Chapter XV

One time I noticed that a little, old, gray man, clean like a scraped bone, watched me eagerly. His eyes were set deep in his head, as if they had been frightened back. He was shriveled up, but strong like a buck and quick on his feet. He used to sidle up toward people and was always in the center of a crowd. He marched and scrutinized each face as if looking for an acquaintance. He seemed to want something from me but did not dare ask for it, and I pitied his timidity.

Вот — замечаю я: наблюдает за мною некий старичок- седенький, маленький и чистый, как голая кость. Глаза у него углублённые, словно чего-то устрашились; сух он весь, но крепок, подобно козлёнку, и быстр на ногах. Всегда жмётся к людям, залезает в толпу, — бочком живёт, — и заглядывает в лица людей, точно ищет знакомого. Хочется ему чего-то от меня, а не смеет спросить, и жалка мне стала эта робость его.

I was going to Lubin, to the sitting Aphanasia, and he followed me silently, leaning on his white staff. I asked him, "Have you been wandering long, Uncle?"

Иду я в Лубны, к Афанасию Сидящему, а он, белой палочкой шаг размеривая, бесшумно стелется по дороге вслед за мной. Спрашиваю: — Давно странствуешь, дедушка?

He grew happy, shook his head and tittered.

Обрадовался он, вскинул голову, хихикает.

"Nine years already, my boy, nine years."

— Девять лет уж, милый, девять лет!

"You must be carrying a great sin," I said.

— Али, — мол, — велик грех несёшь?.

"Where is there measure or weight for sin? Only God knows my sins."

— Где, — говорит, — вес-мера греху установлена? Один господь знает мои грехи!

"Nevertheless, what have you done?" I laughed and he smiled.

— А всё-таки что наделал? Смеюсь я, и он улыбается.

"Nothing," he answered. "I have lived on the whole as every one else. I am a Siberian from beyond Tobolsk. I was a driver in my youth and later had an inn with a saloon and also kept a store."

— Да будто ничего! Жил вообще, как все. Сибирский я, из-под Тобольска, ямщиком в молодости был, а после двор постоялый держал, трактир тоже… лавка была…

"You've robbed some one." The old man started.

— Ограбил, что ли, кого? Испугался дед.

"Why, what is the matter with you? God save me from it."

— Зачем? От этого бог спас… что ты!

"I was only joking," I said. "I saw a little man trotting along, and I thought to myself, how could such a little man commit a big sin." The old man stopped and shook his head.

— Я, — мол, — шучу. Вижу — идёт маленький человек, думаю — куда ему большой грех сделать! Приосанился старичок, тряхнул головкой.

"All souls have the same size," he answered, "and they are all equally acceptable to the devil. But tell me, what do you think about death? You have spoken in the shelters about life, always about life. But where is death?"

— Душа-то, чай, у всех одной величины, — говорит, — и одинаково дьяволу любезна! А скажи мне, как ты о смерти думаешь? Вот ты на ночлеге говорил всё: «жизнь, жизнь», а где же смерть?

"Here somewhere," I answered.

— Тут, — мол, — где-нибудь! Погрозил он мне пальцем смешно таково и говорит: — То-то и есть!

He threatened me with his finger jokingly and said: "It is here. That's it, it is always here."

Всегда она тут, да!

"Well, what if it is?" I asked.

— Ну, так что? — А — то!

"It is here," and rising on his tiptoes he whispered into my ear, "Death is all powerful. Even Christ could not escape it. 'Let this cup pass from me,' He said, but the Heavenly Father did not let it pass. He could not. There is a saying, 'Death appears and the sun disappears,' you see."

И, поднимаясь на цыпочки, почти шепчет мне в ухо: — Она — всесильна ведь! Сам Исус Христос не избёг. Пронеси, говорит, мимо чашу эту, а отец его небесный — не пронёс, не мог однако! Сказано: смертушка придёт — и солнышко умрёт, да!

The little, old man began to talk like a stream rushing down a mountain. "Death circles around us all and man walks along as if he were crossing a precipice on a tightrope; one push with Death's wing and man is no more. O Lord, by Thy force Thou hast strengthened the world, but how has He strengthened it if death is placed above everything? You can be bold in thought, steeped in learning, but you will only live as long as death permits you." He smiled, but his eyes were full of tears.

