In the six years of my wandering I have seen many people made bad by sorrow. An unquenchable hatred for every one burned within them, and they were blind to everything but evil. They saw evil and bathed in it as in a hot bath, and they drank gall like a drunkard wine, and laughed and triumphed.
За шесть лет странствований моих много видел я людей, озлобленных горем: тлеет в них неугасимая ненависть ко всему, и, кроме зла, ничего не могут они видеть. Видят злое и, словно в жаркой бане, парятся в нём; как пьяницы вино — пьют желчь и хохочут, торжествуют:
"Ours is the right," they cried. "Evil and unhappiness are everywhere; there is no place to escape."
— Наша правда: всюду зло, везде несчастие, нет места человеку вне его!
They fell into mad despair and, inflamed by it, led depraved lives and soiled the earth in every way, as if to revenge themselves on her that she gave them birth. They crawled without strength on the paths of the earth, and remained slaves of their own weakness to the very day of their death. They elevated sorrow to godhood and bowed before it, and desired to see nothing but their own sores and hear nothing but the outcries of their own despair.
Впадают в дикое отчаяние и, воспалённые им, развратничают и всячески грязнят землю, как бы мстя ей за то, что родила она их и должны они, рабы слабости своей, до дня смерти ползать бессильно по дорогам земли. Возносят они горе до высоты бога своего и поклоняются ему, не желая видеть ничего, кроме язв своих, и не слышать иного, кроме стонов отчаяния.
They were to be pitied, for they were as though mad; but how repulsive to the soul they were, with their readiness to spit their gall into every face and pollute the sun itself with their spittle if they could.
Жалко их, ибо они уже как безумные, но и противно душе с ними, когда видишь, что во всякое лицо готовы они метнуть желчный свой плевок и солнце поганили бы плевками, если б могли.
There were others, who were crushed by sorrow and frightened by it, who remained silent and tried to hide their small and slave-like lives, but who did not succeed and only served as clay in the hands of the strong, to plaster up the chinks in the walls of their own fortress.
Другие же задавлены горем, запуганы им, молчат, прячутся жизни, маленькие и робкие, но не могут укрыться и служат глиной в руке сильного ими он замазывает щели в стенах крепости своей.
Many faces and expressions have become engraved on my mind. Bitter tears were shed before me, and more than once I was deafened by the terrible laughter of despair.
Много лиц и слов врезалось в память мою, великие слёзы пролиты были предо мной, и не раз бывал я оглушён страшным смехом отчаяния; все яды отведаны мною, пил я воды сотен рек.
I have tasted of all the poisons and drunk of a hundred rivers, and many times I myself wept the bitter tears of impotence. Life seemed to me a terrible delirium. It was a whirlwind of frightened words and warm rain of tears; it was a ceaseless cry of despair, an agonized convulsion of the whole earth suffering with an upward struggle, unattainable to my mind and to my heart.
И не однажды сам проливал горькие слёзы бессилия. Встала жизнь передо мной, как страшный бред, как снежный вихрь тревожных слов и горячий дождь слёз, неустанный крик отчаяния и мучительная судорога всей земли, болящей недоступным разуму и сердцу моему стремлением.
My soul groaned, "No; that is not the right."
Стонет душа моя: — Не то!
The streams of sorrow flowed turbidly over the whole earth, and with unspeakable horror I saw that there was no room for God in this chaos which separated man from man. There was no room to manifest His strength, no spot to place His foot. Eaten up by the vipers of sorrow and fear, by malice and despair, by greed and shamelessness, all life was falling into ruin and man was being destroyed by discord and weakening isolation.
Мутно текут потоки горя по всем дорогам земли, и с великим ужасом вижу я, что нет места богу в этом хаосе разобщения всех со всеми; негде проявиться силе его, не на что опереться стопам, — изъеденная червями горя и страха, злобы и отчаяния, жадности и бесстыдства — рассыпается жизнь во прах, разрушаются люди, отъединённые друг от друга и обессиленные одиночеством.
I questioned: "Art Thou not truly, O Lord, but a dream of the soul of man, a hope created by despair in an hour of dark impotence?"
Спрашиваю: — Неужели ты действительно — только сон души человеческой и надежда, созданная отчаянием в тёмный час бессилия?
