Chapter XVII

I also went to nunneries for a week or two, and in one of them, on the Volga, I hurt my foot with an ax one day while chopping wood. Mother Theoktista, a good little old woman, nursed me.

Заходил я также в женские монастыри — на неделю, на две — и в одном из них, на Волге, порубил себе ногу топором, когда колол дрова. Лечит меня мать Феоктиста, добрая такая старушка; монастырёк небольшой, но богатый; сёстры всё такие сытые, важные.

The monastery was not large, but rich, and the sisters all had a prosperous and dignified appearance. They irritated me, with their sweetness and their honied smiles and their fat crops.

Злят они меня слащавостью своей, паточными улыбочками, жирными зобами.

Once, as I stood at vespers, I heard one of the women in the choir sing divinely. She was a tall young girl, with a flushed face, black eyes, stern looking, her lips red, and her voice was sure and full. She sang as if she were questioning something, and angry tears mingled with her voice.

Стою однажды за всенощной и слышу — клирошанка одна дивно поёт. Девица высокая, лицо разгорелось, глаза чёрные, строгие, губы яркие, голос большой и смелый — поёт она, точно спрашивает, и чудится мне в этом голосе злая слеза.

My foot became better and, as I was already able to work, I was preparing to leave the place. While I was shoveling the snow from the road one day I saw the girl coming. She walked quietly, but stiffly. In her right hand, which was pressed against her breast, she carried a rosary; her left hung by her side like a whip. Her lips were compressed, she frowned and her face was pale. I bowed to her, but she threw her head backward and looked at me as if I had done her harm at some time. Her manner enraged me. Moreover, I could not bear the sight of this young nun.

Подживала нога у меня, собирался я уходить и уже мог работать. Вот однажды чищу дорожки, отгребая снег, идёт эта клирошанка, тихо идёт и — как застывшая. В правой руке, ко груди прижатой, чётки, левая плетью вдоль тела повисла; губы закушены, брови нахмурены, лицо бледное. Поклонился я ей, дёрнула головой кверху и взглянула на меня так, словно я ей великое зло однажды сделал. Раззадорила она этим меня, да и не уважал я этих молодых монахинь.

"Well, my girl," I said, "it is not easy to live." She started and stopped.

— Что, — говорю, — девица, нелегко, видно, жить? Приостановилась, вспыхнула.

"What did you say?" she asked.

— Как ты сказал? — говорит.

"It is hard to master one's self," I said.

— Трудно, — мол, — себя одолеть? А она мне на это вдруг и скажи, тихонько и со злобой:

"Oh, the devil!" she said suddenly in a low voice, but with great anger. And with that her black figure disappeared quickly, like a cloud on a windy day.

— У, дьявол! И быстро ушла, чёрная, как обрывок тучи в ветреный день.

I cannot explain why I said that to her. At that time many such thoughts jumped into my head and flew out like sparks into any one's eyes. It seemed to me that all people were liars and hypocrites.

Объяснить, зачем я это ей сказал, не умею: в ту пору всё чаще вспыхивали у меня такие мысли, — вспыхнет да и вылетит искрой в глаз кому-нибудь. Казалось мне, что все люди лгут, притворяются.

Three days later I saw her again on another road. She angered me still more. Why did she cover herself all in black? From what was she hiding? When she passed me I said to her:

Через некоторое время на другой дорожке снова вижу её. И ещё больше взяло меня зло — чего она тут закуталась в чёрное, от чего прячется? Поравнялась она со мной, а я и говорю:

"Do you wish to escape from here?"

— Хочешь бежать отсюда?

The girl trembled, threw back her head and remained standing, straight as an arrow. I thought she would cry out, but she passed me, and then I heard her answer distinctly:

Вздрогнула девица, голову вскинула, вытянулась вся, как стрела; я думал, она закричит. Но идёт мимо, и слышу я неожиданный ответ:

"I will tell you to-night."

— Вечером скажу.

I was terrified, but I thought perhaps I had not heard correctly. Still, though she had spoken low, her words came as clearly to me as from a bell. At first they amused me; then I became confused, and later I calmed myself, thinking that perhaps the bold hussy was joking with me.

