When my penance was finished I stood before Anthony, dressed in new clothes. I remember this period of my life from the first day to the last; everything, even to each word, was burned into my soul and cut into my flesh.
Кончил я послушание и вот — стою одет во всё новое у Антония. С первого дня до последнего помню эту полосу жизни, всю, до слова, как будто она и внутри выжжена и на коже моей вырезана.
He led me to his cells quietly, and taught me in detail how and when and in what way I was to serve him.
Водит он меня по келье своей и спокойно, подробно учит — как, когда и чем должен я служить ему.
One room was arranged with book-cases, full of worldly and religious books. "This," he said, "is my chapel."
Одна комната вся шкафами уставлена, и они полны светских и духовных книг. — Это, — говорит он, — молельня моя!
In the center of the room stood a large table, near the window an upholstered armchair, and toward one side of the table a divan covered with rich tapestry. In front of the table there was a chair with a high back, covered with pressed leather.
Посреди комнаты стол большой, у окна кресло мягкое, с одной стороны стола — диван, дорогим ковром покрытый, а перед столом стул с высокой спинкой, кожею обит.
A second room was his bedroom. It had a wide bed, a wardrobe filled with cassocks and linen, a wash stand with a large mirror, many brushes and combs and gaily colored perfume bottles. And on the walls of the third room, which was uninviting and empty, were two closed cupboards, one for wine and food and the other for china, pastry, preserves and sweets.
Другая комната — спальня его: кровать широкая, шкаф с рясами и бельём, умывальник с большим зеркалом, много щёточек, гребёночек, пузырьков разноцветных, а в стенах третьей комнаты — неприглядной и пустой — два потайные шкафа вделаны: в одном вина стоят и закуски, в другом чайная посуда, печенье, варенье и всякие сладости.
Having finished this inspection, he led me to his library and said:
Кончили мы этот обзор, вывел он меня в библиотеку и говорит:
"Take a seat. So, this is the way I live. Not like a monk, eh?"
— Садись! Вот как я живу. Не по-монашески, а?
"No," I answered; "not quite according to rule."
— Да, — мол, — не по уставу.
"Well, you condemn every one. I suppose you will condemn me soon, too."
— Вот ты, — говорит, — осуждаешь всё, будешь и меня осуждать.
He smiled, haughty as a bell tower.
И улыбается, точно с колокольни, высокомерно.
I loved him for his beautiful face, but his smile was disagreeable to me.
Очень я его любил за красоту лица, но улыбка эта не нравилась мне.
"I do not know whether I will condemn you," I said. "I certainly would like to understand you."
— Осуждать вас буду ли — не знаю, — мол, — а понять непременно хочу!
He laughed low, in a base, which was offensive to me.
Он засмеялся тихо, басовито и обидно.
"You are illegitimate?" he asked.
— Ты ведь незаконнорождённый?
"You have good blood in your veins?"
— Есть в тебе, — говорит, — хорошая кровь!
"What is good blood?" I asked.
— Что такое хорошая кровь? — спрашиваю. Смеётся и внятно отвечает:
He laughed, then answered impressively.
"Good blood is something from which proud souls are made."
— Хорошая кровь — вещество, из коего образуется гордая душа!
The day was clear, the sun shone in through the window, and Anthony sat entirely covered by its rays. Suddenly an unexpected thought flashed through my head and pierced my heart like the bite of a snake. I jumped from my chair and stared hard at the monk. He, too, arose, and I saw that he picked up a knife from the table and played with it, asking:
День ясный, в окно солнце смотрит, и сидит Антоний весь в его лучах. Вдруг одна неожиданная мною мысль подняла голову, как змея, и ужалила сердце моё — взныл я весь; словно обожжённый, вскочил со стула, смотрю на монаха. Он тоже привстал; вижу — берёт со стола нож, играет им и спрашивает:
"What is the matter with you?"
— Что с тобой?
"Are you not my father?" I asked him.
Спрашиваю я его: — Не вы ли мой отец?
His face became drawn, immovable and blue, as if it were carved from ice. He half closed his eyes so that the light went out of them, and said, almost in a whisper:
Испортилось лицо у него, стало неподвижно-синеватое, словно изо льда иссечено; полуприкрыл он глаза, и погасли они. Тихо говорит:
"I think--not. Where were you born? When? How old are you? Who is your mother?"
— Едва ли! Где родился? Когда? Сколько лет? Кто мать?
And as I told him how I was abandoned he smiled and put the knife back on the table.
И когда рассказал я ему, как бросили на землю меня, улыбнулся он, положил нож на стол.
"I was not in the district at that time," he answered.
— В то время и в тех местах не бывал я, — говорит.
I became embarrassed and uncomfortable. It was as if I had begged for charity and been refused.
Стало мне неловко, тяжело: будто милостыню попросил я, и — не подали.
"Well," he said, "and if I had been your father, what then?"
— Ну, а если бы, — спрашивает, — был я твой отец — что тогда?
"Nothing," I answered.
— Ничего, — говорю.
"Exactly. That is the way I think about it. We are living together in a place where there are no fathers and no children in the flesh, only in the spirit. On the other hand, we are all abandoned on this earth--that is, we are brothers in misery, which we call life. Man is an accident in life, do you know that?"
— И я так же думаю. Мы с тобою живём, где нет отцов и детей по плоти, но только по духу. А с другой стороны, все мы на земле подкидыши и, значит, братья по несчастью, именуемому — жизнь! Человек есть случайность на земле, знаешь ли ты это?
