Chapter XIX

"Stop," he said, "let us find a place to rest."

Застигла нас ночь. — Стой! — говорит он. — Давай место искать для отдыха.

We found a shelter underneath a large rock which had been torn away from its mother mountain, and the brush grew upon it, weaving itself into a dark carpet underneath. We lay down in its warm shadow and built a fire and boiled tea. I asked him: "Father, what were you telling me?"

Нашли приют под большим камнем, оторванным от родной горы; кусты на нём раскинулись, свешиваясь вниз тёмным пологом, и легли мы в тёплой их тени. Костёр зажгли, чай кипятим. Спрашиваю я: — Что же ты мне скажешь, отец?

He smiled. "I will tell you everything I know. Only don't seek for assertions in my words. I don't want to teach, but only to relate. Only those people assert who are afraid of the paths of life, for whom the growth of truth is dangerous. They see that truth burns ever more brightly since men have lit its flames more and more in their hearts, they see it and are afraid. They quickly take a little truth, as much as is advantageous to them, and press it together into a small roll and cry to the whole world: 'Here is truth; pure spiritual food, and for all ages unchangeable,' and they sit, the cursed ones, upon the face of truth and strangle it, clutching at its throat, and hinder the growth of its strength in every possible way--they are enemies to us and to all beings. I can say one thing: that is the way it is to-day; but how it will be to-morrow I don't know. For you see, to-day there is no true, lawful master in life. He has not come yet. I do not know how he will arrange things when he comes; what plans he will establish and what suppress, and what temples he will cause to be built. The apostle Paul once said, 'All is for the best,' and many have accepted these words. But they who have confirmed them are without strength, for they have remained in one place. The stone is without strength. Why? Because of its immobility, brother. It is not right to say to man, 'stand here,' but always, 'go farther and farther.'"

Улыбается. — А что знаю — всё скажу! Только ты не ищи в словах моих утверждения: я не учить хочу, а рассказывать. Утверждают те, для кого ход жизни опасен, рост правды вреден. Видят они, что правда всё ярче горит — потому всё больше людей зажигают пламя её в сердце своём, — видят они это и пугаются! Наскоро схватят правды, сколько им выгодно, стиснут её в малый колобок и кричат на весь мир: вот истина, чистая духовная пища, вот — это так! и навеки незыблемо! И садятся, окаянные, на лицо истины и душат её, за горло взяв, и мешают росту силы её всячески, враги наши и всего сущего! А я могу сказать одно: на сей день — это так, а как будет завтра — не ведаю! Ибо, видишь ли, в жизни нет настоящего, законного хозяина; не пришёл ещё он, и неизвестно мне, как распорядится, когда придёт, — какие планы утвердит, какие порушит и какие храмы станет возводить? Павел-апостол однажды сказал: «всё содействует ко благу» — многие утвердились на сих словах, и все утвердившиеся обессилели, ибо встали на месте! Камень сей бессилен почему? — по неподвижности своей, брате! И нельзя говорить человеку: стой на сём! но — отсюда иди далее!

For the first time in my life I heard such speech and it sounded strange to me. Here was a man who negated himself while I tried to ratify myself.

Первый раз слышу такую речь, и чуждо мне звучит она, — ею отрицает человек сам себя, а я ищу самоутверждения.

"Who is this master?" I asked. "The Lord?"

— Кто же, — мол, — этот хозяин — господь?

The old man smiled. "No," he answered. "It is some one nearer us. I do not want to name him. It is better that you yourself divine it. They believe strongest in Christ who meet Him first and have Him in their hearts; and it is by the strength of their faith that they raised Him to the height of Godhood."

Улыбается старик: — Нет, — говорит, — ближе к нам! Не хочется мне назвать его — лучше бы ты сам догадался! Ибо во Христа прежде и крепче всех те уверовали, кто до встречи с ним знал уже его в сердце своём, и это силою их веры поднят он был на высоту божества.

