I awoke. There was noise, whistling, hubbub, as if at a meeting of all the devils. I looked out into the court. It was full of youngsters and Mikhail was among them, in a white shirt, looking like a sailboat among small canoes. He stood laughing with his head on one side, his mouth wide open and his eyes twinkling. He in no way resembled the serious Lenten young man of the night before.
А проснулся — шум, свист, гам, как на соборе всех чертей. Смотрю в дверь — полон двор мальчишек, а Михайла в белой рубахе среди них, как парусная лодка между малых челноков. Стоит и хохочет. Голову закинул, рот раскрыт, глаза прищурены, и совсем не похож на вчерашнего, постного человека.
The children were dressed in blue, red and pink. They shone in the sun as they jumped and shouted. Something drew me toward them and I crawled out from the shed. One youngster noticed me and cried out:
Ребята в синем, красном, в розовом — горят на солнце, прыгают, орут. Потянуло меня к ним, вылез из сарая, один увидал меня и кричит:
"Look, fellows, here is a mo-onk!" Like fire that had been set to a heap of dry shavings, so the children jumped, wheeled about, looked at me and began to dance up and down.
— Гляди, братцы, мона-ах! И словно стружки сухие поджёг — вспыхнули дети, завертелись, галдят, сверкают…
"Wha-at a red one!"
— Ка-кой рыжай!
"And such a hairy one, too!"
— Волосищи-то!
"He'll bite you!"
— Он те даст тютю!
"Oh, don't tease him; he's strong."
— Эх, язви его, здоров же!
"He's not a monk. He's a bell-tower."
— Не монах, а колокольня!
"Mikhail Ivanich, who is he?"
— Михаил Иваныч — это кто?
The teacher became somewhat embarrassed, and they, the little devils, laughed. I did not know why I struck them as funny, but I caught the spirit from them, smiled and cried to them:
Учитель несколько сконфузился, а они хохочут, черти. Уж не знаю, чем я был смешон им, но и меня заразили — смеюсь и кричу:
"Stop it, you mice!"
— Брысь, мыши!
The sun was shining, a gay noise filled the air and everything about us fluttered and floated with it, blinding me with its light and wrapping me in its warmth.
А тут солнце, цветной шум в воздухе — и точно всё вокруг, вздрагивая радостно и буйно, мчится куда-то пёстрым вихрем и несёт меня с собой, ослепляя светом, кутая теплом.
Mikhail greeted me and shook my hand.
Михаила здоровается, руку жмёт.
"We are going to the wood," he said. "Do you want to come along?"
— Мы, — говорит, — в лес идём, не хотите ли с нами?
It was a pleasant sight. There was one fat youngster who snatched my cap, put it on his head and flew about the courtyard like a butterfly.
Очень хорошо всё: какой-то пузатый чертёнок поддел мою скуфейку, напялил на голову себе и мотыльком летает по двору.
I went to the wood with this band of madcaps, and the day remains engraven on my memory.
Пошёл я с этой ватагой безумных в лес; день тот был для меня весьма памятен.
The children poured out into the street and fled to the mountain lightly, like feathers in the wind. I walked alongside of their shepherd, and it seemed to me that I had never seen such charming children before.
Высыпались ребята на улицу и легко, как перья по ветру, несутся в гору, а я иду рядом с их пастырем, и кажется мне, что впервые вижу таких приятных детей.
Mikhail and I walked behind them. He gave them orders, crying out to them; but the children refused to listen to him. They jostled, fought and bombarded one another with pine cones, and quarreled. When they were tired they surrounded us, crawled about our feet like beetles, pulled at their teacher's hands, asked him now about the grass, now about the flowers, and he answered each one in a friendly way, as if to an equal. He rose above them like a white sail.
Мы с Михайлой идём сзади их, он командует, покрикивает, детишки не слушают его — толкаются, борются, лукают друг в друга сосновыми шишками, спорят. А когда устали, окружили нас, вертятся под ногами, как жуки, дёргают за руки учителя своего, спрашивают что-то о травах и цветах. Всем он говорит дружески, как равный им, и возвышается над ними, словно белый парус.
