I came into a filthy hell. In a hollow between mountains which were covered with stumps of felled trees, buildings arose on the earth, from the roofs of which tongues of flame shot forth. Tall chimney-stacks rose toward the sky, from which smoke and steam poured out, staining the earth with soot. There was a deafening noise of hammers, and a roar and a wild squeaking and creaking of saws shot through the smoke-laden air. Everywhere there was iron, wood, coal, smoke, steam, stench; and in this pit, filled with every kind of miscellaneous thing, men worked black as coal.
Вот пришёл я в некий грязный ад: в лощине, между гор, покрытых изрубленным лесом, припали на земле корпуса; над крышами у них пламя кверху рвётся, высунулись в небо длинные трубы, отовсюду сочится пар и дым, земля сажей испачкана, молот гулко ухает; грохот, визг и дикий скрип сотрясают дымный воздух. Всюду железо, дрова, кирпич, дым, пар, вонь, и в этой ямине, полной всякой тяжкой всячины, мелькают люди, чёрные, как головни.
"Thank you, old man," I said to myself, "you have sent me to a nice place."
«Спасибо, старичок! — думаю. — Направил ты меня хорошо!»
It was the first time I had seen a factory near-to. I was deafened by the extraordinary noise, and I breathed with difficulty. I went through the streets seeking for the locksmith, Peter Jagikh. Everyone I asked snarled back at me as if they had all quarreled with each other in the morning and had not yet succeeded in calming themselves. "God-creators!" I cried out to myself.
Первый раз близко вижу завод, глохну с непривычки, и дышать тяжело. Хожу по улицам, ищу слесаря Петра Ягих. Кого ни спрошу — огрызаются, точно утром все передрались между собой и ещё не успели успокоиться. Восклицаю про себя: «Богостроители!»
I came upon a man who looked like a bear; dirty from head to foot. His oily clothes shone with dirt in the sun, and I asked him if he knew the locksmith, Peter Jagikh.
Идёт встречу мужчина, подобный медведю, чумазый весь с ног до головы; блестит на солнце жирной грязью своей одежды; спрашиваю я, не знает ли он слесаря Петра Ягих.
"Peter Jagikh."
— Пётр Ягих.
"I want to see him."
— Нужно.
"How do you do?"
— Здравствуйте!
"Well, how do you do? What do you want?"
— Ну, здравствуй! А ещё что?
"I have a note to you."
— Записка вам.
The man was taller than I, with a large beard, broad shoulders, and heavily set. His face was sooty and his small, gray eyes could hardly be seen from under his thick eyebrows. His cap was set far back on his head and his hair was cut short. He looked like a peasant, yet not entirely so. Evidently he read with great difficulty. His face was all wrinkled and his mustache trembled. Suddenly his face cleared, his white teeth shone, he opened his good, childish eyes and the skin in his checks smoothed out.
Мужчина ростом выше меня, широкобородый, плечистый, тяжёлый, лицо — в саже, маленькие, серые глазки едва видны из-под густых бровей, шапка на затылке, волосы гладко острижены. Похож и не похож на мужика. Читает, видимо, с трудом, лицо у него всё сморщилось, усы дрожат. И вдруг — растаяло лицо, блеснули белые зубы, открылись добрые детские глаза, кожа на щеках лоснится.
"Ah," he cried, "he is alive, God's bird! That's good. Go, my dear, to the end of this street and turn to the left toward the wood. At the foot of the mountain there is a house with green shutters. Ask for the teacher. He is called Mikhail. He is my nephew. Show him the note. I will come soon."
— Ага, — кричит, — жив, божий петушок! Добро. Иди, малый, в конец улицы, свороти налево к лесу, под горой дом с зелёными ставнями, спроси учителя, зовут — Михаила, мой племяш. Покажи ему записку; я скоро приду, айда!
He spoke like a soldier, giving his signal on a bugle. He made the speech, waved his hand and went away.
Говорит, как солдат на трубе сигнал играет, сказал, махнул рукой и пошёл прочь.
"He is kind and funny," I thought to myself. At the house an angular boy in a cotton shirt and an apron, met me. His sleeves were rolled up; his hands were white and thin. He read through the note and asked me:
«На первый раз, — думаю я, — и это забавно!» Дома встретил меня угловатый парень в ситцевой рубахе и фартуке, рукава засучены, руки — белые и тонкие. Прочитав записку, спрашивает:
"Is Father Juna well?"