Меня оторопь взяла; подумал бы, что ослышался, да она хоть и тихо сказала, но — как в колокол ударила. И хотя смешно мне, а смутился я, но потом успокоил себя, подумав, что озорничает, дерзкая.

When I had hurt my foot, they had brought me into the infirmary and I occupied a little room under the staircase, and that room I occupied all the time I stayed at the monastery. That night as I lay in my cot I thought it was time I stopped my wandering life, and that I ought to go to some city and there work in a bakery. I did not wish to think about the girl.

Когда я разрубил ногу, отвели меня в гостиницу, положили в маленькой комнатке под лестницей, да так и остался я в ней жить. Вечером того дня лежу я на койке и думаю, что надо мне кончить бродяжью жизнь, — пойду в какой-нибудь город и буду работать в хлебопекарне. О девице не хотелось думать.

Suddenly some one knocked very low. I jumped up, opened the door, and an old woman bowed and said:

Вдруг тихонько стучат… Вскочил, отпер — монахиня-старушка кланяется и говорит:

"Follow me, if you please."

— Пожалуйте!

I understood where, but I asked nothing and went, threatening her inwardly.

Понял — куда; ничего не спрашиваю, иду и грожусь:

"Is that the way it is, my dear? You will see how I will surprise your soul."

«Вот как? Так я ж тебе, милая, душу-то встряхну!»

We crossed corridors and came to the place. The old woman opened a door and pushed me forward, whispering, "I will come to take you back."

Переходами да коридорами дошли мы до места, открыла старуха дверь, толкнула меня вперёд и шепчет: — Я потом провожу…

A match flared up for a moment and in the darkness a familiar face lit up, and I heard her voice say:

Вспыхнула спичка, в темноте осветила знакомое лицо, слышу голос:

"Lock the door."

— Запри дверь.

I locked it.

Запер.

I felt along the wall till I reached the stove, leaned up against it and asked:

Нащупал печь, прислонился к ней, спрашиваю.

"Will there be no light?"

— Огня — не будет?

The girl gave a little laugh. "What kind of a light?" she asked.

Хихикнула девица тихонько. — Какого огня? — говорит.

"Oh, you wanton!" I thought to myself, but remained silent.

«Ах ты, — думаю, — дрянь!» И молчу.

I could hardly make out the girl. She was in the dark, like a black cloud in a stormy sky.

Девицу едва вижу, — во тьме она — как тёмная туча ночью на облачном небе.

"Why don't you speak?" she asked. Her voice was masterful.

— Что же вы молчите? — спрашивает она. Голос хозяйский.

She must be rich, I thought, and I collected myself and said:

«Видно, богатая», — соображаю, и говорю:

"It is for you to speak."

— За вами слово!

"Were you serious when you asked me about my running away from here?"

— Вы это серьёзно говорили, чтобы бежать?

I stopped to think how I could best insult her, but then, like a coward, I answered quietly:

Подумал я, как язвительнее ответить ей, и не сразу, спокойно отвечаю, подлец:

"No. It was only to test your piety."

— Нет, — мол, — я это благочестие ваше пытал.

Again she lit a match. Her face stood out clearly and her black eyes gazed boldly. It was unpleasant for me.

Снова она спичку зажгла, вспыхнуло её лицо, чёрные глаза смотрят дерзко. Жутко немного стало мне.

I got used to the darkness and saw that she stood, tall and black, in the middle of the room, and her bearing was strangely straight.

Присмотрелся к темноте, увидал, что стоит она, высокая и чёрная, среди комнаты и — странно прямо стоит.

"You need not test my piety," she whispered hotly. "I did not call you here for that, and if you do not understand, go away from here."

— Благочестие моё, — шепчет горячо, — пытать незачем, не для этого вы сюда позваны, а коли не понимаете — уходите вон…

Her breast heaved and there was something serious in her voice--nothing loose.

Груб её шёпот, и не баловство слышу я в нём, а что-то серьёзное.

In the wall opposite me was a window, and it looked like a path which had been cut out of the darkness into the night. The sight of it was disagreeable to me.