I saw that each one had his own God, and that his God was neither more noble nor more beautiful than His worshipers. This revelation crushed me. It was not God that man sought, but the forgetfulness of sorrow. Misfortune torments man and drives him in all directions. He escapes from himself; he wishes to avoid action; he is afraid to work in harmony with life, and he seeks a quiet corner where he can hide himself.
Вижу — у каждого свой бог, и каждый бог не многим выше и красивее слуги и носителя своего. Давит это меня. Не бога ищет человек, а забвения скорби своей. Вытесняет горе отовсюду человека, и уходит он от себя самого, хочет избежать деяния, боится участия своего в жизни и всё ищет тихий угол, где бы скрыть себя.
I did not find in man the holy feeling of seeking God nor a striving to rejoice in the Lord. I saw nothing but fear of life, a desire to overcome sorrow. My conscience cried out: "No; that is not the right!"
И уже чувствую в людях не святую тревогу богоискания, но лишь страх пред лицом жизни, не стремление к радости о господе, а заботу — как избыть печаль? Кричит душа моя: — Не то!
It happened more than once that I met a man who seemed deep in serious thought and had a good, clean light in his eyes. If I met him once or twice, he was the same; but at the third or fourth meeting I would see that he was bad or drunk, and that he was no longer modest, but shameless, vulgar and blasphemed God, and I could not understand why the man was spoiled or what had broken him. All seemed blind to me, and to fall easily by the way-side.
Бывало, видишь человека: он серьёзно задумался, и хорошо, чисто горят его глаза… Встретишь его раз и два — всё тот же, а на третий или четвёртый раз, смотришь, — он озлоблен или пьян, и уже не скромен, а нахален, груб, богохульствует. И не понимаешь, отчего разорился человек, обо что разбил себя?
I seldom heard an exalted word. Too frequently men spoke strange words out of habit, not understanding the benefit nor the harm which was locked up in their thoughts. They gathered together the speeches of the pious monks or the prophecies of the hermits and the anchorites, and divided them among each other, like children playing with broken pieces of china. In fact, I did not see the man, but fragments of broken lives, dirty human dust, which swept over the earth and was blown by various winds onto the steps of churches.
Все как бы слепы и легко спотыкаются на пути; редко слышишь живое, одухотворённое слово, слишком часто люди говорят по привычке чужие слова, не понимая ни пользы, ни вреда мысли, заключённой в них. Подбирают речи блаженных монахов, прорицания отшельников и схимников, делятся ими друг с другом, как дети черепками битой посуды в играх своих. Наконец, вижу не людей, а обломки жизни разрушенной, — грязная пыль человеческая носится по земле, и сметает её разными ветрами к папертям церквей.
The people circled in vast numbers around the relics of the saints or the miracle-making ikons, or bathed in the holy streams, and sought only self-forgetfulness. The church processions were painful to me. Even as a child the miraculous ikons had lost their significance for me, and my life in the monastery had destroyed any vestige of respect that was left. At times I felt that man was a gigantic worm, crawling in the dust of the roads, and that men urged each other on by a force which I could not see, calling to each other, "Forward! Hurry!"
Бесчисленно кружится народ около мощей, чудотворных икон, купается в источниках — и всюду ищет только самозабвения. Подавляли меня крестные ходы, — чудотворные иконы ещё в детстве погибли для меня, жизнь в монастыре окончательно разбила их. Гляжу, бывало, как люди огромным серым червём ползут в пыли дорожной, гонимые неведомой мне силой, и возбуждённо кричат друг другу: — Прибавь шагу! Шагу!
And above them, forcing their heads to the ground, floated the ikon like a yellow bird, and it seemed to me that its weight was far too heavy for them.
А над ними, пригибая головы их к земле, плывёт жёлтой птицей икона, и кажется, что тяжесть её непомерно велика для всех.
Those possessed fell in heaps in the dust and mud under the feet of the crowd, and they struggled like fish in the water, and their wild cries were heard. But the crowds passed over these palpitating bodies, stamped them and kicked them under foot, and cried out to the image of the Virgin, "Rejoice, Thou queen of heaven!"
В пыль и грязь, под ноги толпы, комьями падают кликуши, бьются, как рыбы; слышен дикий визг — льются люди через трепетное тело, топчут, пинают его и кричат образу матери бога: — Радуйся, пресвятая!