Разговорился мой старичок, словно ручей с горы побежал: — Надо всем она веет, а человек вроде как по жёрдочке над пропастью идёт; она крылом мах! — и человека нет нигде! О, господи! «Силою твоею да укрепится мир», — а как ему укрепиться, ежели смерть поставлена превыше всего? Ты и разумом смел, и книг много съел, а живёшь, пока цел, да! Смеётся он, а на глазах у него — слёзы!

What could I say to him? I had never thought of death and now I had no time.

Что я ему объясню? Никогда я о смерти не думал, да и теперь мне некогда.

He skipped along beside me, looking into my face with his faded eyes, his beard trembling and his left hand hid in the bosom of his cloak. He kept looking about him as if he expected death to jump out from some bush and catch him by the hand and throw him into hell.

А он подпрыгивает, заглядывая в лицо моё побелевшими глазами, бородёнка у него трясётся, левую руку за пазуху спрятал, и всё оглядывается, словно ждёт, что смерть из-за куста схватит за руку его, да и метнёт во ад.

I looked at him astonished.

Around us all life surged. The earth was covered with the emerald foam of the grass, unseen larks sang, and everything grew toward the sun in many colored brilliant shouts of gladness.

Вокруг — жизнь кипит: земля покрыта изумрудной пеной трав, невидимые жаворонки поют, и всё растёт к солнцу в разноцветных ярких криках радости.

"How did you get such thoughts?" I asked my traveling companion. "Have you been very sick?"

— Как, — мол, — ты дошёл до таких мыслей? — спрашиваю попутчика. Хворал, что ли, сильно?

"No," he said. "Up to my forty-seventh year I lived peacefully and contentedly, and then my wife died and my daughter-in-law hanged herself. Both were lost in the same year."

— Нет, — говорит, — я до сорока семи лет спокойно и довольно жил! А тут у меня жена померла и сноха удавилась, — обе в один год пропали!

"Maybe you yourself drove her to the noose."

— А ты не сам ли, — мол, — сноху-то в петлю загнал?

"No, it was from her own depravity that she killed herself. I did not bother her, though even if I had lived with her, it would have been forgiven in a widower. I am no priest, and she was no stranger to me. Even when my wife was alive I lived like a widower. She was sick for four years and did not once come down from the stove. When she died I crossed myself. 'Thank God,' I said, 'I am free.' I wanted to marry again when suddenly the thought occurred to me I live well, I am contented, but yet I have to die. Why should it be so? I was overcome. I gave everything I had to my son and began my wandering. I thought that on the road I would not notice that I was going to the grave, for everything about me was gay and shining and seemed to lead away from the graveyard. However, it is all the same."

— Нет, — говорит, — это она от распутства! Я её не трогал, нет! Да ежели бы и жил я с ней — это вдовому прощается: я — не поп, а она — не чужая мне! А я и при жене как вдовый жил: четыре года хворала жена-то у меня, с печи не слезая; умерла — так я даже перекрестился… слава богу свободен! Ещё раз жениться хотел и вдруг задумался: живу — хорошо, всем доволен, а надо умирать; это зачем же? Смутился! Сдал всё сыну и — пошёл вот! На ходу-то, думаю, не так заметно, что к могиле идёшь, — пестро всё, мелькает и как будто в сторону манит от кладбища. Однако — всё равно!

"Your heart is heavy, Uncle?" I asked him.

Спрашиваю я его: — Тяжело тебе, дед?

"Oh, my son, it is so terrible I cannot describe it. In the daytime I try to be among people that I may hide behind them. Death is blind, perhaps it might not see me or make a mistake and take some one else, but at night, when each one remains unprotected, it is terrible to lie awake without sleep. It seems to me then that a black hand sweeps over me, feeling my breast and searching, 'Are you here? 'It plays with my heart like a cat with a mouse and my heart becomes frightened and beats. I get up and look about me. There are people lying down, but who knows whether they will arise? It happens that death takes away in crowds. In our village it took a whole family, a husband, a wife and two daughters who died of coal smoke in the bath house."

