You wear the garb of a monk," I said, "and yet you are capable of such vileness, you brute! Why?"

— На тебе же чин монашеский лежит, а ты, скот, такую злобу носишь в себе! И — за что?

He sat in the mud and demanded, obstinately:

Сидит он в грязи и настойчиво требует:

"Get out of here! Don't make me lose my soul!"

— Уйди! Не губи мою душу…

I did not understand him. Finally I made a guess, and asked him low:

Ничего не понимаю. Потом — догадался, спрашиваю его тихонько:

"Perhaps, Misha, you think I told some one about your wretched sin? It is not so. I told no one about it."

— Может, ты, Миха, думаешь, что я сказал кому-нибудь о пороке твоём? Напрасно; никому я не говорил, ей-ей!

He arose, swayed, held on to the tree and looked at me with his wild eyes.

Встал он, пошатнулся, обнял дерево, глядит на меня из-за ствола дикими глазами и рычит:

"I wish you had told it to the whole world!" he roared. "It would be easier for me! I could repent before others and they would forgive me. But you, scoundrel, despise every one. I do not want to be under obligations to you, you proud heretic. Get out, or I'll have the sin of blood on me!"

— Пусть бы ты всему миру сказал — легче мне! Пред людьми покаюсь, и они простят, а ты, сволочь, хуже всех, — не хочу быть обязан тебе, гордец ты и еретик! Сгинь, да не введёшь меня в кровавый грех!

"If that is the way it is," I said, "go away yourself, if you have to. I won't go--that is sure."

— Ну, уж это, — мол, — ты сам уходи, коли тебе надо, я — не уйду, так и знай!

He again jumped on me, and we both fell into the mud, getting dirty like frogs. I proved to be the stronger, and arose, but he still lay there, weeping and miserable.

А он снова бросился на меня, и упали мы оба в грязь, выпачкались, как лягушки. Оказался я много сильнее его, встал, а он лежит, плачет, несчастный.

"Listen, Misha," I said. "I am going away a little later. Now I can't. I am not staying out of spite, but because I have to. I have got to be here."

— Слушай, Михайла, — говорю. — Я уйду немного погодя, а теперь — не могу! Не из упрямства это, а нужда у меня, надо мне здесь быть!

"Go to your father, the devil," he groaned, and gnashed his teeth.

— Иди к дьяволу, отцу твоему! — стонет он и зубами скрипит.

I went away from him, and a little while later he was ordered to go to the monastic inn in the city, and I never saw him again.

Отошёл я от него, а через мало дней велено было ему ехать в город на подворье монастырское, и больше не видал я его.