В стене предо мною окно, как бы во глубину ночи ход прорублен, — неприятно видеть его.

I felt uncomfortable, for I understood that I had made a mistake, and it became more and more painful to me, so that my limbs trembled.

Нехорошо мне, чувствую, что в чём-то ошибся, и всё больше жутко, даже и ноги дрожат у меня.

She continued talking.

А она говорит:

"I have nowhere to run away to. My uncle drove me here by force, but I can live here no longer. I shall hang myself."

— Бежать мне некуда, я сюда дядей насильно отдана, — жить здесь нет у меня терпения, удавлюсь…

Then she became silent, as if lost in an abyss.

И замолчала, как в яму сорвалась.

I lost myself entirely, but she moved nearer to me and her breath came with difficulty.

Совсем потерялся я, а она подвигается всё ближе ко мне и дышит тяжко.

"What do you wish?" I asked her.

— Чего же вы хотите? — говорю.

She came up to me and put her hand on my shoulder. It trembled, and I, too, shook all over. My knees became weak and the darkness entered my throat and stifled me.

Вот она вплоть подошла; рука её у меня на плече — дрожит рука, и я тоже вздрагиваю, гнутся колени, и тьма в горло мне лезет, душит меня.

"Perhaps she is possessed," I thought to myself.

«Может, кликуша?» — думаю.

But she began to sob as she spoke, and her breath came hot on my face.

А она начала уже всхлипывать и шепчет, горячо дышит мне в лицо:

"I gave birth to a son, and they took him away from me and drove me here, where I cannot live. They tell me that my child is dead. My uncle and aunt say it, my guardians. Perhaps they have killed him. Perhaps they abandoned him. What can one know, my dear friend? I have still two years to be in their power before I reach my majority, but I cannot remain here."

— Родила я сыночка — отняли его у меня, а меня загнали сюда, и не могу я здесь быть! Они говорят — помер ребёночек мой; дядя-то с тёткой говорят, опекуны мои. Может, они убили, подкинули его, ты подумай-ка, добрый мой! Мне ещё два года во власти у них быть до законного возраста, а здесь я не могу!

The words came from her inmost heart, and I felt guilty before her. I was sorry for her, and also a little afraid. She seemed half insane. I did not know whether to believe her or not.

Так её всю сподымя и бьёт; чувствую я — виноват пред ней, жалко её, но и боязно — похожа она на полоумную, — верю ей и нет.

But she continued her whispering, which was broken by sobs:

А она шепчет, захлёбываясь:

"I want a child. As soon as I am with child, they will drive me away from here. I need a child, since the first one died. I want to give birth to another, and this time I will not let them take it away from me, nor let them rob my soul. I beg pity and help from you. You, who are good, aid me with your strength, help me get back that which was taken from me. Believe me, in Christ's name, I am a mother, not a loose woman. I do not want to sin, but I want a child. It is not pleasure I seek, but motherhood."

— Ребёночка хочу… Как беременна-то буду, выгонят меня! Нужно мне младенца; если первый помер — другого хочу родить, и уж не позволю отнять его, ограбить душу мою! Милости и помощи прошу я, добрый человек, помоги силой твоей, вороти мне отнятое у меня… Поверь, Христа ради, — мать я, а не блудница, не греха хочу, а сына; не забавы — рождения!

I was in a dream. I believed her. It was impossible not to believe when a woman stood on her rights and called a stranger to her, and said openly to him:

Был я как во сне. Поверил ей, — нельзя не поверить, коли женщина так встаёт за право своё, что призывает незнакомого ей и прямо говорит:

"They have forbidden me to create man. Help me."

— Запрещают мне человека родить — помоги!

I thought of my mother, whom I had never known. Perhaps it was in this same way that she threw her strength into the power of my father. I embraced her and said:

И вспомнил я неведомую мне мать мою: может, и она вот так же силой своей женской брошена была во власть отца моего? Обнял я её, говорю:

"Pardon me. I have judged you wrongly. Forgive me in the name of the Mother of God."

