Chapter XX

It was good to look at him when he talked thus. He became dignified and even stern. His voice grew calmer and deeper, and he spoke evenly and in cadences, as if he were reading from the Apostles. His face was turned upward, his eyes were round and big, and he was on his knees, but he seemed taller to me than when he stood. At first I listened to his words with an incredulous smile, but soon I remembered the Russian history which Anthony gave me, and it again opened before my eyes. He recited the marvelous fairy tale to me, and I compared this fairy tale with the book. The words tallied, but the sense was different. He came to the decline of the Kiev government.

Хорошо было смотреть на него в тот час, — стал он важен и даже суров, голос его осел, углубился, говорит он плавно и певуче, точно апостол читает, лицо к небу обратил, и глаза у него округлились. Стоит он на коленях, но ростом словно больше стал. Начал я слушать речь его с улыбкой и недоверием, но вскоре вспомнил книгу Антония — русскую историю — и как бы снова раскрылась она предо мною. Он мне свою сказку чудесную поёт, а я за этой сказкой по книге слежу — всё идет верно, только смысл другой. Дошёл он до распада Киевской Руси, спрашивает:

"Have you heard it?"

— Слышал?

"Yes, thank you."

— Спасибо, — говорю.

"Well, then, know that those heroes never existed; that it was the people themselves who incarnated their exploits into characters by which to remember their great labor in the building up of the Russian soil." Then he continued talking about the Sudzalsky land.

— Ну, так знай теперь: таких богатырей не было, это народ свои подвиги в лицах воплощал, так запоминал он великую работу построения русской земли! И продолжает о Суздальской земле.

I remember that somewhere behind the mountains the sun rose and the night hid itself in the woods and woke the birds. Rosy masses of clouds hung over us and we lay on the dewy grass of the rock, one resuscitating the past, the other astonished, counting up the immeasurable labors of men and hardly believing the tale about the conquest of the hostile woody soil.

Помню, где-то за горою уже солнце всходило; ночь пряталась в лесах и будила птиц; розовыми стаями облака над нами, а мы прижались у камня на росистой траве, и один воскрешает старину, а другой удивлённо исчисляет несчётные труды людей и не верит сказке о завоевании враждебной лесной земли.

The old man seemed to see everything. He heard the hammering of heavy axes in strong hands; he saw the people drain the swamps and build up cities and monasteries; he saw them go ever farther along the cold rivers, into the depths of the thick forests; he saw them conquer the savage earth; he saw them render it beautiful. The princes, the lords of the people, cut and minced this earth into little pieces and fought against each other with the fists of the people whom they afterward robbed. Then from the steppes came the Tartars, but there was no defender of the people's liberty to arise from among the princes. There was no honor, no strength, no mind. They sold the people and made merchandise of them with the Khans as if they were cattle, and they bought princely power with the blood of the peasants, to have power over these same peasants. Later, when they had taught the Tartars how to govern, they sent each other to the Khans for slaughter.

Старик будто сам всё видел: стучат тяжёлые топоры в крепких руках, сушат люди болота, возводят города, монастыри, идут всё дальше, по течениям холодных рек, во глубины густых лесов, одолевают дикую землю, становится она благообразна. А князья, владыки народа, режут, крошат её на малые куски, дерутся друг с другом кулаками народа и грабят его. И вот со степи татары подошли, но не нашлось в князьях воителей за свободу народную, не нашлось ни чести, ни силы, ни ума; предали они народ орде, торговали им с ханами, как скотом, покупая за мужичью кровь княжью власть над ним же, мужиком. А потом, как научились у татар царствовать, начали и друг друга ханам на зарез посылать.

The night around us was friendly and wise like an elder sister. The voice of the old man gave out from weariness. The sun saw him, but he went still farther into the past, and showed me the truth with flaming words.

Ночь вокруг ласкова, как умная, старшая наша сестра. От усталости осекается голос у старика, уже солнце видит его, а он всё ходит в прошлых былях, освещая мне истину пламенными словами.

"Do you see," he asked me, "what the people have done and what they have suffered up to the very day, when you abused them with your stupid words? I have told you mostly of that which they did through another's will, but after I am rested I will tell you on what their souls have lived and how they have sought God."

— Видишь ли, — спрашивает, — что сделано народом и как измывались над ним до поры, пока ты не явился обругать его глупыми словами? Это я сказывал больше о том, что он по чужой воле делал, а отдохну — расскажу, чем душа его жила, как он бога искал!