The children were all alert, but some of them were more serious and thoughtful than their age warranted. Silent, they kept near their teacher.
Все детишки бойкие, но иные из них — не по возрасту солидны и задумчивы, держатся около учителя и молчат.
Later the children again spread themselves out and Mikhail said to me, low:
Потом дети снова несколько рассеялись, и Михаила тихо сказал мне:
"Are they created only for toil and drunkenness? Each one is a receptacle of a living soul. Each one could hasten the development of the thought which would free us from the bondage of confusion, yet they must travel along the same dark and narrow channel through which the days of their fathers flowed turbidly. They are ordered to work and forbidden to think. Many of them, perhaps all, pledge allegiance to dead strength and serve it. Here lies the source of earth's misery. There is no freedom for the growth of the human soul."
— Разве они созданы только для работы и пьянства? Каждый из них вместилище духа живого, и могли бы они ускорить рост мысли, освобождающей нас из плена недоумений наших. А войдут они в то же тёмное и тесное русло, в котором мутно протекают дни жизни их отцов. Прикажут им работать и запретят думать. Многие из них — а может быть, и все — подчинятся мёртвой силе и послужат ей. Вот источник горя земли: нет свободы росту духа человеческого!
He talked while several young boys walked alongside of him and listened to his words. Their attentiveness was amusing. What could these young sprouts of life understand by his words? I remembered my own teacher. He beat the children on the head with a ruler and would come to school drunk.
Он говорит, а рядом идут несколько мальчишек и слушают его; забавно это внимание! Что могут понять юные ростки жизни в его речах? Вспоминаю я своего учителя, — бил он детей линейкой по головам и часто бывал выпивши.
"Life is filled with fear," Mikhail said, "and mutual hatred eats out the soul of man. A hideous life. But only give the children time to develop freely; do not transform them into beasts of burden, and free and alert, they will light up life both from within and without with the exquisite young fire of their proud souls and the great beauty of their eternal activity."
— Жизнь наполнена страхом, — говорит Михайла, — силы духа человеческого поедает взаимная ненависть. Безобразна жизнь! Но — дайте детям время расти свободно, не превращайте их в рабочий скот, и свободные, бодрые — они осветят всю жизнь внутри и вне вас прекрасным огнём юной дерзости духа своего, великой красотой непрерывного деяния!
Their blond heads, their blue eyes, their red cheeks were around us like live flowers among the dark green pines. The laughter and clear voices of these gay birds rang out--these harbingers of new life. And all this vital beauty would be trampled down by greed! What sense was there in that? A delicate child is born rejoicing. He grows into a beautiful child, and then, as a grown-up man, he swears vulgarly and groans bitterly, beats his wife and drowns his sorrow in vodka. And as an answer to my thought, Mikhail said:
Вокруг везде — жёлтые головки, голубые глаза, румяные лица, как живые цветы в тёмной зелени хвои. Смех и звонкие голоса весёлых птиц, вестников новой жизни. И вся эта живая красота будет потоптана жадностью. Какой тут смысл? Рождается милый ребёнок; радуясь, растёт прекрасное дитя, и вот — пакостно ругается и горько стонет человек, бьёт жену свою, гасит тоску водкой. И, как бы отвечая думам моим, говорит Михайла:
"They go on destroying the people--the one and true temple of the living God. And the destroyers themselves sinking in the chaos of the ruins, see their wicked work and cry out, 'Horrible!' They rush hither and thither and whine, 'Where is God?' while they themselves have killed Him."
— Разрушают народ, едино истинный храм бога живого, и сами разрушители гибнут в хаосе обломков, видят подлую работу свою и говорят: страшно! Мечутся и воют: где бог? А сами умертвили его.