— Как здоров отец Иона?
"Yes, thank God."
— Слава богу.
"Did he tell you when he will come to see us?"
— Не обещал ли к нам зайти?
"He didn't say. Is he called Juna?"
— Не говорил. А разве его Ионой зовут?
The young man looked at me suspiciously and began to read the note again.
Парень подозрительно взглянул на меня, ещё раз прочитал записку.
"How then?" he asked me.
— А как же? — говорит.
"He said his name was Jehudiel."
— Он себя Иегудиилом назвал.
The young fellow smiled. "That is a nickname which I gave him."
Улыбается парень. — Это — прозвище, это я его так зову.
"Oh, the devil," I thought.
«Ишь ты», — думаю.
His hair was straight and long like a deacons', his face pale. His eyes were a watery blue and he looked as if he did not spring from this dirty spot.
Волосы у него прямые, длинные, как у дьякона, лицо бледное, глаза водянисто-голубые, и весь он какой-то нездешний, видно, не этого грязного куска земли.
He walked up and down the room and measured me with his eyes as if I were a piece of cloth; and I did not like it.
Ходит по комнате и меряет меня глазами, как сукно; мне это не нравится.
"Have you known Juna a long time?" he asked me.
— Вы, — говорит, — давно знаете Иону?
"Four days."
— Четверо суток.
"Four days," he repeated. "That's good."
— Четверо суток? — повторяет он. — Это — хорошо.
"Why good?" I asked.
— Почему хорошо? — спрашиваю.
"Just so," he answered, shrugging his shoulders. "Why do you wear an apron?"
— Так уж! — говорит, пожимая плечами. — А почему вы в фартуке?
"I am binding books," he said. "Soon my uncle will return and we will have supper. Perhaps you would like to wash yourself after your trip?"
— Книги, — говорит, — переплетал! — Скоро дядя придёт, будем ужинать; может быть, вы с дороги помоетесь? Хочется мне дерзить ему, — больно он солиден, не по летам это.
I felt like teasing him. He was much too serious for his age.
"Do people wash here?" I asked.
— Разве, — мол, — здесь умываются? Поднял брови.
He frowned. "How then?"
— А как же?
"I have not seen any washed ones yet," I answered.
— Не видал я умытых-то! — говорю.
He half closed his eyes, looked at me and answered calmly:
Он прищурил глаза, поглядел на меня и спокойно таково говорит:
"People do not idle here. They work; and there is no time to wash often."
— Здесь люди не бездельничают, а работают; часто умываться времени нет.
I saw that I had struck the wrong man. I wanted to answer, but he turned on his heel and went away. I felt foolish, sat down and looked about me.
Вижу — налетел я с ковшом на брагу, хочу ему ответить, а он повернулся и ушёл. Сижу я в дураках, смотрю.
The room was large and clean. In the corner there was a table set for supper, and on the walls there were shelves with books. The books were mostly secular, but there was also a Bible, the gospels and an old Slavic psalm-book.
Комната — большая, чистая, в углу стол для ужина накрыт, на стенах — полки с книгами, книги — светские, но есть библия, евангелие и старый славянский псалтирь.
I went out into the court and washed myself. The uncle entered, his cap still farther back on his head, and he swung his arms and held his head forward like a bull.
Вышел на двор, моюсь. Дядя идёт, картуз ещё больше на затылке, руками махает и голову держит вперёд, как бык.
"Well, I will wash myself," he said. "Pump some water for me."
— Ну-ка, я помоюсь, — говорит, — плесни-ка мне воды!
His voice was like that of a trumpet and both his hands together were as large as a big soup tureen. When he had washed some of the soot off his face, I saw that he had high cheek-bones and a skin like copper.
Голосище — труба, пригоршни — с добрую чашку для щей. Смыл он несколько сажи — оказалось под нею скуластое медно-красное лицо.
We sat down to supper. They ate, talked about their own affairs and did not ask me who I was or why I came. Still they offered me things hospitably and looked at me in a friendly way. There was something very solid about them, as if the earth was firm under their feet. I felt like shaking it for them--why were they better than I?