He coiled up on the rock and fell asleep like a little child. I could not sleep, but sat there as if surrounded by burning coals.

Свернулся в комок и заснул, как малое дитя. А я — спать не могу и сижу, как угольями обложен.

It was already morning. The sun was high and the birds were singing, full-throated. The wood bathed in the dew and rustled, meeting the day friendly and green. People walked along the road; ordinary, every-day people. They walked with bowed heads and I could not see anything new in them. They had not grown in any way in my eyes. My instructor slept and snored and I sat next to him lost in thought. Men passed by one after the other, looked askance at us and did not even bow their heads to my salute.

Да и утро уже солнце высоко, распелась птица на все голоса, умылся лес росой и шумит, ласково зелёный, встречу дню. По дороге люди пошли — люди самые ежедневные; идут, спустя головы, нового я в них не вижу ничего, никак они не выросли в моих глазах. Спит мой учитель, похрапывает, я — около его замер в думе моей; люди проходят один за другим, искоса взглянут на нас — и головой не кивнут в ответ на поклон.

"Is it possible," I asked myself, "that these are the offspring of those righteous ones, those builders of the earth about whom I have just heard?"

«Неужто, — думаю, — это дети тех праведников, строителей земли, о которых я слышал сейчас?»

The dream and the reality became confused in my head, yet I understood that this meeting meant very much for me. The old man's words about God, the Son of the spirit of the people, disturbed me, and I could not reconcile myself to them, not knowing any other spirit except that one which was living in me. I racked my mind for all the peasants and the people I had known and tried to remember their words. They had many sayings, but their thoughts were poor. On the other hand I saw the dark exile of life, the bitter toil for bread, the winters of famine, the everlasting sadness of empty days, all the degradation which man has suffered and every outrage against his soul. Where could God be in this life? Where was there room for Him?

Спутались в усталой голове сон и явь, понимаю я, что эта встреча роковой для меня поворот. Стариковы слова о боге, сыне духа народного, беспокоят меня, не могу помириться с ними, не знаю духа иного, кроме живущего во мне. И обыскиваю в памяти моей всех людей, кого знал; ошариваю их, вспоминая речи их: поговорок много, а мыслями бедно. А с другой стороны вижу тёмную каторгу жизни — неизбывный труд хлеба ради, голодные зимы, безысходную тоску пустых дней и всякое унижение человека, оплевание его души. «Где бог в этой жизни, где ему место в ней?»

The old man slept. I wanted to wake him and shout "Speak!"

Спит старик. Хочется мне тряхнуть его, закричать: «Говори!»

Soon he awoke, blinked his eyes and smiled.

Скоро он сам проснулся, щурит глаза, улыбается.

"Ah," he said, "the sun is already near noon. It is time for me to go."

— Эге, — говорит, — солнце-то к полудню идёт! Надо бы и мне идти!

"Where will you go in such heat?" I asked. "We have bread, tea and sugar. Besides, I can't let you go. You must give me what you have promised."

— Куда, — мол, — по жаре такой? Хлеб, чай, сахар есть у нас. Да и не могу я отпустить тебя — отдай обещанное! Смеётся: — Я от тебя, злыдень, сам не отстану!

Then he became thoughtful and said:

Потом задумчиво говорит:

"Matvei, you should drop your wandering. It is too late, or perhaps too early for you. You have to learn. It is time for you to learn."

— Ты, Матвей, брось-ка шляться; это и поздно и рано тебе! Учиться надо; вот это — в пору!

"Is it not too late?"

— А не поздно?

"Look at me," he answered. "I am fifty-three years old, and up to this day I learn from some little children."

— Гляди на меня, — говорит, — пятьдесят три года имею, а у ребят грамоте учусь и по сей день!

"Whose children?" I asked.

— У каких это ребят? — спрашиваю.

"They are some children I know. You should live with them a year or two. You ought to go to the factory. It is not very far from here, about a hundred versts, where I have good friends."

— Есть такие! Вот бы тебе с ними и пожить годок-другой. Иди-ка ты на завод один, недалеко, вёрст за сто отсюда, там у меня есть добрые дружки!

"First tell me what you wanted to say, and then I shall think where I am to go."

— Ты, — мол, — сначала расскажи-ка, что хотел, а потом я подумаю, куда идти.