— Прости меня, скверно я подумал о тебе… Ради божьей матери прости!

While lost in self-forgetfulness in accomplishing the holy sacrament of marriage, an impious doubt arose in my mind.

Но когда, в самозабвении оба, совершили мы с нею святое брачное таинство, снова смутила меня лукавая мысль:

"Perhaps she is deceiving me, and I am not the first man with whom she is playing this game."

«А как обманула она и не с первым со мною это творит?»

Then she told me her life story. Her father was a locksmith and her uncle was a machinist's apprentice. Her uncle drank and was cruel. In summer he worked on steamboats, in 'winter on docks. She had nowhere to live, for her father and mother were drowned while there was a fire on a boat, and she became an orphan at thirteen. At seventeen she became the mother of a child by a young nobleman.

Рассказывает она мне жизнь свою: дочь слесаря, дядя у неё помощник машиниста, пьяный и суровый человек. Летом он на пароходе, зимою в затоне, а ей — негде жить. Отец с матерью потонули во время пожара на пароходе; тринадцати лет осталась сиротой, а в семнадцать родила от какого-то барчонка.

Her low voice flowed through my soul, her warm arms were around my neck, and her head rested on my shoulder. I listened to her, but the serpent of doubt gnawed at my heart.

Льётся её тихий голос в душу мне, рука её тёплая на шее у меня, голова на плече моём лежит; слушаю я, а сердце сосёт подлый червяк сомневаюсь.

We have forgotten that it was a woman who gave birth to Christ and followed him humbly to Golgotha. We have forgotten that it was woman who was mother of all the saints and of all the heroes of the past. We have forgotten the value of woman in our vile lust and have degraded her for our pleasure and turned her into a household drudge. And that is why she no longer gives birth to saviors of life, but only bare, mutilated children, the fruit of our own weakness.

Забыли мы, что женщина Христа родила и на Голгофу покорно проводила его; забыли, что она мать всех святых и прекрасных людей прошлого, и в подлой жадности нашей потеряли цену женщине, обращаем её в утеху для себя да в домашнее животное для работы; оттого она и не родит больше спасителей жизни, а только уродцев сеет в ней, плодя слабость нашу.

She told me about the monastery. She was not the only one who was sent in there by force. Suddenly she said to me, caressingly:

Рассказывает про монастырь, слышу: не одна она насильно в нём живёт. И вдруг говорит, ласкаясь ко мне:

"I have a good friend here, a pure girl, from a rich family. And, oh, if you would only know how difficult it is for her to live here. Perhaps you could make her with child also. Then they would drive her forth from here and she would go to her godmother."

— У меня здесь подружка — хорошая девица, чистая, богатой семьи… ой, как трудно ей, знал бы ты! Вот и ей бы тоже забеременеть: когда её выгонят за это — она бы к матери крёстной ушла.

"Good God!" I thought, "another one in misery!"

«Господи!. — думаю я. — Вот несчастные…»

And again my faith in the omniscience of God and the righteousness of his laws was broken into. How could one place man in misery that laws might triumph?

И ещё раз хрустнула вера моя во всеведение божие и в справедливость законов, — разве можно так ставить человека ради торжества закона?

Christa whispered low in my ear: "If only you could help her also!"

А Христина тихонько шепчет на ухо мне: — Кабы ты и с нею так же мог…

Her words killed my doubts and I was ready to kiss her feet, for I understood that only a pure woman, who appreciated the value of motherhood, could speak like that.

Убила она меня этими словами, хоть ноги ей целуй! Ибо — понимаю я, что так может сказать только женщина чистая, цену материнства чувствующая.

I confessed my doubts to her. She pushed me from her and wept low in the darkness, and I dared not comfort her.

Сознался я в сомнениях своих пред нею; оттолкнула она меня и тихонько заплакала во тьме, а я уже и утешать её не смею.

"Do you think I had no qualms or shame in calling you?" she said to me reproachfully. "You, who are so strong and handsome? Was it easy for me to beg a caress from a man as if it were alms? Why did I go to you? I saw a man who was stern, whose eyes were serious, who spoke little and had little to do with young nuns. Your temples are gray. Moreover, I do not know why, I believed you to be true and good. But when you spoke to me that first time so unkindly, I wept. 'I was mistaken,' I thought to myself. But later, thank God, I decided to call you."