Сели ужинать, едят, разговаривая о своих делах, не спрашивая, ни кто я такой, ни зачем пришёл. Но угощают меня заботливо, смотрят ласково. Много в них чего-то солидного, видно, что земля под ними твёрдо стоит. А мне хочется, чтобы вздрогнула, — чем они лучше меня?
"Are you Old Believers?" I asked.
— Вы — раскольники, что ли? — спрашиваю.
"We?" the uncle replied. "No."
— Мы? — говорит дядя. — Нет.
"Then you are orthodox?"
— Значит — православные?
The nephew frowned and the uncle shrugged his shoulders and laughed.
Племянник нахмурил брови, а дядя повёл плечами, усмехается.
"Perhaps we have to show him our passports, Mikhail."
— Может, надо нам, Михайла, паспорта наши показать ему?
I understood that I had acted foolishly, but I did not want to stop.
Понимаю я, что глупо себя держу, а перестать — не хочется.
"I did not want to see your passports," I said. "I wanted to see your thoughts."
— Я, — мол, — не паспорта ваши, а мысли видеть пришёл! Дядя — орёт:
"Thoughts? Right away, Your Excellency. Thoughts, forward!" And he laughed like a stallion.
— Мысли? Сейчас, ваше превосходительство! Мысли, — стройся! И хохочет, как три добрых жеребца.
Mikhail, who was making the tea, said calmly:
А Михайла, заваривая чай, спокойно рассуждает:
"I know why you came. You are not the first one whom Juna has sent us. He knows people and never sends empty men."
— Я так и понимаю ваш приход. Вы не первый к нам Ионой посланы; он людей знает и пустого человека не пришлёт.
The uncle felt my forehead with his palm and laughed:
А дядя толкнул меня в лоб ладонью и всё орёт:
"Please look more gay. Don't show your trumps right away, or you may lose."
— Гляди веселей! Да не ходи с козырей — проиграешься!
They evidently considered themselves men rich in soul and that I was a beggar compared to them. They did not hurry to quench my hungry heart with their wisdom. I became angry and wanted to quarrel, but I could find no reason; and that angered me still more. I asked at random:
Видимо, считают они себя людьми зажиточной души, а я для них подобен нищему, — и вот, не торопясь, готовятся напоить от мудрости своей жаждущую душу мою. Ссориться, спорить с ними хочу, а к чему привязаться — не умею, не вижу, и это ещё больше разжигает меня. Спрашиваю зря:
"What do you mean by an empty man?"
— Что такое — пустой человек?
The uncle answered: "A man who can fill up with anything you wish."
Дядя отвечает: — А которого всем, чем хочешь, набить можно!
Suddenly Mikhail went up quietly to me and said, in a soft voice:
Вдруг Михайла тихонько подвинулся ко мне и мягким голосом осведомляется:
"You believe in God?"
— Вы в бога веруете?
But I became confused at my answer. It was not true. Did I really believe?
Но сконфузился я после ответа своего: не то! Разве я — верую?
Mikhail asked again:
Михайла снова спрашивает:
"And you respect people?"
— А людей — уважаете?
"No," I answered.
— Нет, — отвечаю. — Разве, — говорит, — не кажется вам, что они созданы по образу и подобию бога?
"Don't you see," he said, "that they are created in the image of God?"
The uncle, the devil take him, smiled like a copper basin in the sun.
Дядя, чёрт его возьми, ухмыляется, как медный таз на солнце.
"With such people," I thought to myself, "one must argue sincerely and if I should fall asunder in little pieces, they will gather me up again."
«Нет, — думаю, — с этими надо бороться искренностью; развалюсь перед ними весь на куски, пусть-ка складывают!»
"When I look upon people," I said, "I doubt the power of God."
И говорю: — Глядя на людей, усомнился я в силе господа…
Again it was not right. I doubted God before I ever saw the people.
Снова не то: усомнился я в боге раньше, чем увидал людей.
Mikhail looked at me thoughtfully, with wise eyes, and the uncle walked heavily up and down the room, stroking his beard, and grunting low to himself.
Михайла, округлив глаза, задумчиво смотрит мне в лицо, а дядя тяжело шагает по комнате, гладит бороду и тихонько мычит.