He held me as before a closed door, and did not open it, or tell me what was hidden behind it. Impatience and pain grew in me and the words of the old man seemed dark. From time to time sparks flashed from his words, but they only blinded me and did not light the darkness in my soul. The night was moonlight, and black shadows surrounded us. The wood overhead crawled silently up to the mountains, and over the mountain tops, between the branches of the trees, the stars shone like lighted birds. A nearby stream murmured. From time to time an owl called in the wood, and over all the old man's words lived quietly in the night.

Как перед дверью держит он меня, а не отворяет её, не показывает, что за нею спрятано им. Растёт во мне нетерпение и некая досада. Речи старика кажутся тёмными, и хотя порой сверкают жуткие искры в словах его, но они только ослепляют меня, не освещая тьму души. Ночь — лунная, окружают нас чёрные тени, лес над нами молча в гору идёт, и над вершиною гор — меж ветвей — звёзды блестят, точно птицы огненные. Где-то близко ручей журчит, в лесу изредка филин гукает, и надо всем в ночи тихо живёт старикова речь.

A strange old man! He caught a little insect which was crawling on his cheek and he held it in the palm of his hand and asked it:

Чуден старик! Вот снял он со щеки какую-то букашку, держит на ладони и спрашивает её:

"Where are you going, fool? Go, run in the grass, little creature."

— Ты куда, баловень? А? Беги-ка в траву, существо!

I liked it, for I, too, loved all insects, and I was interested in the secret life which they led among the grass and the flowers.

Это нравится мне: я тоже буканов всяких очень люблю, и всегда мне занятна их тайная жизнь среди трав и цветов.

I asked several questions of the old man, for I wanted him to speak plainly and more concisely, but I noticed that he evaded my problems. In fact, he jumped over them. I liked his lively face. The red reflection of the fire played lovingly over him, and everything vibrated with the peaceful joy which I so desired.

Ставлю я разные вопросы старику; хочется мне, чтоб он проще и короче говорил, но замечаю, что обходит он задачи мои, словно прыгая через них. Приятно это живое лицо — ласково гладят его красные отсветы огня в костре, и всё оно трепещет мирной радостью, желанной мне.

I envied him. He had lived twice as long as I, or even more, but his soul was clear.

Завидно: вдвое и более, чем я, прожил этот человек, но душа его, видимо, ясна.

"One man told me," I said to him, "that faith comes from imagination. What do you say?"

Говорю: — Один человек сказал мне, что вера — выдумка, а ты что скажешь?

"I say," he answered, "that that man did not know what he was talking about, for faith is a great creative feeling. It is born from the overflow of the life-forces in man. Its strength is enormous and it incites the youthful human spirit, driving it to action, for man is bound and narrowed by his activities, and the outside world hinders him in every way. Everything demands that he produce bread and iron, but not the live treasure which is in the lap of his soul. He does not yet understand how to take advantage of this treasure. He is afraid of the uproar in his soul. He creates monstrosities and he fears the reflection of his turbid spirit. He does not understand its being and he bows to the forms of faith, to his own shadows, I might say."

— Скажу, — отвечает, — что не знал человек, о чём говорит, ибо вера великое чувство и созидающее! А родится она от избытка в человеке жизненной силы его; сила эта — огромна суть и всегда тревожит юный разум человеческий, побуждая его к деянию. Но связан и стеснён человек в деяниях своих, извне препятствуют ему всячески, — всё хотят, чтобы он хлеб и железо добывал, а не живые сокровища из недр духа своего. И не привык ещё, не умеет он пользоваться силами своими, пугается мятежей духа своего, создаёт чудовищ и боится отражений нестройной души своей — не понимая сущности её; поклоняется формам веры своей — тени своей, говорю! Не скажу, чтоб в ту минуту понял я его, но почему-то сильно рассердился и думаю:

I did not understand him that minute, but for some reason I became deeply enraged, and I thought to myself: "Now, I will not let you go away from this place before you answer the root of the question." I asked him sternly:

«Ну, теперь с этого места я тебя никуда не пущу, доколе ты не ответишь мне на коренной вопрос!» И строго спрашиваю:

"Why do you evade the question of God?"

— А почему ты бога обходишь?