I remembered Juna's words about the breaking up of the Russian people, and my thoughts followed Mikhail's words lightly and pleasantly. But I could not understand why he spoke low and without anger, as if this whole oppressive life was a thing of the past for him.
Я вспоминаю речи Ионы о дроблении русского народа, и думы мои легко и славно тонут в словах Михайлы. Но не понимаю я, почему он говорит тихо, без гнева, как будто вся эта тяжкая жизнь — уже прошлое для него?
The earth breathed warm and friendly, with the intoxicating perfumes of the sap and the flowers. The birds pierced the air with their twitter, the children played about and conquered the stillness of the wood, and it became more and more clear to me that before this day I had not understood their strength, nor had I ever seen their beauty. It was good to see Mikhail among them, with his calm smile on his face. I said, smiling:
Тепло и ласково дышит земля пьяными запахами смол и цветов. Звеня, порхают птицы. Вьются дети, победители тишины лесной, и мне всё более ясно, что до этого дня не понимал я их силы, не видел красоты. Хорош этот Михайла среди них, со спокойной улыбкой на лице! Говорю ему, улыбаясь:
"I am going to leave you for a little. I have to think."
— Уйду от вас в сторонку, надо мне подумать!
He looked at me. His eyes beamed, his eyelashes fluttered, and my heart answered him, trembling. I had seen little of friendship, but I knew how to value it.
Смотрит он на меня — глаза его лучатся, ресницы дрожат, и сердце моё ответно вздрагивает. Ласку я редко видел, ценить её умею и говорю ему:
"You are a good man," I said to him.
— Хороший вы человек! Сконфузился он, опустил глаза и этим очень смутил меня.
He became embarrassed, lowered his eyes, and I also was confused. We stood opposite each other, silent; then separated. He called out after me:
Постояли мы друг против друга молча, разошлись. Потом он кричит мне:
"Don't go too far. You will lose your way."
— Не заходите далеко, заплутаетесь!
I turned into the wood, chose a place and sat down. From the distance came the voices of the children. The thick, green wood resounded with their laughter and it sighed. The squirrels squeaked over my head, the finches sang.
Свернул я в лес, выбрал место, сел. Удаляются голоса детей, тонет смех в густой зелени леса, вздыхает лес. Белки скрипят надо мной, щур поёт.
I wanted to explain all to my soul; all which I knew and which I had heard these days, but everything melted within me into a rainbow, and it enfolded me and carried me on as it floated quietly along, filling my soul. It grew infinitely large, and I lost myself in it, forgetting myself in a light cloud of speechless thought.
Хочу обнять душой всё, что знаю и слышал за последние дни, а оно слилось в радугу, обнимает меня и влечёт в своё тихое волнение, наполняет душу; безгранично растёт она, и забыл я, потерял себя в лёгком облаке безгласных дум.
At night I reached home and said to Mikhail that I would like to live with them some time, until I learned their faith. For this reason I wished Uncle Peter to find some work for me in the factory.
К ночи пришёл домой и сказал Михайле, что мне надо пожить с ними до поры, пока я не узнаю их веру, и чтобы дядя Пётр поискал мне работы на заводе.
"Don't hurry so," he said. "You ought to rest and read some books."
— Вы бы, — говорит, — не торопились; отдохните, и надо вам книги почитать!
"Give me your books," I said, for I trusted them.
У меня к нему доверие.
"Take them."
— Давайте ваши книги!
"I have never read worldly books," I said. "Give me what you think I need; for instance, a Russian history."
— Берите. — Я, — мол, — светских не читывал, дайте сами, что нужнее для меня, например — историю русскую?
"It is necessary to know everything," he answered, and looked at the books affectionately, as at the children.
— Человеку — всё нужно знать! — говорит он и смотрит на книги так же ласково, как на детей.