It made me uneasy that I had to lower myself to lie before them. I saw my soul with remarkable clearness and my thoughts raced through me stupidly and alarmed like a frightened bee-hive. I began to drive them out of me, irritated. I wished to empty myself.
Нехорошо мне пред ними, что принижаю себя ложью. В душе у меня бестолково и тревожно; как испуганный рой пчёл, кружатся мысли, и стал я раздражённо изгонять их — хочу опустошить себя.
I spoke for a long time without connecting my words. I spoke at random on purpose. If they were such wise people, let them gather the sense themselves. I became tired and asked passionately: "How can you heal my sick soul?"
Долго говорил, не заботясь о связности речи, и, пожалуй, нарочно путал её: коли они умники, то должны всё разобрать. Устал и задорно спрашиваю: — Чем же и как полечите вы больную душу?
Mikhail answered low, without looking at me:
Михайла, тихо и не глядя на меня, говорит:
"I do not consider you sick."
— Не считаю я вас больным…
The uncle laughed again, and it pealed out as if a demon had come in through the roof.
Дядя опять хохочет — гремит, словно чёрт с полатей свалился.
"To be sick," Mikhail continued, "is when a man is not conscious of himself, but knows only his pain and lives in it. But you, it is plain, have not lost yourself. You are seeking happiness in life, and only a healthy man does that."
— Болезнь, — продолжает Михайла, — это когда человек не чувствует себя, а знает только свою боль да ею и живёт! Но вы, как видно, себя не потеряли: вот вы ищете радостей жизни, — это доступно только здоровому.
"But why is there such pain in my soul then?" "Because you like it," he answered.
— А отчего же у меня душа так ноет? — Оттого, — говорит, — что вам это приятно!
I gnashed my teeth. His calm was unbearable to me.
Я даже зубами скрипнул — невыносимо для меня его спокойствие.
"Do you know for sure," I asked, "that I like it?"
— Наверно, — мол, — знаете, что приятно?
He looked me straight in the eyes and drove his nails slowly into my breast.
Смотрит он прямо в глаза и, не торопясь, заколачивает гвозди в грудь мою.
"As an honest man, you ought to recognize," he said, "that your pain is necessary to your soul. It places you above others and you esteem it as something which separates you from others. Is it not so?"
— Как искренний человек, вы, — говорит, — должны сознаться, что эта боль вашей души необходима вам — она вас ставит выше людей; вы и бережёте её как некоторое отличие ваше от других; не так ли?
His Lenten face was dry and drawn, his eyes darkened, he stroked his cheek with his hand, while he cleaned me hard, as one cleans copper with sand.
Постное лицо его высохло, вытянулось, глаза потемнели, гладит он щёку свою рукой и чистит меня, как медь песком.
"You are evidently afraid to mingle with people for you unconsciously think to yourself, 'Though they are ulcers, they are my own, and no one has ulcers but I.'"
— Видимо, боитесь вы смешать себя с людьми и потому — может быть, безотчётно — думаете: хоть болячки, да мои! И таких болячек — ни у кого нет, кроме меня!
I wanted to contradict him, but found no words. He was younger than I, and weaker, and I did not believe that of the two I was the more stupid.
Хочу возражать ему — не нахожу слов. Моложе он меня, — не верится мне, что я глупей его.
The uncle laughed like a priest in a steam-bath.
Дядя гогочет, как поп в бане на полке.
"But this does not separate you from people. You are mistaken," Mikhail went on. "Every one thinks the same. That is why life is weak and monstrous. Each one tries to go away from life and dig his own hole in the ground and look out upon the earth from it alone. From a hole, life seems low and futile, and it suits the isolated man to see life so. I say it about those people who for some reason or other cannot sit on the backs of their neighbors to drive them where they could eat tastier food."
— Но это вас от людей не отличает, вы ошибаетесь, — говорит Михаила. Все так думают. Оттого и бессильна, оттого и уродлива жизнь. Каждый старается отойти от жизни вбок, выкопать в земле свою норку и из неё одиноко рассматривать мир; из норы жизнь кажется низкой, ничтожной; видеть её такою — выгодно уединённому! Это я говорю про тех людей, которые почему-нибудь не в силах сесть верхом на ближнего и подъехать на спине его туда, где вкуснее кормят.