I read in his eyes that he was making fun of me. I was still laboring under the unpleasant impression which my strange and incomprehensible question had aroused in me, and I would have liked to explain the question to him or to forget it altogether. But I made matters worse by asking:
По глазам его вижу — смеётся он надо мной. Смущён и подавлен я непонятным мне вопросом моим, хочется мне как-то оправдать его или забыть. Но спрашиваю ещё хуже:
"Why did you take that knife in your hand?" Anthony gazed at me and then laughed low:
— А зачем это вы взяли в руку нож? Посмотрел на меня Антоний и тихонько смеётся.
"You are a bold questioner. I took it because I took it, and why I really do not know. I like it; it is a very pretty thing."
— Смелый ты вопросник! — говорит. — Взял и взял, а зачем — не знаю! Люблю его, красив очень.
And he gave me the knife. It was sharp and pointed, with a design in gold laid on the steel, and a silver handle, with red stones.
И подал нож мне. Нож кривой и острый, по стали золотом узор положен, рукоять серебряная, и красный камень врезан в неё.
"It is an Arabian knife," he explained to me. "I use it for cutting pages of books, and at night I put it under my pillow. There is a rumor abroad that I am rich and there are poor people living about me, and my cell is out of the way."
— Арабский нож, — объясняет мне он. — Я им книги разрезаю, а на ночь под подушку себе кладу. Есть про меня слух, что богат я, а люди вокруг бедно живут, келья же моя в стороне стоит.
The knife as well as the hands of Anthony had a rich, peculiar perfume, which almost intoxicated me and made my head swim.
От ножа и от руки Антония исходит некий пряный запах, — пьянит он меня, и кружится моя голова.
"Let us talk a little more," Anthony continued in his low, deep, soft voice. "Do you know that a woman comes to see me?"
— Поговорим далее, — продолжает Антоний вечерним, тёмным и мягким басом своим. — Знаешь ты, что женщина бывает у меня?
"It is not true that she is my sister. I sleep with her."
— Неправда, что она сестра мне. Я с нею сплю.
"Why do you talk of these things to me?" I asked.
Спрашиваю я его: — Чего ради вы говорите всё это мне?
"So that you will be shocked once and for all and not continue to be surprised. You like worldly books?"
— А чтобы ты удивился сразу — и перестал удивляться навсегда! Ты книги светские любишь?
"I have never read them."
— Не читал.
He took from the book-case a little book bound in red leather and gave it to me.
Взял он из шкафа маленькую книжку в красной коже, подал мне и приказал:
"Go, prepare the samovar and read this," he said, in a tone of command.
— Иди, ставь самовар и читай вот это!
I opened the book, and on the very first page I found a picture--a woman naked to her knees and a man in front of her, also naked.
Развернул я книжку, а на первой странице картинка: женщина выше колен оголённая и мужчина пред нею тоже оголяется.
"I will not read this," I said.
— Я, — говорю, — этого читать не буду.
Then he turned to me and said sternly:
Тогда он подвинулся ко мне и строго говорит:
"And if your spiritual superior orders you to? How do you know why this is necessary? Go."
— А если твой наставник духовный приказывает тебе? Ты знаешь, зачем это нужно?.. Иди!
In the annex where my room was I sat down on my bed, overcome by fear and sadness. I felt as if I had been poisoned; I was weak and trembling. I did not know what to think; I could not understand. From where did the thought come that he was my father? It was a strange idea.
В пристройке, где он дал мне место, сел я на кровать свою и застыл в страхе и тоске. Чувствую себя как бы отравленным, ослаб весь и дрожу. Не знаю, что думать; не могу понять, откуда явилась эта мысль, что он — отец мой, — чужая мне мысль, ненужная.
I remembered his words about the soul: "The soul is made of blood." And about man: "That he is an accident on earth." All this was so plainly heretical. I remembered his drawn face at my question.
Вспоминаю его слова о душе — душа из крови возникает; о человеке — случайность он на земле. Всё это явное еретичество! Вижу его искажённое лицо при вопросе моём.
I opened the book again. It was a story about some French cavalier and about women. What did I want with it?
Развернул книгу, рассказывается в ней о каком-то французском кавалере, о дамах… Зачем это мне?
He rang for me and called. I came in, and he met me in a friendly manner.
Звонит он, зовёт. Прихожу — встречает ласково.
"Where is the samovar?"
— Что же самовар?
"Why did you give me this book?"
— Зачем вы мне дали книгу эту?
"So that you would know what sin is."
— Чтобы ты знал, каков есть грех!
I became happy again. It seemed to me I understood his object; he wished to educate me. I bowed low, went out, prepared the samovar eagerly and brought it back into the room, where Anthony had already prepared everything for tea. And as I was going out he said:
Обрадовался я — показалось мне, что понял намерение его — испытать он хочет меня. Низко поклонясь, ушёл, живо вскипятил самовар, внёс в комнату, а уже Антоний всё приготовил для чая своей рукой и, когда я хотел уйти, сказал:
"Remain and drink tea with me."
— Останься, будешь чай пить со мной…
I was grateful to him, for I wanted to understand something very much.
Благодарен я ему, ибо нестерпимо хочется мне понять что-нибудь.
"Tell me," he said, "how you have lived and why you came here."
— Расскажи мне, — говорит, — как ты жил и зачем пришёл сюда?