— Думаешь, не стыдно мне было позвать тебя? — говорит она, упрекая. Этакой красивой и здоровой — легко мне у мужчины ласку, как милостыню, просить? Почему я подошла к тебе? Вижу, человек строгий, глаза серьёзные, говорит мало и к молодым монахиням не лезет. На висках у тебя волос седой. А ещё — не знаю почему- показался ты мне добрым, хорошим. И когда ты мне злобно так первое слово сказал — плакала я; ошиблась, думаю. А потом всё-таки решила — господи, благослови! — и позвала.

"Forgive me," I said to her.

— Прости меня, — говорю.

She kissed me. "God will forgive you."

Поцеловала. — Бог простит!

Here the old woman knocked on the door and whispered:

Тут старушка стучит в дверь, шепчет:

"It is time to part. They will ring matins soon." When she led me along the corridors she said:

— Расходитесь, к заутрене ударят сейчас. И, когда провожала меня переходами, говорит:

"Will you give me a ruble?"

— Вы бы дали рублик мне!

I could have struck her.

Едва я не зашиб её.

I lived about five days with Christa. It was impossible to stay longer, for the choir singer and the neophyte began to bother me too much. Besides, I felt the need of being alone to reflect on this incident.

Дён пять прожил я с Христей, а больше невозможно было: стали клирошанки и послушницы сильно приставать, да и хотелось мне побыть одному, одумать этот случай.

How could they forbid women to bear children if such was their wish, and if children have been and always will be the harbingers of a new life, the bearers of new strength?

Как можно запрещать женщине родить детей, если такова воля её и если дети всегда были, есть и будут началом новой жизни, носителями новых сил?

There was another reason for my having to fly. Christa showed me her friend. She was a slim young girl, with blonde curly hair and blue eyes and resembled my Olga. Her little face was pure, and she looked out upon the world with profound sadness. I was drawn toward her, and Christa urged me on.

Было и ещё одно, чего должен я был избежать; показала мне Христя подругу свою: тоненькая девочка, белокурая и голубоглазая, похожа на Ольгу мою. Личико чистое, и с великой грустью смотрит она на всё. Потянуло меня к ней, а Христя всё уговаривает.

But this was a different matter. Christa was no longer a girl; but Julia was innocent, and her husband should also be innocent.

Для меня же тут дело иначе стояло: ведь Христина не девушка, а Юлия невинна, стало быть, и муж её должен быть таков.

I had no longer faith in my purity nor did I know what I really was. It did not matter with Christa, but with the other my self-doubt had the power to interfere. Why, I do not know, but it had that power.

И не имел я веры в себя, не знал, кто я такой; с Христей это мне не мешало, а с той — могло помешать; почему — не знаю, но могло.

I said good-by to Christa. She wept a little and asked me to write to her; said she would want to let me know when she was with child, and I gave her an address. Soon after I wrote her. She answered with a letter of good news, and I wrote her again. She was silent.

Простился я с Христей; всплакнула она немного, просила писать ей, хотела известить, когда забеременеет, и тайный адресок дала. Вскоре после разлуки написал я ей — ответила хорошим письмом; ещё написал — молчит.

About a year and a half later, in Zadona, I received a letter. It had lain a long time in the post-office. She told me that she gave birth to a child, a son; that she called him Matvei; that he was happy and healthy; that she lived with her aunt, and that her uncle was dead. He had drunk himself to death.

И уже года через полтора, в Задонье, получил я её письмо — долго оно лежало на почте. В том письме извещала она, что родился у неё ребёнок, сын, Матвей, весел и здоров, и что живёт она у тётки, а дядя помер, опился.

"Now," she wrote, "I am my own mistress, and if you will come you will be received with joy."

Теперь, пишет, я сама себе госпожа, и коли ты придёшь — был бы принят с радостью.