His speech angered and offended me.
Злят меня его речи и обидны они.
"This vile life," he said, "unworthy of human reason, began on that day when the first individual tore himself away from the miraculous strength of the people, from the masses, from his mother, and frightened by his isolation and his weakness, pitied himself and grew to be a futile and evil master of petty desires, a mass which called himself 'I.' It is this same 415 which is the worst enemy of man. In its business of defending itself and asserting itself on this earth, it has uselessly killed the strength of the soul, and its capacity of creating spiritual welfare."
— Началась, — говорит, — эта дрянная и недостойная разума человеческого жизнь с того дня, как первая человеческая личность оторвалась от чудотворной силы народа, от массы, матери своей, и сжалась со страха перед одиночеством и бессилием своим в ничтожный и злой комок мелких желаний, комок, который наречён был — «я». Вот это самое «я» и есть злейший враг человека! На дело самозащиты своей и утверждения своего среди земли оно бесполезно убило все силы духа, все великие способности к созданию духовных благ.
It seemed to me that his speech was familiar to me and that the words were those which I had waited for.
Кажется мне, слышу я речь уже знакомую, слова, которых давно и тайно ждал.
"Poor in soul, the eye is powerless to create. It is deaf, blind and dumb in life, and its goal is only self-defense, peace and comfort. It creates the new and purely human only under compulsion, after innumerable urgings from without and with great difficulty. It not only does not value its brother 'I,' but hates him and persecutes him. It is hostile because, remembering that it was born from the whole from which it was broken off, the 'I' tries to unite the broken pieces and to create anew a great unit."
— Нищее духом, оно бессильно в творчестве. Глухо оно к жизни, слепо и немотно, цель его — самозащита, покой и уют. Всё новое, истинно человеческое, создаётся им по необходимости, после множества толчков извне, с величайшим трудом, и не только не ценится другими «я», но и ненавистно им и гонимо. Враждебно потому, что, памятуя свое родство с целым, отколотое от него «я» стремится объединить разбитое и разрозненное снова в целое и величественное.
I listened, surprised. All this was clear to me; not only clear, but even near and true. It seemed to me that I had long ago thought the same, only without words. And now I had found words, and the thoughts arranged themselves before me like steps on a ladder, which led ever upward.
Слушаю и удивляюсь: всё это понятно мне и не только понятно, но кажется близким, верным. Как будто я и сам давно уже думал так, но — без слов, а теперь нашлись слова и стройно ложатся предо мною, как ступени лестницы вдаль и вверх.
I remembered Juna's speeches and they lived before my eyes, clear and beautiful. But at the same time I was restless and uncomfortable, as if I were standing on a block of ice in a river in the spring.
Вспоминаю Ионины речи, оживают они для меня ярко и красочно. Но в то же время беспокойно и неловко мне, как будто стою на рыхлой льдине реки весной.
The uncle had quietly left us alone. There was no fire in the room, the night was moonlit, and in my soul, too, there was a moonlight mist.
Дядя незаметно ушёл, мы вдвоём сидим, огня в комнате нет, ночь лунная, в душе у меня тоже лунная мгла.
At midnight Mikhail stopped speaking and we went to sleep in a shed in the courtyard, where we lay in the hay. He soon fell asleep, but I went out to the gate, and sat down on some logs and gazed about me.
О полночь кончил Михайла свои речи, повёл меня спать на двор, в сарай; легли мы там на сене, и скоро он заснул, а я вышел за ворота, сел на какие-то брёвна, смотрю…
The moon and two large stars strode carefully across the heavens. Over the mountains against the blue sky the jagged wall of the wood could be plainly seen. On the mountains was the hewn forest, and on the earth black pits. Below, the factory greedily showed its red teeth. It hummed and smoked and tongues of fire rose over the roofs and shot upward, but could not tear themselves away and were drowned in the smoke. The air smelled burnt. It was difficult to breathe.
Две звезды большие сторожами в небесах идут. Над горой в синем небе чётко видно зубчатую стену леса, а на горе весь лес изрублен, изрезан, земля изранена чёрными ямами. Внизу — завод жадно оскалил красные зубы: гудит, дымит, по-над крышами его мечется огонь, рвётся кверху, не может оторваться, растекается дымом. Пахнет гарью, душно мне.