I began to tell him about myself, not hiding from him my most secret impulse, not a thought which I could remember. And he listened to me with half-closed eyes, so engrossed that he did not even drink his tea.
И стал я рассказывать о себе, не скрывая ни одного тайного помысла, ни единой мысли, памятной мне; он же, полуприкрыв глаза, слушает меня так внимательно, что даже чай не пьёт.
Behind him the evening looked in at the window, and against the red sky the black branches of the trees made their outline.
Сзади его в окно вечер смотрит, на красном небе чёрные сучья деревьев чертят свою повесть, а я свою говорю.
But I talked all the time and gazed on the white fingers of Anthony's hands, which were folded on his breast. When I had finished he poured out a little glass of dark sweet wine for me.
А когда я кончил — налил он мне рюмку тёмного и сладкого вина.
"Drink," he said. "I noticed you when you prayed aloud in the church. The monastery doesn't help much, does it?"
— Пей! Я, — говорит, — тебя ещё тогда заметил, как ты в церкви молился вслух. Не помогает монастырь?
"No; but in you I place great hope. Help me. You are a learned man; you must know everything."
— Нет. На вас имею крепкую надежду, помогите мне! Вы — учёный человек, вам всё должно быть известно.
"I only know one thing: You go up the mountain, reach the top, and fall--you fall to the very depth of the precipice. But I myself do not follow this law because I am too lazy. Man is a worthless thing, Matvei; but why he is worthless, is not clear. Life is exquisite and the world enchanting. So many pleasures are given to man, and man is worthless. Why? This is a puzzle I cannot solve, and I do not even wish to think about it."
Он тихо говорит, не глядя на меня: — Мне одно известно: на гору идёшь — до вершины иди, падаешь — падай до дна пропасти. Но сам я этому закону не следую, ибо — я ленив. Ничтожен человек, Матвей, и непонятно, почему он ничтожен? Ибо жизнь прекрасна и мир обольстителен! Сколько удовольствий дано, а — ничтожен человек! Почему? Сия загадка не разгадана.
Vespers rang. He started and said:
Ударили к вечерне, вздрогнул он и говорит мне:
"Go, and God be with you. I am tired, and I must attend service."
— С богом, иди! Будь я умнее — в тот же день и надо бы мне уйти от него: сохранился бы он для меня как хорошее воспоминание.
Had I been wiser I would have left him that very day, for then I would have preserved a pleasant memory of him. But I did not understand the meaning of his words.
Но не понял я смысла его слов.
I went to my room, lay down, and noticed the little book which lay at my side. I struck a light and began to read it out of gratitude for my superior. I read how the cavalier I mentioned above deceived husbands, climbing to their wives at night through the windows, and how the husbands spied on him; how they wished to pierce him with their swords and how he escaped.
Пришёл к себе, лёг — под боком книжка эта оказалась. Засветил огонь, начал читать из благодарности к наставнику. Читаю, что некий кавалер всё мужей обманывает, по ночам лазит в окна к жёнам их; мужья ловят его, хотят шпагами приколоть, а он бегает.
And all this was very stupid and unintelligible to me; that is, I understood well enough that a young fellow might enjoy it, but I could not understand why it was written about, and I could not fathom why I had read such nonsense.
И всё это очень скучно и непонятно мне. То есть я, конечно, понимаю — балуется молодой человек, но не вижу, зачем об этом написано, и не соображу — почему должен я читать подобное пустословие?
And again I began to think: "How did I suddenly come upon the thought that Anthony was my father?" This thought ate my soul as rust eats iron. Then I fell asleep.
И снова думаю: отчего я вдруг заподозрил, что Антоний — отец мне? Разъедает эта мысль душу мою, как ржа железо. Потом заснул я.
In my dream I felt that some one touched me. I jumped up. He stood near me.
Во сне чувствую, толкают меня; вскочил, а он стоит надо мной.
"I rang and rang for you," he said.
— Я, — говорит, — звонил-звонил!
"Forgive me," I said, "in Christ's name. I have worked very hard."
— Простите, — мол, — Христа ради, очень тяжело работал я!
"I know," he answered. But he did not say, "God forgive you."
— Знаю. А «бог простит» — не сказал.
"I am going to the Father Abbot. Make everything ready, as it should be. Ah, you have read the book! It is too bad you have begun it. It is not quite for you. You were right; you need another kind."
— Я, — говорит, — иду к отцу игумену, приготовь мне всё, как указано. Ага! Ты книгу эту читал? Жаль, что начал; это не для тебя, ты прав был! Тебе другое нужно.
I prepared his bed. The linen was thin, the cover soft; everything was rich and new to me; and a delicate, pleasant odor emanated from all.
Готовлю я постель: бельё тонкое, одеяло мягкое, всё богато и не видано мной, всё пропитано душистым приторным запахом.
And so I began to live in this intoxicating world, as in a dream. I saw no one but Anthony. But even he seemed as if he were in a shadow and moved in shadows. He spoke in a friendly tone, but his eyes mocked. He seldom used the word God; instead of God he said soul; instead of devil, nature.
Начал я жить в этом пьяном тумане, как во сне, — ничего, кроме Антония, не вижу, но он сам для меня — весь в тени и двоится в ней. Говорит ласково, а глаза- насмешливы. Имя божие редко произносит, — вместо «бог» говорит «дух», вместо «дьявол» — «природа», но для меня смысл словами не меняется.