I had a desire to see my son and my accidental wife, but by this time I had found a true road for myself and I did not go to her.

Захотелось мне сына увидать и случайную жену мою, но в то время выходил я на верную дорогу и — отказал ей: не могу, — мол, — после приду.

"I cannot now," I wrote. "I will come later."

Afterward she married a merchant who sold books and engravings, and went to live in Ribinsk.

А после она замуж за торговца книгами и картинами вышла и в Рыбинск уехала жить.

In Christa I saw for the first time a person who had no fear in her soul and who was ready to fight for herself with all her strength. But at that time I did not appreciate the great value of this trait.

Первый раз в Христине увидал я человека, который не носит страха в своей душе и готов бороться за себя всей силой. Но тогда не оценил этой черты по великой цене её.

After the incident with Christa I went to work in the city; but life there was distasteful to me. It was narrow and oppressive. I did not like the artisans. They gave their souls nakedly and openly into the power of the masters. Each one seemed to cry out by his action:

После случая с Христиной пробовал я работать в городе, да не по недугу оказалось это мне — тесно и душно. Народ мастеровой не нравится наготою души своей и открытой манерой отдавать себя во власть хозяину: каждый всем своим поведением как бы кричит:

"Here, devour my body! Drink my blood! I have no room on this earth for myself!"

«Нате вот, жрите тело моё, пейте кровь, некуда мне деваться на земле!»

It was unpleasant for me to be with them. They drank, they swore at each other over a bagatelle, they sang their sad songs and burned at their labor night and day, and their masters warmed their fat marrows by them.

Тоскливо с ними: пьют они, ругаются между собою зря, поют заунывные песни, горят в работе день и ночь, а хозяева греют свой жир около них.

The bakery was close and dirty; the men slept there like dogs, and vodka and passion were their only pleasures. When I spoke to them about the false arrangement of our life they listened, grew sorrowful and agreed with me. But when I said that we had to seek God, they sighed and my words flowed past them.

В пекарне тесно, грязно, спят люди, как собаки; водка да разврат — вся радость для них. Заговорю я о неустройстве жизни — ничего, слушают, грустят, соглашаются; скажу: бога, — мол, — надо нам искать! — вздыхают они, но — непрочно пристают к ним мои слова.

At times, for some unknown reason, they made fun of me, and did it with malice.

Иногда вдруг начнут издеваться надо мной, непонятно почему. А издеваются зло.

I do not like cities. The incessant noise and traffic are unbearable to me, and the city people, with their insane business, remained strangers.

Городов я не любил. Жадный шум их и эта бесшабашная торговля всем несносны были мне; обалдевшие от суеты люди города — чужды.

There were drinking places enough, and a superabundance of churches. The houses rose like mountains, but to live in them was difficult. The people were many, but each one lived for himself; each one was tied to his work, and his life ran along on one thread, like a dog on a string.

Кабаков избыток, церкви — лишние, построены горы домов, а жить тесно; людей много и все — не для себя: каждый привязан к делу и всю жизнь бегает по одной линии, как пёс на цепи.

I heard weariness in every sound. Even the chimes rang out without hope, and I felt in my whole soul that things were not created for this. It was not right.

Во всех звуках — утомление слышу; даже звон колокольный безнадёжно звучит, и всей душой моей чувствую я — не так всё сделано, не то!

At times I laughed at myself. What kind of a leader is this that has arisen among you? But though I laughed, it was not with joy, for I saw only error in everything, and since I could not understand, it was all the more oppressive to me. I sank into the depths.

Иной раз сам над собой смеюсь: ишь, какой уставщик живёт! Но хоть и смешно, да не радостно: вижу я только ошибку во всём, недоступна она разуму моему и тем больше тяготит. Иду ко дну.

At night I remembered my wandering and freer life, especially my nights in the open fields. In the fields the earth is round and clear and dear to your heart. You lie on her as in the palm of a hand, small and simple like a child, clothed in a warm shadow and covered by the starry sky, floating with it past the stars. You feel your tired body filled with a strong perfume of plants and flowers, and it seems to you that you lie in a cradle, and that an unseen hand rocks it and puts you to sleep. The shadows float past and brush the tops of the plants, there is a murmuring and whispering around you, and somewhere a marmot comes out from its hole and whispers low.