Then I buried myself in study, reading all day long. It was difficult for me, and painful. The books did not argue with me. They simply did not wish to know me. One book especially tortured me. It spoke about the development of the world and of human life. It was written against the Bible. Everything was stated simply, clearly and positively. I could find no loophole in this simplicity, and it seemed to me that a whole row of strange powers were around me and that I w as among them like a mouse in a trap. I read it twice, read it in silence, wishing to find some flaw in it through which I could escape to liberty. But I found none. I asked my teacher:
И вот — углубился я в чтение; целыми днями читал. Трудно мне и досадно: книги со мной не спорят, они просто знать меня не хотят. Одна книга — замучила: говорилось в ней о развитии мира и человеческой жизни, против библии было написано. Всё очень просто, понятно и необходимо, но нет мне места в этой простоте, встаёт вокруг меня ряд разных сил, а я среди них — как мышь в западне. Читал я её раза два; читаю и молчу, желая сам найти в ней прореху, через которую мог бы я вылезти на свободу. Но не нахожу. Спрашиваю учителя моего:
"How is it? Where is the man?"
— Как же так? Где же — человек?
"It seems to me, too," he said, "that this book is not true, but I cannot explain where it is wrong. Still, after all, as a guess at the plan of the world, it is very pretty." I liked it when he answered: "I do not know; I cannot say." And I stood very close to him, for evidently in this lay his honesty. When a teacher decides to be conscious of his ignorance, it must be that he has some knowledge.
— Мне, — говорит он, — тоже кажется, что это неверно, а в чём ошибка объяснить не могу! Однако, как догадка о плане мира, это очень красиво! Нравилось мне, когда он отвечал «не знаю», «не могу сказать», и сильно приближало это меня к нему — видна была тут его честность. Коли учитель разрешает себе сознаваться в незнании — стало быть, он знает нечто!
He knew much that was unknown to me and which he related to me with marvelous simplicity. Once he told me how the sun and the stars and the earth were created, and he talked as if he himself saw this fiery work, done by an unknown and wise hand. I did not understand his God, but that did not trouble me. The principal force of this world he called some kind of matter, but I placed instead of matter God, and all went smoothly.
Много он знал неизвестного мне и обо всём рассказывал удивительно просто. Говорит, бывало, о том, как создались солнце, звёзды и земля — и точно сам он видел огненную работу неведомой и мудрой руки! Бога не понимал я у него; но это меня не беспокоило: главной силой мира он называл некое вещество, а я мысленно ставил на место вещества бога — и всё шло хорошо.
"God is not yet created," he said, smiling.
— Бог ещё не создан! — говорил он, улыбаясь.
The question of God was a standing source of argument between Mikhail and his uncle. As soon as Mikhail said God, Uncle Peter would get angry.
Вопрос о боге был постоянною причиной споров Михайлы с дядей своим. Как только Михайла скажет «бог» — дядя Пётр сердится.
"He has begun it again. Don't you believe him, Matvei. He has inherited that from his mother."
— Начал! Ты в это не верь, Матвей! Это он от матери заразился!
"Wait, Uncle. The question of God for Matvei is the principal question."
— Погоди, дядя! Бог для Матвея — коренной вопрос!
"Don't you believe it, Mishka. Send him to the devil, Matvei. There are no Gods. It is a dark wood--religion, churches and all such things are a dark wood, where robber bandits live. It is a hoax."
— Не ври, Мишка! Ты пошли его к чёрту, Матвей! Никаких богов! Это тёмный лес: религия, церковь и всё подобное; тёмный лес, и в нём разбойники наши! Обман!
But Mikhail insisted obstinately. "The God about whom I speak existed when men unanimously created Him from the stuff of their brains, to illumine the darkness of their existence. But when the people were divided into slaves and masters, into little bits and pieces; when they lost their thought and their will-power, God was lost, God was destroyed."
Михаила упорно твердит: — Бог, о котором я говорю, был, когда люди единодушно творили его из вещества своей мысли, дабы осветить тьму бытия; но когда народ разбился на рабов и владык, на части и куски, когда он разорвал свою мысль и волю, бог погиб, бог — разрушился!