We walked together on the path alongside the road and again I heard his clear voice and his strange words.

Шагаем мы с ним по тропе вдоль дороги, и снова я слышу звонкий голос его, странные слова:

"Christ was the first true people's God, born from the soul of the people like the phoenix from the flames."

— Христос, первый истинно народный бог, возник из духа народа, яко птица феникс из пламени.

He trembled all over and waved his hands before his face as if he wanted to catch new words from the air, and continued shouting:

И тотчас же сам вспыхнул весь, помахивает маленькой рукою пред лицом своим, точно ловит в воздухе новые слова, и поёт:

"For a long time the people carried various men on their shoulders. Without question they gave them of their labor and their freedom, placed them above themselves and waited humbly for them to see from their height the paths of righteousness on earth. But these chosen ones of the people, when they reached the height, became drunk and degraded by their power and remained above, forgetting who placed them there, and became a heavy burden on the earth instead of a joy. When the people saw that the children who were fed by their blood were their enemies, they lost their faith in them and abandoned these powerful ones, who had to fall and the power and the strength of their government decayed. The people understood that the law was not that one from a family should be raised and after having fed him on their liberty that they should live by his mind, but that the true law was that all should be raised to one height and that each one should look upon the paths of life with his own eyes; and the day when the consciousness of the inevitable equality of man arose in the people, that day was the birth of Christ.

— Долго поднимал народ на плечах своих отдельных людей, бессчётно давал им труд свой и волю свою; возвышал их над собою и покорно ждал, что увидят они с высот земных пути справедливости. Но избранники народа, восходя на вершины доступного, пьянели и, развращаясь видом власти своей, оставались на верхах, забывая о том, кто их возвёл, становясь не радостным облегчением, но тяжким гнётом земли. Когда видел народ, что дети, вспоённые кровью его, — враги ему, терял он веру в них, то есть — не питал их волею своею, оставлял владык одинокими, и падали они, разрушалось величие и сила их царств. Понял народ, что закон жизни не в том, чтобы возвысить одного из семьи и, питая его волею своей, — его разумом жить, но в том истинный закон, чтобы всем подняться к высоте, каждому своими глазами осмотреть пути жизни, — день сознания народом необходимости равенства людей и был днём рождества Христова!

"Many people have tried to realize their dreams of justice by creating one live being, a common lord over all, and more than once various people, urged on by this common thought, have tried to bind it with strong words that it might live forever. And when all these thoughts were mustered in one, a living God arose for them, the beloved child of the people, Jesus Christ."

Многие народы разно пытались воплотить свои мечты о справедливости в живое лицо, создать господа для всех равного, и не однажды отдельные люди, подчиняясь напору мысли народной, старались оковать её крепкими словами, дабы жила она вечно. И когда все эти мысли были сплочены — возник из них живой бог, любезное дитя народа — Иисус Христос!

That which he said about Christ, the Son of God, was near to me; but about the people giving birth to Christ I could not understand. I told him that, and he answered:

То, что он говорил о Христе, юном боге, было близко мне, но народа, Христа рождающего, — не могу понять. Говорю это ему, а он отвечает:

"If you wish to know, you will understand. If you wish to believe, you will know."

— Хочешь знать — поймёшь, хочешь верить — будешь знать!

We tramped together for three days, going slowly; he, teaching me all the time and explaining the past to me. He recited the whole history of the people from the beginning up to the present day; he told me of the troubled times when the churches persecuted the jesters and of the merry men who awakened the people's memory with their jokes and sowed truth by them.

Трое суток шагали мы с ним не торопясь, и всё время поучал он меня, показывая прошлое. Рассказал всю историю жизни народа вплоть до того дня; говорил о Смутном времени и о том, как церковь воздвигнула гонения на скоморохов, весёлых людей, которые будили память народа и шутками своими сеяли правду в нём.

"Do you understand," he asked me, "who this Savelko of yours was?"

— Понимаешь, — говорит, — кто Савёлка твой?

"Yes, I understand."

— Вижу, — мол.

"Remember that small things come from large and that the large is made up from small pieces."

— То-то! Помни: маленькое — от великого, а великое сложено из малых частей!

We came to Stephan Verkhatour. The old man said to me:

Дошли мы до Стефана Верхотурского, сказал мне старик:

"We must part here. My road lies with you no longer."