But for me the meaning of his words did not change. He made fun of the monks and of the church orders. He drank very much wine, but he never staggered in walking, only his forehead became a bluish-white and his eyes glowed with a dark fire, and his red lips grew darker and drier.
Монахов и обряды церковные полегоньку вышучивает. Много он пил вина, но не бывало, чтобы шатался на ногах, — только лоб у него станет синеват, да глаза над прозрачными щеками разгорятся тёмным огнём, а красные губы потемнеют и высохнут.
It happened often that he came back from the Abbot at midnight or even later, and he woke me and ordered that I bring him wine. He sat and drank, spoke to himself in his low voice long and uninterruptedly, sitting there sometimes till matins were called.
Часто, бывало, придёт он от игумена около полуночи и позднее, разбудит меня, велит подать вина. Сидит, пьёт и глубоким своим голосом говорит непрерывно и долго, — иной раз вплоть до заутрени.
It was difficult for me to understand his words, and I have forgotten many of them, but I remember how at first they frightened me, as if they had suddenly opened some terrible abyss in which the whole face of the earth was swallowed up. Often a feeling of emptiness and misery came over me because of his words, and I was ready to ask him:
Трудно мне было понимать речи его, и многое позабыл я, но помню сначала пугали они меня, как будто раскрывали некую пропасть и толкали в неё с лица земли всё сущее. Иногда от таких его речей становилось мне пусто и жутко, и готов я был спросить его:
"And you, are you not the devil?"
«А вы не дьявол будете?»
He was gloomy, spoke in a tone of command, and when he was drunk his eyes became even more mysterious, sinking far into his head. On his face a smile twitched continually, and his fingers, which were thin and long, opened and closed and pulled at his blue-black beard. A coldness emanated from him. He was terrifying.
Чёрный он, говорил властно, а когда выпивал, то глаза его становились ещё более двойственны, западая под лоб. Бледное лицо подёргивалось улыбкой; пальцы, тонкие и длинные, всё время быстро щиплют чёрную досиня бороду, сгибаются, разгибаются, и веет от него холодом. Боязно.
As I have said, I did not believe in the devil, and I knew that it was written that the devil was strong in his pride; that he fought continually; that his passion and his skill lay in tempting people.
Но, как сказано, во дьявола не верил я, да и знал по писанию, что дьявол силён гордостью своей; он — всегда борется, страсть у него есть и уменье соблазнять людей, а отец-то Антоний ничем не соблазняет меня.
But Father Anthony in no way tempted me. He clothed life in gray, showed it to me as something insane, and people for him were only a herd of crazy swine who were dashing to the abyss with varying rapidity.
Жизнь одевал он в серое, показывал мне её бессмысленной; люди для него — стадо бешеных свиней, с разной быстротой бегущих к пропасти.
"But you have said that life is beautiful," I said.
— Вы, — мол, — говорили, что жизнь-то прекрасна!
"Yes, if it recognizes me it is beautiful," he answered.
— Да, если она признаёт меня, она прекрасна, — отвечает он и усмехается.
Only his laugh remained with me. He seemed to me to gaze upon everything from his corner as if he had been driven away from everywhere and was not even hurt at being driven away.
Только эта усмешка и оставалась у меня от его речей. Точно он на всё из-за угла смотрел, кем-то изгнанный отовсюду и даже не очень обижаясь, что изгнали.
His thoughts were sharp and penetrating, subtle like a snake, but powerless to conquer me, for I did not believe them, although often I was ravished by their cleverness and by the great leaps of the human mind.
Остра и догадлива была его мысль, гибка, как змея, но бессильна покорить меня, — не верил я ей, хотя иной раз восхищался ловкостью её, высокими прыжками разума человеческого.
At times, though this happened seldom, he became angry with me.
Впрочем, порою — хоть и редко — сердился он.
"I am a nobleman!" he shouted. "A descendant of a great race of people! My fathers founded Russia! They are historical figures, and this lout--this dirty lout dares to interrupt me! The beautiful dies, only the worms remain, and only one man of a distinguished family among them."
— Я, — кричит, — дворянин, потомок великого рода людей; деды и прадеды мои Русь строили, исторические лица, а этот хам обрывает слова мои, этот вшивый хам, а?!. Такие речи не интересны были мне — я, может, и сам тоже знаменитейшей фамилии, да ведь не в прадеде сила, а в правде, и вчера — уже не воротится, тогда как завтра — наверное — будет!
His expressions did not interest me. I, too, perhaps, came from a distinguished family. But surely strength did not lie in ancestry, but in truth, and though the evening will surely not come again, the morrow comes.
He sat in his armchair and talked, his face bloodless.
А то сидит в кресле своём, без крови на лице, и рассказывает:
"Again the monks have won from me, Matvei. What is a monk? A man who wishes to hide from his fellow men his own vileness and who is afraid of its power over him. Or, perhaps, a man who is overcome by his weakness, and flees from the world in fear, that the world may not devour him. Such monks are the better and more interesting; but the others are only homeless men, dust of the earth, or still-born children."
— Опять, Матвей, обыграли меня эти монахи. Что есть монах? Человек, который хочет спрятать от людей мерзость свою, боясь силы её. Или же человек, удручённый слабостью своей и в страхе бегущий мира, дабы мир не пожрал его. Это суть лучшие монахи, интереснейшие, все же другие — просто бесприютные люди, прах земли, мертворождённые дети её.
"What are you among them?" I asked.