He looked at me, frowned and said:

Смотрит он на меня, подняв брови, и говорит:

"But, my dear boy, I am speaking about Him all the time. Do you not feel it?"

— Да я, милый, всё время о нём толкую! Разве ты не чувствуешь?

He stood on his knees and the fire played on him. He held my hand and spoke low and impressively:

Встал на колени и, освещённый огнём, протянул руку мне, говоря тихо и внушительно:

"Who is God, the worker of miracles? Is He our Father, or is He the child of our soul?"

— Кто есть бог, творяй чудеса? Отец ли наш или же — сын духа нашего?

I remember that I started and looked about me, for I felt uncomfortable. Insanity spoke in the old man.

Вздрогнул, помню, и оглянулся я, ибо — жутко мне стало: вижу в старике нечто безумное.

Dark shadows lay about and I listened, while the murmur of the woods crept around us, drowning the weak crackle of the burning coal and the quiet sound of the river. I, too, wanted to kneel.

И эти чёрные тени лежат вокруг, прислушиваясь; шорохи лесные отовсюду ползут, заглушая слабый треск углей, тихий звон ручья. Мне тоже захотелось на колени встать.

Then he spoke loudly, as if in argument:

Он уже громко говорит, как бы споря:

"Man did not create God in weakness, no; but from an overflow of his strength. And He does not live outside of us, but within us. We have torn Him out of us in our terror at the problems of our soul, and we have placed Him above us with a desire to bind our pride, which is ever restless at this binding. I said that they have turned strength into weakness; they have hindered its growth by force. They have conceived an ideal of perfection too hurriedly, and it has resulted in harm and pain to us. Man is divided into two classes: The first are the eternal creators of God; the second are forever slaves of an overpowering desire to master the former and to reign over the whole earth. They have captured power, and it is they who maintain that God exists outside of man; that He is an enemy of the people, a judge and a master of the earth. They have disfigured the face of the soul of Christ and have falsified His commandments, for the real Christ is against them, and is against the mastering of man by his neighbor."

— Не бессилием людей создан бог, нет, но — от избытка сил. И не вне нас живёт он, брате, но — внутри! Извлекли же его изнутри нас в испуге пред вопросами духа и наставили над нами, желая умерить гордость нашу, несогласную с ограничениями волю нашу. Говорю: силу обратили в слабость, задержав насильно рост её! Образы совершенства — поспешно делаются; это вред нам и горе. Но люди делятся на два племени: одни — вечные богостроители, другие — навсегда рабы пленного стремления ко власти над первыми и надо всей землей. Захватили они эту власть и ею утверждают бытие бога вне человека, бога — врага людей, судию и господина земли. Исказили они лицо души Христа, отвергли его заповеди, ибо Христос живой — против их, против власти человека над ближним своим!

He spoke, and I felt that a painful tooth gnawed in my soul. I wanted to tear it out, but it hurt, and I wanted to shout, "That is not the right!"

Говорит он — и словно больной зуб в душе моей пошатывает, хочет выдернуть; больно мне и хочется кричать: «Не то!»

There was a holy light in his face and he seemed intoxicated and transported with joy. I saw that his words were insane, but I loved the old man through the pain and the yearning in my heart, and I listened to his speech passionately.

А у него — лицо праздничное, весь он пьян и буен радостью; вижу я безумие речи его, но любуюсь стариком сквозь боль и тоску души, жадно слушаю речь его:

"But the creators of God are alive and immortal, and within them, secretly and earnestly, they will create God anew. And it is about Him you are dreaming; about a god of beauty and wisdom, of righteousness and love."

— Но живы и бессмертны богостроители; ныне они снова тайно и усердно творят бога нового, того именно, о котором ты мыслишь, — бога красоты и разума, справедливости и любви!

His words agitated me and lifted me to my feet and gave me a weapon in my hands. Around me the light shadows shimmered and brushed my face with their wings. I was terrified, the earth swam about me, and I thought to myself:

Потрясает он меня речью своей, поднимает на ноги и как бы оружие в руки даёт, трепещет вокруг меня лёгкая тень, задевая крыльями лицо моё, страшно мне, кружится земля подо мной, и думаю я:

"Perhaps it is true that the devil tempts man with beautiful words. Perhaps this sly old man is plaiting a noose for me, to catch me in the trap of the greatest sin of all."