— Ой, милый, так-то ли страшно — и сказать не могу! Днём стараюсь на людях держаться, — всё как будто и загородишься ими, смерть — слепа, авось не разглядит меня или ошибётся, другого возьмёт! А вот ночью, когда всякий остаётся ничем не скрыт, жутко безо сна лежать! Так тебе и кажется — веет над тобою чёрная рука, касается груди, ищет — тут ли ты? Играет сердцем, как кошка мышью, а оно боится, а оно трепыхается… ой! Приподнимешься, оглянешься — вокруг люди лежат, а встанут ли — неизвестно! Это бывает, она и гуртом берёт: у нас в селе целое семейство — муж, жена и две девоньки — в бане от угара померли!

His mouth twitched in a vain effort to smile, but tears flowed from his eyes.

Губы у него трясутся, будто он улыбается, а из глаз мелкие слёзы текут.

"If one would only die within a little hour, or in sleep, but first there comes sickness to eat one away little by little."

— Ещё кабы в одночасье скончаться али — во сне, а как нападёт болезнь, да и начнёт понемножку грызть!

He frowned and his face contracted and looked like mildew. He walked quickly, almost skipping, but the light went out of his eyes, and he kept muttering in a low voice, neither to me nor to himself: "Oh, Lord, let me be a mosquito, only to live on the earth! Do not kill me, Lord; let me be a bug or even a little spider!"

Сморщился он, съёжился, стал на плесень похож; бежит, подпрыгивает, глаза погасли, и тихонько бормочет не то мне, не то себе: — Господи! Хоть бы комариком пожить на земле! Не убий, господи!

"How pitiable!" I thought.

Хоть бы клопиком али малым паучком! «Эх ты, жалость!» — думаю.

At the station, among people, he seemed to revive again, and he talked about his mistress, Death, but with courage. He preached to the people. "You will die," he said; "You will be destroyed on an unknown day and in an unknown hour. Perhaps three versts from here the lightning will strike you down."

А на привале, на людях, — ожил и сейчас же опять о своей хозяйке — о смерти — заговорил, бойко таково. Убеждает людей: умрёте, дескать, исчезнете в неизвестный вам день, в неведомый час, — может быть, через три версты от этого места громом убьёт.

He made some sad and others angry, and they quarreled with him. One young woman called out: "You have nothing the matter with you, and yet death bothers you."

На иных — тоску наводит, другие — сердятся, ругают его, а одна бабочка молодая заметила: — Туга мошна, вот и смерть тошна!

She said it with such anger that I noticed her, and even the old man stopped his eulogy on death.

И так зло сказала она это, что заметил я её, а старичок, смерти преданный, осёкся.

All the way to Lubin he comforted me, until he bored me to death. I have seen many such people who run away from death and foolishly play hide-and-seek with it. Even among the young there are some struck by fear, and they are worse than the old. They are all Godless; their souls are black within, like the pipe of a stove, and fear whistles through them even in the fairest weather. Their thoughts are like old pilgrims who patter on the earth, walking without knowing whither and blindly trampling under foot the living things in their path. They have the name of God on their lips, but they love no one and have no desire for anything. They are occupied with only one thing: To pass on their fears to others, so that people will take them up, the beggars, and comfort them.

Всю дорогу до Лубен утешал он меня и, воистину, до смерти надоел! Много видел я таких, кои от смерти бегают, глупо играя в прятки с ней. Удручённые страхом и среди молодых есть — эти ещё гаже стариков, и все они, конечно, безбожники. В душе у них, как в печной трубе, черно, и всегда страх там посвистывает, — даже и в тихую погоду свистит. Мысли их подобны старым богомолкам: топчутся по земле, идут, не зная куда, попирают слепо живое на пути, имя божие помнят, но любви к нему не имеют и ничего не могут хотеть. Только разве одно их занимает: внушить бы свой страх людям, чтобы люди приняли и приласкали их, нищих.

They do not go to people to get honey, but that they may pour into another soul the deadly poison of their putrid selves. They love themselves and are without shame in their poverty, and resemble crippled beggars who sit on the road on the way to church and disclose their wounds and their sores and their deformities to people, that they may awaken pity and receive a copper.

Но они подходят к людям не затем, что жаждут вкусить мёда, а чтобы излить в чужую душу гнилой яд тления своего. Самолюбы они и великие бесстыдники в ничтожестве своём; подобны они тем нищим уродам, кои во время крестных ходов по краям дорог сидят, обнажая пред людьми раны и язвы и уродства свои, чтобы, возбудив жалость, медную копейку получить.