I thought of the bitter loneliness of man. Mikhail had spoken well. He believed his own words and I saw truth in them. But why did they leave me cold? My soul did not harmonize with the soul of this man. It stood apart, as in a wilderness.
Размышляю о горестном одиночестве человека. Интересно говорит Михаила, мыслям своим верует, вижу я их правду, но — почему холодно мне? Не сливается моя душа с душою этого человека, стоит она одиноко, как среди пустыни…
Soon I noticed that I was thinking the thoughts of Juna and Mikhail and that their thoughts lived powerfully within me, though still on the surface, for at bottom I was still hostile and suspicious of them.
И вдруг вижу, что я думаю словами Ионы и Михайлы, и что их мысли уже властно живут во мне, — хотя и сверх всего, хотя и шевелится в глубине враждебное им и наблюдающее.
"Where am I?" I asked. "And what am I?"
Где же — я, и что — моё?
I spun around in my perplexity like a top, and always faster, so that the cloud storm roared in my ears.
Кружусь в недоумениях моих, как волчок, и всё быстрее, так, что в ушах у меня шум, тихий вихрь.
The whistle blew in the factory. At first it was thin and plaintive, then it became louder and masterful.
На заводе свисток заныл — сначала тонко и жалобно, потом разревелся густо и повелительно.
The morning looked out sleepily from the mountain and the night hurried below, taking the thin veil off the trees quietly, folding it up and hiding it in the hollows and the pits. The robbed earth stood out clear to the eye. Everything was eaten out and plundered, as if some bold giant had played in this hollow, tearing out strips of wood and giving severe wounds to the earth.
С гор — утро сонно смотрит; ночь, спускаясь вниз, тихо снимает с деревьев тонкое покрывало своё, свёртывает его, прячет в лощинах и ямах. Обнажается ограбленная земля — выщипано всё вокруг и обглодано, точно по лощине некий великан-озорник прыгал, вырывая полосы леса, нанося земле глубокие раны.
The factory was sunk in this basin, dirty, oily, covered with smoke and puffing. Dark people dragged themselves to it from all sides and it swallowed them up, one by one. "Creators of God," I thought to myself. "What have they created?"
В котловине развалился завод этот грязный, жирный, окутан дымом — и сопит. Тянутся к нему со всех сторон тёмные люди, он их глотает одного за другим. «Богостроители! — думаю. — Настроили!»
The uncle came out into the court disheveled, stretching himself, yawning, cracking his joints, and smiling at me.
Дядя вышел за ворота, растрёпанный, чешется, зевает, скулы у него хрустят, улыбается мне.
"Ah," he cried, "you are up!" Then he asked me kindly, "Or perhaps you did not go to bed at all? Well, it does not matter. You will sleep during the day. Come, let us drink tea."
— Ага, — кричит, — ты встал? Но тотчас же ласково спрашивает: — Али не ложился? Ну, ничего, днём поспишь! Айда-ка, выпьем чаю!
At tea he said to me: "There were nights when I, too, did not sleep, brother. There was a time when I could have beaten every one I met. Even before I was a soldier my soul was troubled, but in the service they made me deaf. An officer gave me a blow on the ear. My right ear is deaf. There was one feldscher who helped me, thanks to--"
За чаем он говорит: — И я, браток, ночей не спал, было время, и всех по рожам бить хотел! Я ещё до солдатчины был духом смущён, а там оглушили меня — ударил ротный по уху — не слышу на правое-то. Мне фершал один помог, дай ему…
It was evident he wanted to say God, but he stopped, stroked his beard and smiled. He seemed to me childish and there was something childish in his eyes. They were so simple and credulous.
Хотел, видимо, помянуть имя божие, но остановился, подёргал себя за бороду, ухмыляется. Показалось мне в этом нечто ребячье, да и глаза его по-детски светят — просто, доверчиво.