"Do you hear, Matvei?" Peter would cry out happily. "He is dead! Long live his memory!"
— Слышишь, Матвей? — кричит дядя Пётр радостно. — Вечная память!
His nephew looked straight into his face, and lowering his voice, continued:
А племянник смотрит прямо в лицо ему и, понижая голос, продолжает:
"The main crime which the masters of life have committed is the destruction of the creative power of the people. The time will come when the will of the people will again converge to one point, and then, again, the unconquerable and miraculous power will arise and the resurrection of God will take place. It is He whom you seek, Matvei."
— Главное преступление владык жизни в том, что они разрушили творческую силу народа. Будет время — вся воля народа вновь сольётся в одной точке; тогда в ней должна возникнуть необоримая и чудесная сила, и воскреснет бог! Он-то и есть тот, которого вы, Матвей, ищете!
Uncle Peter waved his hands like a wood-cutter.
Дядя Пётр махает руками, как дровосек.
"Don't believe him, Matvei. He is wrong."
— Не верь ему, Матвей, врёт он!
And turning to his nephew, he stormed at him:
И, обращаясь к племяннику, громит его:
"You have caught church thoughts, Mishka, like stolen cucumbers from a strange garden, and you confuse people with them. When you say that the working people are called to renew life, then renew it, but don't gather up that which the priests have brought up from their holes and dropped!"
— Ты, Мишка, нахватался церковных мыслей, как огурцов с чужого огорода наворовал, и смущаешь людей! Коли говоришь, что рабочий народ вызван жизнь обновлять, — обновляй, а не подбирай то, что попами до дыр заношено да и брошено!
It interested me to listen to these people, and their mutual respect and equality surprised me. They argued with heat, but they did not offend each other with evil language and abuse. At times the blood would mount to Uncle Peter's head, and he would tremble; but Mikhail only lowered his voice and seemed to bend his large opponent to the earth. Two men stood opposite me, and both of them denied God out of the fulness of their sincere faith!
Интересно мне слушать этих людей, и удивляют они меня равенством уважения своего друг ко другу; спорят горячо, но не обижают себя ни злобой, ни руганью. Дядя Пётр, бывало, кровью весь нальётся и дрожит, а Михаила понижает голос свой и точно к земле гнёт большого мужика. Состязаются предо мной два человека, и оба они, отрицая бога, полны искренней веры.
"But what is my faith?" I asked myself, and found no answer.
«А какова моя вера?» — спрашиваю я себя — и не умею ответить. Во время жизни с Михайлой думы мои о месте господа среди людей завяли, лишились силы, выпало из них былое упрямство, вытесненное множеством других дум.
During my stay with Mikhail the thought about the place of God among people sank and lost its strength and dropped its former boldness and was supplanted by a quantity of other thoughts, and instead of the question, "Where is God?" stood other questions: "Who am I, and why? Wherefore do I seek God?"
И на место вопроса: где бог? — встал другой: кто я и зачем? Для того, чтобы бога искать?
I understood that it was senseless.
Понимаю, что это бессмысленно.
In the evenings workingmen came to Mikhail and interesting conversations took place. The teacher spoke to them about life and explained to them the laws which were bad. He knew them remarkably well and explained them clearly. The workingmen were mostly young men, dried up by the heat of the factory. Their skins were eaten by soot, their faces were dark, their eyes sorrowful. They listened with serious eagerness, silent and frowning, and at first they seemed to me morose and servile. But later I understood their life better and saw that they could sing and dance and joke with the young girls.
По вечерам к Михайле рабочие приходили, и тогда заводился интересный разговор: учитель говорил им о жизни, обнажая её злые законы, — удивительно хорошо знал он их и показывал ясно. Рабочие — народ молодой, огнём высушенный, в кожу им копоть въелась, лица у всех тёмные, глаза озабоченные. Все до серьёзного жадны, слушают молча, хмуро; сначала они казались мне невесёлыми и робкими, но потом увидал я, что в жизни эти люди и попеть, и поплясать, и с девицами пошутить горазды.