По ночам вспоминаю свою вольную жизнь и особенно чётко — ночлеги в полях. В полях земля кругла, понятна, любезна сердцу. Лежишь, бывало, на ней, как на ладони, мал и прост, словно ребёнок, тёплым сумраком одетый, звёздным небом покрыт, и плывёшь, вместе с ней, мимо звёзд. Насыщается усталое тело крепким дыханием трав и цветов; кажется тебе, что ты в люльке лежишь и невидимая рука тихо качает её, усыпляя тебя… Тени плавают, задевают стебли трав; шорох и шёпот вокруг; где-то суслик вылез из норы и тихо свистит.

Far off on the horizon a dark form arises. Perhaps it is a horse in the night. He stands for a second, then vanishes into the sea of warm darkness. Then something else arises, now in another place, another form. And so the whole night long, the guardians of earthly sleep, the loving shadows of the summer nights, silently come and go in the fields.

Далеко на краю земли кто-то тёмный встанет — может, лошадь в ночном — постоит и растает в море тёплой тьмы. И снова возникает, уже в ином месте, иной формы… Так всю ночь бесшумно двигаются по полям немые сторожа земного сна, ласковые тени летних ночей.

You feel that near you, in the whole sphere, all life has drawn back, resting in a light slumber. And your conscience hurts. Yet you continue to crush the plants with the weight of your body. A night-bird flies noiselessly, a piece of earth is broken off and becomes alive, and winged with its desires, seeks to fulfil them. Mice rustle through the grass; sometimes a small, soft thing runs quickly across your hand. You start, and you feel still deeper the abundance of life; that the earth itself is alive underneath you, is near to you and closely related to you. You hear her breathe, and you wonder what is the dream she is having, and what strength is quietly being born in her breast. How will she look upon the sun to-morrow? In what way will she rejoice him, his beautiful and beloved one?

Чувствуешь, что около тебя, на всём круге земном, притаилась жизнь, отдыхая в чутком полусне, и совестно, что телом твоим ты примял траву. Ночная птица бесшумно летит — ожил, оторвался кусок земли и, окрылён своим желанием, несётся исполнить его. Мыши шуршат… Иной раз по руке у тебя быстро перекатится маленький мягкий комок, — вздрогнешь и ещё глубже чувствуешь обилие живого, и сама земля оживёт под тобой, сочная, близкая, родная тебе. И слышишь, как она дышит, хочешь догадаться, какой сон видится ей и какие силы тайно зреют в глубине её, как она завтра взглянет на солнце, чем обрадует его, красавица, любимая им.

You lie on her breast and your body grows and you drink the warm, perfumed milk of your dear mother, and you see yourself completely and forever the child of the earth. With gratitude you think of her, "Oh, my beloved earth!"

Словно таешь, прислонясь ко груди её, и растёт твоё тело, питаясь тёплым и пахучим соком милой матери твоей; видишь себя неотрывно, навеки земным и благодарно думаешь: «Родная моя!»

Unseen torrents of wholesome strength pour from the earth and streams of spicy perfumes float in the air. The earth is like a censer to the heavens, and you both the fire and the incense. The stars burn ardently that they may show all their beauty before the rising of the sun, and love and sleep fill and caress you. The bright light of hope passes warmly through your soul. "Somewhere there exists a sublime God."

Струится от земли невидимый поток добрых сил, текут по воздуху ручьи пряных запахов — земля подобна кадилу в небесах, а ты — уголь и ладан кадила. Торопливо горят звёзды, чтобы до восхода солнца показать всю красоту свою; опьяняет, ласкает тебя любовь и сон, и сквозь душу твою жарко проходит светлый луч надежды: где-то есть прекрасный бог!

"Seek and thou shalt find." That is well said, and we should not forget these words, for in truth they are worthy of the human mind.

«Ищите и обрящете» — хорошо это сказано, и не надо забывать этих слов, ибо это слова, поистине достойные разума человеческого.