"He was a very good man. He looked at me. 'What is the matter?' he asked. 'Is this human life?' I answered. 'True,' he said, 'everything ought to be changed. Peter Vasilief, let me teach you political economy.' And he began. At first I did not understand anything. But suddenly I understood the daily and eternal baseness in which we lived. Then I nearly went out of my head with joy. 'Oh, you villains!' I cried. That is the way science always suddenly unfolds itself. At first you only hear new words and then there comes a moment when everything unites and comes out into the light and that moment is the true birth of man. Marvelous!"
— Очень хороший человек! Углядел он меня — что такое? Я говорю: «Разве же это человеческая жизнь?» — «Верно, отвечает, — всё надо переделать! Давай-ка, говорит, Пётр Васильев, я тебя буду политической экономии учить!» И — начал. Сначала я не понимал ничего, а потом — сразу уразумел всё это безобразие ежедневное и вечное. Так почти с ума сошёл от радости, — ах вы, сволочь, кричу! Это ведь сразу открывается, наука-то: сначала слышишь одни только новые слова, потом придёт минута такая — всё вдруг сложится и обратится в свет! И эта минута — настоящее рождение человека — удивительна!
His face became happy and his eyes smiled softly. He nodded his shorn head and said:
Лицо у него стало радостным, глаза мягко улыбаются, кивает стриженой головой и говорит:
"That is going to happen to you, too."
— Это тебя ждёт!
It was pleasant to look at him. The child was strong in him and I envied him.
Приятно смотреть на него — увеличивается в нём детское. И немножко завидно.
"Thirty-two years of my life I spent like a horse. It was disgraceful. Well, I will make up for it as best I can. Only my mind is not very quick. The mind is like the hands. It needs exercise. My hands are cleverer than my head."
— Две трети жизни прожил я, как лошадь, — обидно! Ну, ничего, нагоню сколько можно! Только не прыток я умом. Ум, как рука, тоже требует упражнения. А у меня руки умнее головы.
I looked at him and thought, how is it that these people are not afraid to speak about everything?
Смотрю я на него и думаю: «Почему эти люди не боятся говорить обо всём?»
"But for that matter," he continued, "Mishka has brains enough for two. He has read very much. You wait till he forgets himself. The factory priest called him 'an arch heretic.' Too bad his head is not clear about God. That comes from his mother. My sister was a very distinguished woman in religious matters. From Orthodox she went over to the Old Believers, but the Old Believers did not admit her."
— Зато, — продолжает он, — у Мишки на двоих разума! Начётчик! Ты погоди — он себя развернёт! Его заводский поп ересиархом назвал. Жаль, с богом у него путаница в голове! Это — от матери. Сестра моя знаменитая была женщина по божественной части, из православия в раскол ушла, а из раскола её — вышибли.
As he spoke he got ready to go to work. He walked from one corner of the room to the other. Everything about him shook. The chairs fell and the floor bent under him as he walked. He was funny, yet pleasant to look upon.
Говоря, собирается он на работу, суётся из угла в угол, и всё вокруг его трещит, стулья падают, пол ходуном ходит. Смешно мне и мило видеть его таким.
"What kind of people are they?" I thought. Then I said aloud: "Can I remain with you three days?"
«Что это за люди?» — думаю. — Мне дня три можно у вас прожить?
"Go ahead," he said; "three months if you wish. You are a strange fellow. You are not in our way, thank God."
— Валяй, — говорит, — хоть три месяца! Чудак! Мы — не стесняемся, слава богу!
Then he scratched his head and smiled apologetically.
Почесал голову и, ухмыляясь, объявил:
"The word God always comes to my mouth. It is from habit."
— Нет-нет, а всё бога вспомянешь! Привычка!
Again the factory whistle blew, and the uncle went away. I went to sleep in the shed. Mikhail lay there. He was frowning sternly, and his hands were on his breast, his face was flushed. He was beardless and without mustache, his cheekbones were high; in fact, he was all bones.
Снова загудел завод, и дядя ушёл. А я направился в сарай. Лежит там Михайла, брови строго нахмурил, руки на груди, лицо румяное. Безбородый, безусый, скуластый, весь — одна кость крепкая.
"What kind of people are they?"
«Что это за люди?..»
And with this thought I fell asleep.
С этим я и уснул.
Public domain in Canada and Hong Kong, where copyright ends fifty years after the author’s death. It may still be under copyright elsewhere: not for use or redistribution outside Canada or Hong Kong.