Their faces were distorted and wild with straining, damp with sweat and black with dirt; and this whole procession of man, singing a joyless song with weary voices and marching with hollow steps, insulted the earth and darkened the heavens.
Лица у всех искажённые, одичалые от напряжения, мокрые от пота, чёрные от грязи, — и весь этот ход толпы, безрадостное пение усталых голосов, глухой топот ног — обижает землю, омрачает небеса.
The beggars sat or reclined on the sides of the road, under the trees and stretched themselves out like two gay ribbons--the sick, the crippled, the wounded, the armless, the legless and the blind. Their worn bodies crept over the earth, their mutilated arms and legs trembled in the air and pushed themselves before people to excite their pity. The beggars moaned and wailed, their wounds burned in the sun, while they asked and begged a kopeck for themselves, in the name of God. Many of them were eyeless, while in others the eyes burned like coals and pain gnawed the flesh without respite, and they resembled some horrible growth.
А по краям дороги, под деревьями, как две пёстрые ленты, тянутся нищие — сидят и лежат больные, увечные, покрытые гнойными язвами, безрукие, безногие, слепые… Извиваются по земле истощённые тела, дрожат в воздухе уродливые руки и ноги, простираясь к людям, чтобы разбудить их жалость. Стонут, воют нищие, горят на солнце их раны; просят они и требуют именем божиим копейки себе; много лиц без глаз, на иных глаза горят, как угли; неустанно грызёт боль тела и кости, — они подобны страшным цветам.
I saw man persecuted. The force which drove him into the dust and the dirt seemed hostile to me. Whither did it drive them? No; that is not the right!
Видишь некое гонение людей, и враждебна мне сила, коя влачит их в пыли и грязи, — куда? — Не то!
Once I was in the exquisite city of Kiev, and I was struck by the beauty and the grandeur of this ancient nest of the Russians. There I had an interview with a monk who was supposed to be very wise. I said to him:
Был в дивном городе Киеве, поражался красотою и величием древнего гнезда русского. Пробовал беседовать с одним монахом, — считался он умницей. Говорю ему: так, мол, и так, не могу понять законов, по которым строится жизнь людей.
"I cannot understand the laws upon which the life of a man is based."
"Who are you?" he asked me.
— Кто таков?
"A peasant."
— Крестьянин.
"Can you read and write?"
— Грамотен?
"Reading and writing is not for such as you," he said sternly.
— Не по башке шапка — грамота для вас! — строго говорит он.
I saw in truth that he was a seer.
Вижу — действительно — умник.
"Are you a Stundist?" he asked me.
— Штундист? — спрашивает он.
"A-ha! Then you are a Dukhobor?"
— Ага! Духобор?
"I gather it from your words."
— По мыслям.
His face was pink like flesh and his eyes were small.
Лицо у него розоватое, как ветчина, а глаза маленькие.
"If you seek God," he said to me, "then it is for but one reason--to abase Him." He threatened me with his finger. "I know your kind. You will not read the Credo a hundred times. Well, read it, and all your foolishness will vanish like smoke. I would send all you heretics to Abyssinia, to the Ethiopians in Africa. There you would perish alive from the heat."
— Ежели, — говорит, — бога ищешь, то, конечно, затем, чтобы низвергнуть его! И грозит мне пальцем: — Знаю я вас! А вот не желаешь ли прочитать сто раз «Верую»? Вот прочитай-ко! И все глупости твои исчезнут, яко дым. А вообще вас бы, еретиков, в Абиссинию надо ссылать, в Африку, ко эфиопам, да! Там бы вы живо от жары передохли!
"Were you ever in Abyssinia?" I asked him.
Спрашиваю я его: — А вы были там, в Абиссинии этой?
"Yes," he answered.
— Был, — говорит.
"And you didn't perish?"
— А вот не издохли?
The monk became enraged.
Рассердился монах.
Another time, near the Dneiper, I met a man. He sat on the banks opposite Lafra and he threw stones into the water. He was about fifty, bald, bearded, his face covered with wrinkles, and his head large. At that time I could tell by the eyes if a man was in earnest or not, and I walked up to him and sat down at his side. It was toward evening. The turbid Dneiper rolled its waters hurriedly. Behind it rose the mountains, gray with temples, where the proud golden heads of the churches shimmered in the sun, the crosses glistened and the windows sparkled like precious gems. It appeared that the earth opened its lap and showed her treasure to the sun in proud bounty.