— А вы, — говорю, — кто среди них? Может быть, я его десять раз и больше так вот в упор спрашивал, но он отвечал мне всегда в таком роде:
I might have asked this ten times or more straight to his face, but he answered me always in this way:
"Man is a child of accident on this earth, everywhere and forever."
— А ты — случайный человек и здесь, и везде, и всегда!
His God, too, was a mystery to me. I tried to ask him about God when he was sober, but he only laughed and answered with some well-known quotation.
И бог его был для меня тайной. Старался я допросить его о боге, когда он трезвый был, но он, усмехаясь, отвечал мне знакомыми словами писания, бог же для меня был выше писания.
But God was higher to me than anything that was ever written about Him.
I asked him when he was drunk how he saw God then. But even drunk, Anthony was firm.
Тогда стал я спрашивать у пьяного, как он видит бога? Но и пьяный Антоний крепок был.
"Ah, you are cunning, Matvei," he answered. "Cunning and obstinate. I am sorry for you."
— А хитёр ты, Матвей! — говорит. — Хитёр и упрям! Жаль мне тебя!
I, too, was sorry for him, for I saw his solitude and I valued the abundance of his thoughts, and I was sorry that they were being sown at random in his cell. But though I was sorry for him, still I persisted firmly in my questions, and once he said, unwillingly:
И я тоже стал жалеть его, ибо видел его одиночество, ценил обилие всяких мыслей в нём, и жалко было, что зря пропадают они в келье. Но, жалея, всё упорнее наседаю на него, и однажды он нехотя сказал:
"I no more see God than you, Matvei."
— Но я, как и ты, Матвей, — не вижу бога!
"Though I do not see God," I answered, "still I feel Him and do not question His existence, but only try to understand His laws, upon which our earth is based."
— Я, — мол, — хоть не вижу, но чувствую, и не о бытии его спрашиваю, а — как понять законы, по коим строится им жизнь?
"As for the laws," he said, "look in the book on Canonical Rights, and if you feel God then--I shall congratulate you."
— Законы, — говорит, — в номоканоне смотри! А если чувствуешь бога, то — поздравляю тебя!
He poured out some wine, clinked glasses with me and drank. I noticed that, though his face was as grave as that of a corpse, the beautiful eyes of the gentleman mocked at me. The fact that he was a gentleman began to lessen my feelings for him, for he unfolded his birth to me so often that he made me boil with anger.
Налил стакан вина мне, чокнулся со мной и выпил; вижу я, что хотя лицо у него серьёзное, как у мёртвого, но глаза красивого барина смеются надо мной. То, что он барин, стало покрывать собою моё влечение к нему, ибо он уже несколько раз так развёртывал барство, что кровно обижал меня.
When he was somewhat drunk, he liked to speak about women.
Пьяненький любил он про женщин говорить.
"Nature," he would say, "has kept us in an evil and heavy bondage through woman, its sweetest allurement; and had we not this carnal temptation, which saps out the best from the soul of man, he could have attained immortality."
— Природа, дескать, берёт нас в злой и тяжкий плен через женщину, сладчайшую приманку свою, и не будь плотского влечения, кое поглощает собою лучшие силы духа человеческого, — может, человек и бессмертия достиг бы!
Since Brother Misha had spoken about the same theme, though more heatedly, I was disgusted by this time with such thoughts. Misha had renounced woman with hatred and defamed her furiously; but Father Anthony adjudged her without any feelings and tiresomely.
Но так как брат Миха гораздо гуще об этом деле говорил, то я уже был насыщен отвращением к таким мыслям; притом же Михайла отрицал женщину со злобой, поносил её яростно, а отец Антоний рассуждал бесчувственно и скучно.
"Do you remember," he said, "I once gave you a book? If you read it you must have seen how woman in her whole make-up is cunning and full of lies, and debauched to the very bottom."
— Помнишь, — говорит, — я тебе книжку давал? Читая её, должен был ты видеть, сколь женщина хитра и лжива и развратна в существе своём!
It was strange, and it hurt me to hear man, born of woman and nourished with her life, besmirch and trample upon his own mother, denying her everything but the flesh; degrading her to a senseless animal. At times I expressed my thoughts to him, though vaguely; not so distinctly. He became outraged and shouted.
Странно и противно слышать, когда человек, рождённый женщиной и соками её вспоённый, грязнит, попирает мать свою, отрицая за нею всё, кроме похоти, низводит её до скотины бессмысленной. Однажды я сказал ему нечто в этом смысле, только — глаже, не столь прямо. Освирепел он, закричал:
"Idiot! Was I talking about my own mother?"
— Идиот! Разве я о матери говорю!
"Every woman is a mother," I answered.
— Всякая, — мол, — женщина есть мать. — Иная, — кричит, — только распутница всю жизнь!
"There are some," he shouted, "who are only loose women all their lives."
"Well," I answered, "there are some who are hunchbacked; but that is not the law for all."
— Некоторые люди горбаты живут, но для всех горб — не закон.
"Get out of here, fool!"
— Ступай вон, дурак!
Evidently the officer was not dead in him.
Офицер-то не помер в нём.