«А если верно, что дьявол искушает людей прелестными речами и это его хитрые петли плетёт старик, дабы запутать меня в сеть величайшего греха?»

"Listen," I said; "who are the creators of God? Who is the master? Whom do you await?"

— Слушай, — говорю, — кто — богостроители? Кто — хозяин, коего ждёшь?

He laughed caressingly, like a woman, and answered:

Засмеялся он ласково, как женщина, и ответил:

"The creators of God are the people. They are the great martyrs--greater than the ones the church has praised. They are God, the creators of miracles--the immortal people! I believe in their soul; I have faith in their strength. They are the one and certain basis of life; they are the father of all gods that have been and that will be."

— Богостроитель — это суть народушко! Неисчислимый мировой народ! Великомученик велий, чем все, церковью прославленные, — сей бо еси бог, творяй чудеса! Народушко бессмертный, его же духу верую, его силу исповедую; он есть начало жизни единое и несомненное; он отец всех богов бывших и будущих!

"A mad old man," I thought to myself.

«Безумен старик», — думаю я.

Up to now it seemed to me that, though slowly, still I was going toward the heights. More than once his words were like a fiery finger that pointed to my soul, and I felt that the burn and the sting were wholesome; but now my heart became suddenly heavy, and I remained standing in the middle of the road, bitterly disappointed. Many fires burned in my breast. I suffered, yet I was incomprehensibly happy. I was bewildered and afraid.

До сей поры казалось мне, что хотя и медленно, но иду я в гору; не однажды слова его касались души моей огненным перстом и чувствовал я жгучие, но целебные ожоги и уколы, а теперь вдруг отяжелело сердце, и остановился я на пути, горько удивлённый. Горят в груди моей разные огни тоскливо мне и непонятно радостно, боюсь обмана и смущён.

"Is it possible," I asked, "that you are speaking of the peasants?"

— Неужели ты, — спрашиваю, — про мужиков говоришь?

He answered loudly and emphatically: "Yes; of the whole working people of the earth, of all its strength--the one and eternal source of the creation of God. Soon the will of the people will awake, and that great force, divided, will unite. Many are already seeking the means by which all the powers of the earth shall be harmonized into one, and from which shall be created the holy and beautiful all-embracing God of the earth."

Он громко и с важностью отвечает: — Да, про весь рабочий народ земли, про всю её силу, вечный источник боготворчества! Вот просыпается воля народа, соединяется великое, насильно разобщённое, уже многие ищут возможности, как слить все силы земные в единую, из неё же образуется, светел и прекрасен, всеобъемлющий бог земли!

He spoke loudly, as if not only I, but the mountains and the woods and all that lived, watching in the night, should hear him. He spoke and quivered, like a bird which is ready to fly, and it seemed to me that all this was a dream and that this dream lowered me.

Говорит он так громко, словно не один я, — но и горы, и леса, и всё живое, бодрствующее в ночи, должно слышать его; говорит и трепещет, как птица, готовая улететь, а мне кажется, что всё это — сон, и сон этот унижает меня.

I recalled to my mind the image of my God and placed before His face the dark rows of enslaved, confused people. Did they create God? I remembered their petty meanness, their cowardly avarice, their bodies stooped with degradation and toil, their eyes which were dulled with sorrow, their spiritual stammering and their dumb thoughts, and all their superstitions, and could they, these insects, create a new God?

Вызываю в памяти моей образ бога моего, ставлю пред его лицом тёмные ряды робких, растерянных людей — эти бога творят? Вспоминаю мелкую злобу их, трусливую жадность, тела, согбенные унижением и трудом, тусклые от печалей глаза, духовное косноязычие и немоту мысли и всяческие суеверия их — эти насекомые могут бога нового создать?