Встретил я над Днепром человека: сидит он на берегу против Лавры и камешки в воду бросает; лет пятьдесят ему, бородатый, лысый, лицо морщинами исчерчено, голова большая; я в то время по глазам уже видел серьёзных людей, — подошёл к нему, сел рядом. Вечер был. Торопливо катит воды свои мутный Днепр, а за ним вся гора расцвела храмами: трепещет на солнце кичливое золото церковных глав, сияют кресты, даже стёкла окон как драгоценные камни горят, — кажется, что земля разверзла недра и с гордой щедростью показывает солнцу сокровища свои.
The man next to me said in a low voice, and sorrowfully:
А человек рядом со мною говорит негромко и печально:
"They should cover Lafra with glass and drive all the monks away from it and permit no one to enter, for there is no man worthy to walk amid such beauty."
— Закрыть бы всю Лавру стеклом, монахов выгнать вон, и никого не пускать туда, — нет уже людей, достойных ходить среди этой красоты!
It was like a fairy tale told by some wise, great man, which came true there upon the banks of the river, where the waves of the Dneiper, rushing down from afar, splashed up against the Lafra with joy at the sight of it. But its surprised surging could not drown the quiet voice of man. With what force it commenced, with what strength it was built up! Like a faint dream, I remembered Prince Vladimir, and the Church fathers, Anthony and Theodosia, and all the Russian heroes; and I was filled with regret.
Словно сказка, кем-то мудрым и великим рассказанная, застыла там за рекой; прибегают издалека волны Днепра и радостно плещут, видя её, но не гаснет в удивлённом пении реки тихий голос человека. — Как сильно было начато, как могуче строено! Как старый сон, вспоминаю я князя Владимира, Антония, Феодосия, богатырей русских — и жалко мне чего-то.
The innumerable chimes on the other side of the bank rang out loudly and joyfully, but the sad thoughts about life fell more distinctly on my ears. We do not remember our birth. I came to seek the true faith, and now I found myself wondering, "Where is man?"
Громко и радостно звонят многочисленные колокола на том берегу, но слышнее для меня грустные думы о жизни. — Не помним мы никто родства своего. Я вот пошёл истинной веры поискать, а теперь думаю: где человек?
I could not see man. I saw only Cossacks, peasants, officials, priests, merchants. I could find no one who was not tied up with some daily and ordinary affair. Each one served some one, each one was under some one's orders. Above the official was another official, and so they rose, till they vanished from the eyes in an unattainable height. And there God was hidden!
Не вижу человека. Казаки, крестьяне, чиновники, попы, купцы, — а просто человека, не причастного к обыкновенным делам, — не нахожу. Каждый кому-нибудь служит, каждому кто-нибудь приказывает. Над начальником ещё начальник, и уходит всё это из глаз в недостижимую высоту. А там скрыт бог.
Night came on. The water in the river became bluer and the crosses on the churches lost their rays. The man still threw stones in the water, but I could no longer see the ripples which they made.
Ночь идёт; посинела вода в реке, и кресты на церквах потеряли лучи. Человек бросает в реку камешки, а я уже не вижу кругов от них.
"Three years ago," he said, "we had a riot in Maikop on account of a pestilence among the cattle. The dragoons were called out to fight us, and peasants killed peasants. And all because of cattle. Many were killed. I thought to myself then: 'What is this faith of the Russians, if we are ready to kill each other on account of a few oxen, when God said to us, "Thou shalt not kill."'"
— В третьем году, — говорит он, — у нас в Майкопе бунт был по случаю чумы на скоте. Вызваны были драгуны против нас, и христиане убивали христиан. Из-за скота! Много народу погублено было. Задумался я — какой же веры мы, русские, если из-за волов смерти друг друга предаём, когда богом нашим сказано: «не убий»?
The Lafra disappeared in the darkness, and like a vision reentered the mountain. The Cossack searched for stones in the sand around him, found them and threw them into the river, and the water splashed loudly.
Уплывает Лавра во тьму, точно в гору уходит, как видение. Шарит казак руками по земле вокруг себя — ищет камней, находит и мечет их в реку. Звенит вода.