Several times when I asked about God, we wrangled with each other. He angered me with his sly wit, and one evening I went at him with all my might. My character grew bad, for I passed through great suffering at this time. I circled around Anthony like a hungry man around a locked pantry; he smells the bread through the door, and it only tends to madden him. And the night to which I refer, his evasions enraged me. I caught up the knife from the table and cried:
Несколько раз сшибался я с ним голова в голову, спрашивая о господе; стали меня злить увёртливые смешки его, и как-то в ночь пустил я себя на него со всей силой. Характер у меня скверный сделался тогда; большую тоску я испытывал; хожу вокруг Антония, как голодный около чулана запертого, — хлебом пахнет за дверью, — и от этого звереть я стал, а в ту ночь сильно он разжёг недомолвками своими. Взял я нож со стола и говорю:
"Tell me everything you believe or I will cut my throat, come what may!"
— Расскажите мне всё, как думаете, а то вот — полосну себя по горлу, скандал сделаю вам!
He became frightened, grabbed my hand, wrenched the knife from me and grew very much excited--not at all like himself.
Встревожился он, цапнул меня за руку, вырвал нож и засуетился — не похоже на себя.
"You should be punished for this," he said, "but no punishment ever helps fanaticism."
— Нужно, — говорит, — наказать тебя за это, но фанатику и наказание не впрок!
And then he added, and his words were like nails beaten into my head:
А потом говорит, точно гвозди в голову мне бьёт:
"This is what I will tell you: only man exists. Everything else is an opinion. Your God is a dream of your soul. You can only know yourself, and even that not certainly."
— Я тебе вот что скажу: существует только человек, всё же прочее есть мнение. Бог же твой — сон твоей души. Знать ты можешь только себя, да и то — не наверное.
His words shook me like a storm and ravaged me. He spoke for a long time, and though I did not understand everything, I felt that in this man was no sorrow or joy or fear, or sensitiveness, or pride. He was like an old church-yard priest, reading the mass for the dead, near a tomb. He knew the words well, but they did not touch his soul. His words were frightful to me at first, but later I understood that the doubt in them was without force, for they were dead.
Покачивают слова его, как ветром, и опустошают меня. Говорил он долго, понятно и нет, и чувствую я: нет в этом человеке ни скорби, ни радости, ни страха, ни обиды, ни гордости. Точно старый кладбищенский поп панихиду поёт над могилой: все слова хорошо знает, но души его не трогают они. Сначала-то страшной показалась мне его речь, но потом догадался я, что неподвижны сомнения его, ибо мертвы они…
It was May, the window was open, and the night in the garden was filled with a warm perfume of flowers. The apple trees were like young girls going to communion--a delicate blue in the silver moonlight.
Май, окно открыто… ночь в саду тепло цветами дышит… яблони — как девушки к причастию идут, голубые в серебре луны.
The watchman beat the hours, and in the stillness the bronze resounded lugubriously.
Сторож часы бьёт, и кричит в тишине медь, обиженная ударами, а человек предо мной сидит с ледяным лицом и спокойно плетёт бескровную речь; вьются серые, как пепел, слова, обидно и грустно мне — вижу фольгу вместо золота.
Before me sat a man with a face of stone, calmly emitting bloodless words--words which vanished and were gray like ashes. They were offensive and painful to me, for I saw brass where I had expected gold.
"Go now," said Anthony to me.
— Уходи! — говорит мне Антоний.
I went into the garden, and when early mass was rung I entered the church, went into a dark corner and stood there, thinking, what need of God had a man who was half dead?
Вышел я в сад, а к заутрене ударили; пошёл в церковь, выбрал тёмный уголок, стою и думаю:
The brothers assembled. One would say it was the moonlight which broke the shadows of night into a thousand fragments and which noiselessly crawled into the temple to hide.
«Да и зачем полумёртвому бог?» Сходится братия, — словно лунный свет изломал на куски тьму ночи, и с тихим шорохом прячутся они во храме.
From this time something incomprehensible happened. Anthony began speaking to me in the tone of a gentleman, dry and crossly, and he never called me to him in a friendly way. All the books which he had given me to read he took away. One of them was a Russian history which had many surprises for me, but I got no chance to finish it. I tried to fathom in what way I had offended this gentleman of mine, but I could not.
С той поры началось что-то, непонятное мне: говорит со мной Антоний барином, сухо, хмурится и к себе не зовёт. Книги, которые дал мне читать, все отобрал. Одна из книг была русская история — очень удивляла она меня, но дочитать её не успел я. Соображаю, чем бы я мог обидеть барина моего, не вижу.
The beginning of his speech was engraven in my memory and lived uppermost in my mind, though not troubling my other thoughts: "God is the dream of your soul," I repeated to myself. But I did not feel the necessity of debating this; it was an easy thought.
А начало его речи осело в памяти моей и тихонько живёт там поверх всего, ничему не мешая. «Бог есть сон твоей души», — повторяю я про себя, но спорить с этим нужды не чувствую — лёгкая мысль.
Soon a woman came to him. It was late at night. Anthony rang for me and cried:
Вскоре явилась и дама его; было это поздно ночью. Слышу, звонит Антоний и кричит:
"Quick--the samovar!"
— Живо, самовар!
When I brought it in I saw a woman sitting on the divan, in a wide pink dress, blonde disheveled curls hanging over her shoulders, and a little pink face, like a doll's, with light-blue eyes. She seemed to me modest and sad.
А когда я подал самовар, вижу, сидит на диване женщина в розовом широком платье, белокурые волосы по плечам распущены; маленькая, точно кукла, лицо тоже розовое, глаза голубые; скромной и грустной показалась мне она.
I placed the dishes on the table, and Anthony hurried me all the while.
Ставлю я посуду на стол, Антоний торопит:
"Do it quicker--hurry."