Wrath and bitter laughter disturbed my heart. I felt that the old man had stolen something from me, and I said to him: "Ah, father, you have done mischief in my soul, like a goat in a garden, and this is all the result of your words. Do you dare to talk with every one like that? It is a great sin in my eyes. You should have pity for people. They seek comfort, and you go about sowing doubt."

Гнев и горький смех возникает в сердце моём. Понимаю, что старик нечто уже отнял у меня. И говорю ему: — Эх, отец! Наблудил ты в душе у меня, словно козёл в огороде, вот и вся суть твоих речей! Но неужели со всеми решаешься ты так говорить? Великий это грех, по-моему, и нет в тебе жалости к людям! Ведь утешений, а не сомнений ищут они, а ты сомнения сеешь!

He smiled. "I think you are on the same road as I am."

Он — улыбается. — Быть, — говорит, — тебе на пути моём!

His smile was offensive to me. "It's a lie!" I answered. "I will never place man side by side with God."

Обидна мне эта улыбка. — Врёшь! — мол. — Никогда не поставлю человека рядом с богом!

"You don't have to," he said. "Do not place him there, for in that way you will put a master over yourself. I am not speaking to you about a man, but of the whole strength of the spirit of the earth--about the people."

— И не надо, — говорит, — и не ставь, а то господина поставишь над собой! Я тебе не о человеке говорю, а о всей силе духа земли, о народе!

I became enraged. This "God, creator," in rags, filthy, always drunk, who was beaten and flogged, became disgusting to me.

Разозлился я; противен мне стал боготворец в лаптях, вшивый весь, всегда пьяный, битый и поротый.

"Keep still," I said. "You are a crazy old blasphemer. Who are the people? They are dirty in body and in thoughts; beggars in mind and in food, and ready to sell their souls for a kopeck."

— Ну, молчи! — говорю. — Старый богохульник и безумец ты! Что такое народ? Грязен телом и мыслями, нищ умом и хлебом, за копейку душу продаст…

Here something strange happened. He jumped to his feet and shouted, "Shut up!" He waved his arms, stamped his feet, and he looked as though he were ready to beat me. When he had been in a prophetic mood I stood far from him, and he seemed funny, but now the human came nearer to me.

Тут случилось удивительное. Вскочил он на ноги и закричал: — Цыц! Руками машет, ногами топает, того гляди в лицо пнёт меня. Когда было в нём пророческое — стоял он дальше от меня, появилось смешное — и снова приблизился ко мне человек.

"Shut up!" he cried. "You granary mouse! You have rotten noble's blood flowing through you, that is plain. You, who were abandoned to the people! Do you know about whom you are speaking? You are all alike. You proud, lazy land robbers! You don't know against whom you are barking, you scrofulous dogs! You have plundered and robbed the people; you have sat on their backs, and you swear at them that they don't run fast enough!"

— Цыц! — кричит, — мышь амбарная! И впрямь, видно, есть в тебе гнилая эта барская кровь. Подкидыш ты народный! Понимаешь ли — о ком говоришь? Вот вы все так, гордионы, дармоеды и грабители земли, не знаете, на кого лаете, паршивые псы! Обожрали, ограбили людей, сели на них верхом, да и ругаете: не прытко вас везут!

He jumped around me and his shadow fell on me, whipping my face coldly, and I moved away from him, surprised and fearful lest he strike me. I was twice as big as he was, and ten times as strong, but somehow I had no desire to stop the man. It was evident that he forgot that night was around us, and that we were in the wilderness, and that if I misunderstood him he would lie there alone in that place, without help. I remembered how that frightened, green Archbishop swore at me that time, and crazy Misha and other people of the old faith; but here was a man who was insulting me, and his wrath burned with a different fire. The others were stronger than I, but in their words I heard fear. This man was weak, but fearless. And he shouted at me, like a child or like a mother. His wrath was strangely loving, like the first storm in spring. I was confused and did not understand the boldness of the old man, and though his anger was amusing, still it hurt me that I so enraged him. He scolded insultingly, and I did not like to be called "abandoned," but his wrath pleased me, for I understood that here was a man angered, believing truly in his own right, and such wrath does the soul good. There is much love in it, and sweet food for the heart.