"Such is man," the Cossack said, lowering his head. "The laws of God are like spiritual milk, but they come down to us skimmed. It is written, 'With a pure heart you will see God.' But how can your heart be pure if you do not live according to your own will? Without one's freedom there is no true faith, but only a fictitious one."
— Так-то, человече! — говорит казак, опустив голову. — Господень закон — духовное млеко, а до нас доходит только сыворотка. Сказано: «чистии сердцем бога узрят» — а разве оно, сердце твоё, может чисто быть, если ты не своей волей живёшь? А коли нет у тебя свободной воли, стало быть, нет и веры истинной, а только одна выдумка.
He arose, shook himself and looked about him. He was a square-built fellow.
Встал он, отряхнулся, посмотрел вокруг, коренастый такой.
"We are not free enough before God; that is what I think."
— Не свободны мы для бога, вот что, думаю я!
He took his cap and went away, and I remained alone, as if glued to the earth. I wished to grasp the meaning of the Cossack's words, but I could not. Still, I felt that they were right.
Приподнял картуз и пошёл, а я остался, как пришит к земле. Хочу овладеть словами казака — не умею, а чувствую — есть в них правда.
The warm southern night caressed me, and I thought to myself:
Ласкает меня южная тёмная ночь, а я думаю:
"Is it possible that only in suffering is the human soul beautiful? Where is the pivot around which this human whirlwind moves? What is the meaning of this vanity?"
«Неужели только в тоске красота души человеческой? Где тот стержень, вокруг которого вьётся вихрь человеков? Где смысл суеты этой?»
In winter I always went south, where it was warmer; but if the snow and the cold caught me in the north, then I always entered a monastery. At first the monks did not receive me in a friendly way, but when I showed them how I worked they accepted me readily. They liked to see a man work well and not take any money.
К зиме я всегда старался продвинуться на юг, где потеплей, а если меня на севере снег и холод заставал, тогда я ходил по монастырям. Сначала, конечно, косятся монахи, но покажешь себя в работе — и они станут ласковее, — приятно им, когда человек хорошо работает, а денег не берёт.
My feet rested, while my arms and my head worked. I remembered all that I saw during the summer, and I desired to draw out of it some clean food for my soul. I weighed, I extracted, I wanted to understand the reasons for things, and at times I became so confused that I could have wept.
Ноги отдыхают, а руки да голова работают. Вспоминаешь всё, что видел за лето, хочешь выжать из этого бремени чистую пищу душе, — взвешиваешь, разбираешь, хочешь понять, что к чему, и запутаешься, бывало, во всём этом до слёз.
I felt overfed with the groans and the sorrows of the earth, and the boldness of my soul vanished and I became morose, silent, and an anger arose in me against everything.
Чувствую — пресытился я стонами и скорбью земли, и блекнет дерзость духа моего; становлюсь я угрюм, молчалив, растёт во мне озлобление на всё и на всех.
From time to time dark despair took hold of me, and for weeks I lived as if in a dream or blind. I desired nothing and saw nothing.
Временами охватывало меня тёмное уныние: по неделям жил я, как сонный или слепой, — ничего не хочется, ничего не вижу.
I began to wonder if I should not stop this wandering and live as every one else, and stop puzzling over my riddles, and subject myself humbly to conditions of things which were not of my making.
Стал думать: а не бросить ли мне это хождение, да и жить, как все, не загадывая загадок себе, смирно подчиняясь не мною установленному?
My days were as dark as the night, and I stood alone on the earth, like the moon in heaven, except that I gave no light. I could stand apart from myself and watch myself. I saw myself on the cross-ways, a healthy young fellow, who was a stranger to every one, and whom nothing pleased, and who believed in no one. Why did he live? Why was he apart from the world?
День для меня тёмен, как и ночь, и одинок я на земле, словно месяц в небе, а осветить ничего не могу. Иной раз как будто отойдёшь в сторону от себя и видишь: вот стоит на распутье здоровый парень, и всем он чужой, ничто ему не нравится, никому он не верит. Зачем он живёт? Почему он отколот от мира?
My soul became chilled.
И охладела душа…
Public domain in Canada and Hong Kong, where copyright ends fifty years after the author’s death. It may still be under copyright elsewhere: not for use or redistribution outside Canada or Hong Kong.