— Скорей возись, скорей!
"He is aflame," I said to myself.
«Ишь ты, — думаю, — воспылал!»
I liked his love affairs, for it was pleasant to see how skilful Anthony was even in love--a thing which is not very difficult.
Дело это любовное понравилось мне; то есть приятно было видеть Антония хоть на любовь — дело немудрое — способным.
As for myself, love left me cold at this time, and the looseness of the monks kept me away from it. But what kind of a monk was Father Anthony?
Сам-то я в ту пору холоден к этому был, да и монашеское распутство отвращало в сторону, ну, а отец Антоний — какой же монах?..
The woman was pretty in her way, a delicate little thing, like a new toy.
Женщина его, по-своему, красива — свеженькая такая, словно новая игрушка.
In the morning I went into the room to set it to rights. But he was not there, having gone to the Abbot. She sat on the divan, her feet under her, uncombed and half dressed. She asked me what I was called. I told her. Then she asked me if I had been in the monastery a long time, and I answered that question also.
Наутро прихожу комнаты убирать, его нет, к игумену пошёл, а она сидит на диване с книжкой в руках, ноги поджав, нечёсаная, полуодетая. Спросила, как зовут, — сказал; давно ли в монастыре, — сказал.
"Don't you get bored here?"
— Не скучно?
"No," I answered.
— Нет, — мол. — Странно, если правда!
"That's strange--if it's true."
"Why should it not be true?" I asked.
— Почему, — говорю, — не правда?
"You are so young and good-looking."
— Такой ты молодой, красивый!
"Is the monastery only for cripples?"
— А разве монастырь — для уродов?
She laughed and put out a bare foot from the divan. She looked at me and let herself be seen immodestly; exposed, her arms bare to the shoulder and her gown unfastened at the breast.
Засмеялась она и голую ногу одну спустила с дивана. Разглядывает меня и немножко неладно ведёт себя: руки голыми до плеч показывает, платье на груди не застёгнуто.
"You do that in vain," I thought. "You should keep your charms for your lover."
«Это ты напрасно делаешь, — думаю, — наготу надо для милого беречь!»
And the little fool asked me:
А она, дурочка, спрашивает:
"Don't women bother you?"
— Неужели тебя женщины не смущают?
"I don't see them," I answered. "How can they bother me?"
— Я, — мол, — их не вижу, да и чем же они могут смущать? — Как — чем? — и хохочет.
"What do you mean by 'how'?" And she laughed.
— Как это — чем?
Anthony appeared in the door and asked angrily:
А в двери Антоний стоит и сердито спрашивает:
"What is this, Zoia?"
— Что такое, Зоя? А?
"Oh," she cried, "he is so funny--that one!" And she began to chatter and tell how "funny" I was.
— Ах, — кричит она, — он такой забавный, этот! И защебетала, защебетала, рассказывая, какой я забавный.
But Anthony did not listen to her, and commanded me sternly:
Но Антоний, не слушая её, сурово приказывает мне:
"Go and unpack the trunks and the bags. Then take part of the provisions to the Abbot."
— Ступай, разбери там кульки и ящики, потом нужно часть игумену снести!
Even before dinner both of them had taken enough wine, and in the evening, after tea, the woman was entirely drunk, and Anthony, too, seemed more drunk than usual. They drove me from one corner to the other--to bring this, to carry that; to heat the wine, then to cool it.
Ещё за обедом в тот день оба они довольно выпили, а вечером после чаю женщина эта уж совсем пьяная была, да и Антоний, видимо, опьянел больше, чем всегда. Гоняет меня из угла в угол — то подай, это принеси, вино согрей да остуди.
I ran about like a waiter in a drinking place, and they became more and more free before me. The young lady was hot and took off some of her clothes, and the gentleman suddenly asked me:
Бегаю, как лакей в трактире, а они всё меньше стесняются со мной, — барышне-то жарко, и она понемногу раздевается, а барин вдруг спрашивает меня:
"Matvei, isn't she pretty?"
— Матвей, она красивая?
"Pretty enough," I answered.
— Ничего, — мол.
"But look at her well."
— Нет, ты погляди хорошенько!
She laughed, drunk.
А она хохочет, пьяненькая.
I wanted to go out, but Anthony called out, wildly:
Я хочу уйти, но Антоний свирепо кричит:
"Where are you going? Stay here! Zoiaka, show yourself naked!"
— Куда? Стой! Зойка, покажись ему голая…
I thought I had not heard rightly, but she pulled off a gown she had on and stood upon her feet, swaying. I looked at Anthony and he looked back at me. My heart beat loudly, for I pitied this man. Vulgarities did not quite fit him, and I was ashamed for the woman. Then he shouted:
Думал я, что ослышался, но она сорвала с себя какой-то халатик и встала на ноги, покачиваясь. Смотрю на Антония; он — на меня… Сердце моё нехорошо стучит, и барина этого несколько жаль: свинство как будто не к лицу ему, и за женщину стыдно. И вот он кричит:
"Get out of here, you lout!"
— Ступай вон, ты, хам!
"You are a lout yourself!" I retorted.
Я ему откликнулся: — Ты сам!
He jumped up, overthrowing the bottles on the table. The dishes fell to the ground with a crash; something began to flow hastily, like a lonely stream. I went out into the garden and lay down. My heart ached like a bone that is frozen. In the stillness I heard Anthony cry out:
Вскочил он, бутылки со стола повалились, посуда дребезжит, и что-то полилось торопливо, печальным ручьём. Вышел я в сад, лёг. Ноет сердце моё, как простуженная кость. Тихо, и слышу я крики Антония:
And a woman's voice whined:
А женщина визгливо отвечает:
"Don't you dare, you fool!"