They wander, sowing everywhere the gloomy seeds of unrest, and groan aloud, with the desire to hear their groans reecho. But around them surges a mighty wave--the wave of humble seekers for God and human suffering surrounds them many colored. For instance, like that of the young woman, the little Russian, who had talked up to the old man. She walked silent, her lips compressed, her face sunburnt and angry, and her eyes burning with a keen fire.. If spoken to she answered sharply, as if she wanted to stick you with a knife.

Ходят они, пытаются всюду посеять тёмные семена смятения, стонут и желают услышать ответный стон, а вокруг их вздымается могучий вал скромных богоискателей и разноцветно пылает горе человеческое. Вот хоть бы молодка эта, хохлушка, что заметила старику насчёт тугой мошны. Молчит, зубы сжаты, тёмное от загара лицо её сердито и в глазах острый гнев. Спросишь её о чём-нибудь — отвечает резко, точно ножом ткнёт.

"Rather than getting angry," I said to her, "you had better tell me your trouble. You might feel better afterward."

— Ты бы, милая, — говорю, — не чуралась меня, а сказала бы горе-то… Может, легче будет тебе!

"What do you want of me?"

— Что вы хотите от меня?

"I don't want anything; don't be afraid."

— Да ничего не хочу, не бойся!

"I am not afraid; but you are disgusting to me." "Why am I disgusting?"

Вспыхнула она: — Я и не боюсь, а противно мне! — Чем же я противен?

"Stop insisting or I will call the people." And so she struck out at every one--old and young, and women, too.

— А что пристаёте? Я народ покричу! И так она всех брыкает — старых, молодых и женщин тоже.

"I do not need you," I answered. "I need your pain, for I want to know why people suffer."

— Ты мне не нужна, — говорю, — а нужно мне горе твоё, хочу я знать всё, чем люди мучаются.

She looked at me sideways and answered, "Go to others. They are all in need, the devil take them." "Why curse them?"

Сбоку поглядела на меня и отвечает: — До других идите! Все бедуют, будь они прокляты! — За что же проклинать?

"Because I want to."

— А так я хочу!

She seemed to me like one possessed.

Кажется она мне похожей на кликушу.

"For whom are you making this pilgrimage?" I asked.

— За кого же ты молиться идёшь? — говорю.

A smile spread over her face. She slackened her pace and she talked, though not to me:

Усмехнулась она всем лицом, пошла тише и говорит, как будто не мне:

"Last spring my husband went down the Dneiper to float lumber, and he never came back. Perhaps he was drowned, or perhaps he found another wife--who knows? My father-in-law and mother-in-law are very poor and very bad. I have two children-a boy and a girl--and how was I to feed them? I was ready to work--to break myself in two working--? but there was no work. And what can a woman earn? My father-in-law scolded. 'You and your children are a millstone around our necks, with your eating and drinking.' My mother-in-law nagged, 'You are young yet; go to the monastery; the monks desire women, and you can earn much money.' I could not stand the hunger of the children, and so I went. Should I have drowned them? I went."

— Прошлой весной муж на Днепр ушёл, дрова сплавлять, и — пропал! Может — утонул, может — другую жену нашёл, кто знает? Свёкор и свекровь — люди бедные, злые. Двое деток у меня — мальчик да девочка, — чем мне их кормить? Я же работала, переломиться готова была, а нет работы, да и что баба может выработать? Свёкор ругает: «Ты нам с детьми твоими камень на шею, объела ты нас, опила!» А свекровь уговаривает: «Ты же молодая, иди по монастырям, монахи до баб жадные, много денег наберёшь». Не могу я терпеть голода деток, — вот, хожу! Утопить их, что ли? Вот и хожу!

She talked as in her sleep, through her teeth and indistinctly, and her eyes cried out with the pain of motherhood.

Говорит, как во сне, сквозь зубы, невнятно, а глаза у неё кричат болью материнской.

"My son is already in his fourth year; his name is Ossip and my daughter's name is Ganka. I beat them when they asked for bread; I beat them. I have wandered a whole month and I have earned four rubles. The monks are miserly. I would have earned more at honest labor. Oh, those devils! What waters can wash me now?"

— Сыночку уже четвёртый год. Осипом зовут, а дочь Ганкой. Била я их, когда они хлеба просили, била! Я месяц хожу — четыре рубля набрала. Монахи — жадные. Честно — больше заработала бы! О, дьяволы, дьяволы! Какою водой отмою себя?