— Отсюда я — в сторону, а тебе со мной нет пути.

I did not want to go away from him, but I understood that it was necessary. My thoughts troubled me. I was agitated to the very depths and my soul was furrowed as with a plow.

Не хочется отходить от него, а вижу — надо, ибо — одолевают меня мысли его, разбудил он меня до глубины и как плугом вспахал душу мне.

"Why have you become thoughtful?" he asked me. "Go to the factory. Work there and mix with my friends. It will be no loss to you, I assure you. The people are intelligent. I learned from them, and you see I am no fool."

— Что задумался? — спрашивает. — Иди-ка на завод да работай там и с дружками моими толкуй; не проиграешь, поверь! Народ — ясный, вот я у них учился и, видишь, — не глуп, а?

He wrote a little note and gave it to me.

Написал какую-то записку, сунул мне.

"Go there. I wish you no harm, believe me. The people are new-born and alive. Don't you believe me?"

— Ей-ей — иди туда! Не худа желаю тебе, увидишь! Народ новорождённый и живой! Не веришь?

"Our small eyes can see much," I answered, "but is that when they see the truth?"

— Много, — мол, — видят небольшие глаза, да есть ли то, что им кажется? — Ты, — кричит, — всем составом гляди!

"Look with all your might," he cried, "with all your heart, with all your soul! Did I tell you to believe? I told you to learn and know."

Сердцем, духом! Разве я тебе говорю — верь? Я говорю — узнавай!

We kissed and he went away. He walked lightly, like a youth of twenty, and as if some happiness awaited him. I became sad when I looked back at this bird flying away from me, Heaven knows where, to sing his song in new parts. My head was heavy; my thoughts raced like Little Russians at market in the early morning, sleepy, awkward, slow, and in no way able to make order. Everything became strangely confused. To my thoughts there was another's conclusion and to this other's conclusion my own beginning. It hurt me, yet it was funny, and I seemed all changed within.

Поцеловались мы, и пошёл он. Легко идёт, точно двадцать лет ему и впереди ждут одни радости. Скучно мне стало глядеть вслед этой птице, улетающей от меня неизвестно куда, чтобы снова петь там свою песнь. В голове у меня — неладно, возятся там мысли, как хохлы ранним утром на ярмарке: сонно, неуклюже, медленно — и никак не могут разложиться в порядке. Всё странно спуталось: у моей мысли чужой конец, у чужой — моё начало. И досадно мне и смешно — весь я точно измят внутри.

When I went away from Verkhatour, I asked where the road led to, and they answered to the Isetsky factory. That was where the old man had wanted me to go, but I took a side road; I did not wish to go there. I wanted to go to the villages and look around me.

Ещё как вышел я из Верхотурья и спросил, куда дорога, мне ответили: — На Исетский завод. Туда и посылал меня старик, а потому я сейчас же свернул в сторону. Не хочу туда. Хожу по деревням, посматриваю.

The people were gloomy and haughty and seemed to wish to speak with no one. They looked about cautiously, as if they were afraid some one would rob them.

Угрюм и дерзок народ, не хочется ни с кем говорить. Смотрят все подозрительно, видимо, опасаются, не украл бы чего.

"Here are the God-creators," I said to myself, looking at some pock-marked peasants. "I will ask them where this road leads to."

«Богостроители, — думаю я, поглядывая на корявых мужичков. — Спрошу: куда дорога?»

"To the Isetsky factory."

— На Исетский завод.

"What is it? Do all roads lead to that factory?" I asked myself, and wandered through villages and woods, crawling like a beetle through the grass, and seeing the factory from a distance. It smoked, but it did not lure me. I felt as if I had lost half of myself and I did not understand what I wanted. I was unhappy. A gray, idle pain filled my soul and evil laughter and a great desire to insult everybody and myself arose in me. Suddenly, without noticing it myself, I made up my mind: "I'll enter the factory, damn it!"

«Что тут — все дороги на этот завод?» — думаю и кружусь по деревням, по лесам, ползаю, словно жук в траве, вижу издали эти заводы. Дымят они, но не манят меня. Кажется, что потерял я половину себя, и не могу понять чего хочу? Плохо мне. Серая, ленивая досада колеблется в душе, искрами вспыхивает злой смешок, и хочется мне обижать всех людей и себя самого. И вдруг незаметно для себя решил: пойду на завод, чёрт с ним!