— Не смей, дурак!
Soon the harnessing of horses was heard in the courtyard, and their dissatisfied neighing and stampings on the dry earth. Doors were slammed, the wheels of a carriage rattled, and then the large gates creaked.
Потом лошадей на дворе запрягали, и они, недовольно фыркая, гулко били копытами о сухую землю. Хлопали двери, шуршали колеса коляски, и скрипели ворота ограды.
Anthony walked through the garden, calling low:
Ходил по саду Антоний и негромко взывал:
"Matvei, where are you?"
— Матвей! Ты где?
His tall figure moved among the apple trees and he caught at the branches and let fall the perfumed snow of flowers, muttering:
Вот его высокое тело в чёрном двигается между яблонями, хватаясь руками за ветви, и бормочет:
"Oh, the fool!"
— Ду-урак… эй!
And behind him, dragging along the ground, was his thick, heavy shadow.
И тащится, вьётся по земле густая тяжёлая тень за ним.
I lay in the garden until morning, and then went to Father Isador.
Пролежал я в саду до утра, а утром явился к отцу Исидору.
"Give me back my passport. I am going away."
— Отдайте-ка паспорт мой, ухожу я!
He was so startled that he jumped up.
Удивился, даже подпрыгнул.
"Why? Where?"
— Почему? Куда?
"Somewhere--in the world. I don't know where," I answered.
— По земле, но не знаю — куда, — говорю.
He began to question me.
Он допрашивает.
"I will not explain anything," I said.
— Я, — мол, — ничего не буду объяснять.
I went out from his cell and sat down near it on the bench underneath the old pine tree. I sat there on purpose, for it was the bench on which those who were driven away, or went of their own free will, sat, as if to announce the fact of their departure.
Вышел из кельи его, сел около неё на скамью под старой сосной нарочно тут сел, ибо на этой скамье выгоняемые и уходившие из обители как бы для объявления торчали.
The brothers passed me, and looked at me sideways; some even spat at me. I forgot to say that there had been a rumor that Anthony had taken me as his lover. The Neophytes envied me and the monks envied that gentleman of mine. And they slandered both of us.
Ходит мимо братия, косится на меня, иные отплёвываются: забыл я сказать, что был пущен слух, якобы Антоний-то в любовники взял меня; послушники мне завидовали, а монаси барину моему, — ну и клеветали на обоих.
The brothers passed, saying to each other:
Ходит братия, поговаривает:
"Ah, they have driven him away; thanked be the Lord!"
— Ага, выгнали и этого, слава тебе, господи!
Father Assaf, a sly and malicious old man, who acted as the Abbot's spy, and was known in the monastery as a half-witted hypocrite, attacked me with vile words, so that I said to him:
Отец Асаф, хитренький и злобненький старичок, шпион игумена, должность Христа ради юродивого исполнявший в обители, начал поносить меня гнуснейшими словами, так что я даже сказал ему:
"Go away, old man. If not I will take you by the ear and put you away."
— Уйди, старик, а то я тебя за ухо возьму и сам прочь отведу!
Although he was half-witted, as I said, he understood my words.
Он хотя и блажен муж был, но слова мои понял.
The head of the monastery called me to him and spoke in a friendly tone:
Потребовал меня глава обители и ласково говорит:
"I told you, Matvei, my son, that it would have been better to have entered the office, and I was right. Old men always know more. Do you think with your obstinate nature that you could act as a servant? Here you have shamefully insulted the revered Father Anthony."
— Намекал я тебе, Матвей, сыне мой, что было бы лучше, если б ты в контору пошёл, и — был я прав! И так всегда старшие! Разве, при строптивости твоей, можно выдержать послушание келейника? Вот ты скверно изругал почтенного отца Антония…
"He told you that?"
— Это он вам сказал?
"Who, then? You have not said anything."
— А кто же? Ты ещё не говорил.
"Did he tell you that he showed me a naked woman?"
— А сказал он, как показывал мне голую женщину?
The Father Abbot made a cross over me from holy fright and said, shaking his hands:
Отец игумен с благочестивым страхом перекрестил меня и говорит, махая руками:
"What is the matter with you? What is the matter with you? God be with you! What kind of a woman? That is some dream of yours, coming from the flesh; a creation of the devil. Oh, oh, oh! You should think of your words. How can a woman be in a monastery of men?"
— Что ты, что ты, господь с тобой! Какая женщина? Это, не иначе, видение твоё, плотью, дьяволом искушаемой, созданное! Ай-ай-ай! Ты подумал бы — откуда в мужском-то монастыре женщина?
I wanted to calm him.
Захотелось мне успокоить его.
"Who, then, brought you the port wine, and the cheese, and the caviar last night?"
— А кто же, — говорю, — портвейн, сыр да икру вчера вам привёз?
"What are you saying? Christ save you. How can you think up such things?"
Ещё больше удивляется он: — Что ты, спаси тебя Христос! Как это выдумал столь неподобное?
It was disgusting and enough to drive one insane.
Противно. И можно с ума сойти.
Public domain in Canada and Hong Kong, where copyright ends fifty years after the author’s death. It may still be under copyright elsewhere: not for use or redistribution outside Canada or Hong Kong.