I felt I ought to say something to her, so I said: "On account of your children, God will forgive you."

Надо что-нибудь сказать ей, я и говорю: — Ради детей — бог тебя простит!

Here she cried out at me. "What is that to me? I'm not guilty before God! If He doesn't forgive me, He doesn't have to, and if He forgives me, I myself cannot forget it. It cannot be worse in hell. There the children will not be with me."

Как она взвоет! — А что мне в том? Не виновата я богу! Не простит — не надо; простит сама не забуду, да! В аду — не хуже! Там детей не будет со мной!

I excited her in vain, I said to myself. But already she could not restrain herself.

«Эх, — думаю, — напрасно я её растравил!» А она уже и остановиться не может.

"There is no God for the poor. When we were in Zeleniklin on the banks of the Amur, how we celebrated mass and prayed and wept for aid! But did He aid us? We suffered there for three years, and those who did not die from fever returned paupers. My father died there, my mother had her leg broken by a wheel and both my brothers were lost in Siberia."

— Да и нет его — бога для бедных — нет! Когда мы за Зелёный Клин, на Амур-реку, собирались — как молебны служили, и просили, и плакали о помощи, — помог он нам? Маялись там три года, и которые не погибли от лихорадки, воротились нищие. И батька мой помер, а матери по дороге туда колесом ногу сломало, браты оба в Сибири потерялись…

Her face became like stone. Although her features were heavy, she had a serious beauty about her and her eyes were dark and her hair thick. All night up to early morning I spoke with her sitting on the edge of the wood behind the box of the railroad watchman. I saw that her heart was all burned out, that she was no longer capable of weeping, and only when she spoke of her childhood did she smile twice, involuntarily, and her eyes became softer.

И лицо у неё окаменело. Хотя и суровая она, а такая серьёзная, красивая, глаза тёмные, волосы густые. Всю ночь до утра говорили мы с ней, сидя на опушке леса сзади железнодорожной будки, и вижу я — всё сердце у человека выгорело, даже и плакать не может; только когда детские годы свои вспоминала, то улыбнулась неохотно раза два, и глаза её мягче стали.

I thought to myself as she spoke, "She's ready to kill. She will murder some one yet or she will become the loosest of the loose. There is no outlet for her."

Думаю под речь её: «Зарежет она, убьёт кого-нибудь! Или жестокой блудницей станет — нет ей оборота никуда!»

"I do not see God, and I do not love people," she said. "What kind of people are they if they cannot aid one another. Such people! Before the strong they are lambs and before the weak--wolves, but even the wolves live in packs but people live each one for himself and an enemy to his neighbor. I have seen and see much, and may they all go to ruin! To bear children and not to be able to bring them up! Is that right? I beat mine when they asked for bread; I beat them!"

— Бога не вижу и людей не люблю! — говорит. — Какие это люди, если друг другу помочь не могут? Люди! Против сильного — овцы, против слабого волки! Но и волки стаями живут, а люди — все врозь и друг другу враги! Ой, много я видела и вижу, погибнуть бы всем! Родят деток, а растить не могут хорошо это? Я вот — била своих, когда они хлеба просили, била!

In the morning she arose to sell her body to the monks, and going away she said to me spitefully, "What is the matter with you? We slept near each other and you are stronger than I am, and yet you did not take advantage of the bargain."

А наутро пошла она в сторону от меня — продавать своё тело монахам и, уходя, молвила злобно: — Что же ты, — вместе спали и сильнее ты меня, что же не попользовался даровым-то мясцом? Эх ты!

I felt as if she had slapped my face.

Точно по щекам хлещет! Я говорю ей:

"You do wrong in insulting me," I answered.

— Напрасно ты обидела меня! Потупилась она, а потом сказала:

She lowered her eyes and then said, "I feel like insulting every one, even those who are not guilty. You are young and you are worn out and your temples are gray. I know that you, too, suffer, but as for me, it is all the same, I pity no one. Good-by."

— Хочется обидеть человека, хочется даже и невиноватого! Вон ты молодой ещё, а высох весь, и уже седые виски, — понимаю, что и ты горе носишь… А мне — всё равно! Никого не жалко. Прощай!

And she went away.

Ушла.