Прыгает он надо мной, падает тень его на меня, холодно хлещет по лицу, и я отодвигаюсь удивлённо, боюсь — ударит он меня. Ростом я вдвое выше его, силы — на десяток таких, а остановить человека — нет у меня воли. Видимо, забыл он, что ночь кругом и пусто везде и что если я ушибу его — останется он на этом месте лежать до могилы. Вспоминаю я, как ругал меня когда-то испуганный зелёный протопоп, дикий Михаил и другие люди старой веры. Вот и этот ругается, но — другим огнём горит его гнев. Те были сильнее меня, но в словах их я слышал одно — страх, этот же — слаб, а — бесстрашен. И кричит на меня, как ребёнок, и словно мать: странно ласков его гнев, подобный первому грому весны. Смущён я непонятной храбростью старика, и хотя забавен гнев его, а неловко мне, что я так разозлил человека. Обидно ругается — не любил я, когда меня подкидышем звали, но — приятен мне гнев его, ибо понимаю — гневается искренно верующий в правду свою, и такой гнев хорошо падает на душу — много в нём любви, сладкой пищи сердца.

I lay at his feet and he shouted at me from above. "What do you know about the people, you blind fool? Do you know their history? Read their life, and you will find them higher than all the saints, this father of ours, this greatest martyr of all--the People. Then, to your great fortune, you will understand who it is that is before you, and the strength that grows around you, you homeless vagabond, in a strange land! Do you know what Russia is? Do you know what Greece is, which is called Hellas? Do you know Rome? Do you know by whose will and by whose spirit all governments were built? Do you know on whose bones the temples were erected? Do you know with whose tongues the wise men speak? All that is on the earth and all that is in your mind was made by the People, and the nobility have only polished up that which they made."

Ворочаюсь я под ногами у него, а он кричит сверху: — Что ты знаешь о народе? Ты, слепой дурак, историю знаешь? Ты вот почитай-ка это житие, иже — выше всех! — во святых отца нашего великомученика-народа! Тогда, может, на счастие своё, поймёшь, кто пред тобой, какая сила растёт вокруг тебя, бесприютного нищего на чужой земле! Знаешь ты, что такое Русь? И что есть Греция, сиречь Эллада, а также — Рим? Знаешь, чьею волею и духом все государства строились? На чьих костях храмы стоят? Чьим языком говорят все мудрецы? Всё, что есть на земле и в памяти твоей, всё народом создано, а белая эта кость только шлифовала работу его…

I remained silent. I liked to see a man who was not afraid to defend his right. He sat down, damp and red in the face, and breathed heavily. I saw that there were tears in his eyes, and this surprised me, for whenever my former teachers were offended with me they did not shed tears. He cried out:

Я молчу. Мне приятно видеть человека, который не боится защищать правду свою. Сел он, запыхался, потный и красный весь, и вижу я — слёзы на глазах его. Поражает это меня, ибо, когда я обижал тех, прежних учителей моих, они не показывали мне слёз. Кричит он:

"Listen, and I will tell you about the Russian people."

— Слушай, бродяга, я тебе буду о русском народе говорить!

"You had better rest," I said.

— Ты, — мол, — отдохнул бы… — Молчи! — говорит, грозя мне рукой.

"Keep still," he said to me, threatening me with his hand. "Keep still, or I will kill you."

— Молчи, а то я тебя побью!

I could hardly contain myself, and laughed outright.

Захохотал я — не мог удержаться.

"Dear grandfather," I said, "you are an unspeakably marvelous old man. Pardon me, in Christ's name, if I have offended you."

— Дед, милый! Невыразимо ты чуден! Прости Христа ради, коли обидел я тебя!

"You fool! How could you offend me? But you have spoken badly about the great people, you unhappy soul. It is advantageous for the nobles to slander the people. They have to stifle their conscience, for they are strangers on this earth. But you--who are you?"

— Глупый, чем тебе меня обидеть? Но ты о великом народе нехорошо сказал, несчастная душа… Барам допустимо народ поносить, им надо совесть погасить, они — чужие на земле, а ты — кто?