The conversations of Mikhail and his uncle were always on the same subjects--the power of money, the abasement of the workingmen, the greed of the masters and the absolute necessity of destroying divisions of men into classes.
Разговоры Михайлы и дяди его всегда касались одних предметов: власть денег, унижение рабочих, жадность хозяев, необходимость уничтожить разделение людей на сословия.
But I was no workingman and no master. I was not in search of money, and they laid too much stress on capital, and thereby lowered themselves. At first I argued with Mikhail, pointing out that man's first duty was to find his spiritual birthplace and that then he would see his own place on earth, and he would find his freedom.
Но я не рабочий, не хозяин, денег не имею и не ищу — мне эти разговоры душу не задевали. Казалось мне, что слишком большую силу придают люди капиталам и этим унижают себя. Начал я вступать в споры с Михайлой, — доказываю, что сначала человек должен найти духовную родину, тогда он и увидит место своё на земле, тогда найдёт свободу.
I spoke briefly, but with heat. The workingmen listened to my speech good-naturedly and attentively, like honest judges, and some of the elder ones even agreed with me. But when I finished Mikhail began with his quiet smile and annihilated my words.
Говорил я помногу и горячо, рабочие слушали речь мою добродушно и внимательно, как честные судьи, а которые постарше, те даже соглашались со мной. Но кончу я, — заговорит Михаила со своей спокойной улыбкой — и сотрёт мои слова.
"You are right, Matvei, when you say that man lives in mystery and does not know whether God, that is, his spirit, is his enemy or his friend. But you are not right when you say that we, who are arbitrarily bound in the chains of the terrible misery of our daily toil, can free ourselves from the yoke of greed without destroying the actual prison which surrounds us. First of all we must learn the strength of our next-door enemy and learn his cunning. For this we must find each other and discover in each other the one thing which unites each with all. And this one thing is our unconquerable, I can say miraculous, strength. Slaves never had a God. They raised human laws which were forced on them without, to Godhood, nor can there ever be a God for slaves, for He is created from the flames of the sweet consciousness of the spiritual relationship of each toward all. Temples are not created from gravel and debris, but from strong whole stones. Isolation is the breaking away from the parental whole. It is a sign of the weakness and the blindness of the soul, for in the whole is immortality and in isolation inevitable slavery and darkness and inconsolable yearning and death."
— Прав ты, когда говоришь, что в тайнах живёт человек и не знает, друг или враг ему бог, дух его, но — неправ, утверждая, что, невольники, окованные тяжкими цепями повседневного труда, можем мы освободиться из плена жадности, не разрушив вещественной тюрьмы… Прежде всего должны мы узнать силу ближайшего врага, изучить его хитрости. Для этого необходимо нам найти друг друга, открыть в каждом единое со всеми, и это единое — наша неодолимая, скажу — чудотворная сила! У рабов никогда не было бога, они обоготворяли человеческий закон, извне внушённый им, и вовеки не будет бога у рабов, ибо он возникает в пламени сладкого сознания духовного родства каждого со всеми! Не из дресвы и обломков строятся храмы, но из крепких, цельных камней. Одиночество — суть отломленность твоя от родного целого, знак бессилия духа и слепота его; в целом ты найдёшь бессмертие, в одиночестве же — неизбежное рабство и тьма, безутешная тоска и смерть.
When we spoke this way it seemed to me that his eyes saw a great light in the distance. He drew me into his circle and every one forgot about me, but looked at him with happiness. At first this offended me. I thought that they misunderstood my thoughts and that no one was willing to accept any one's thoughts but Mikhail's. Unnoticed I would go away from them, sit down in a corner and quietly hold council with my pride.
И когда он так говорит, то мне кажется, что глаза его видят вдали великий свет, вовлекает он меня в свой круг, и все забывают обо мне, а на него смотрят радостно. На первых порах это обижало меня; думал я, что плохо принимают мои мысли и никто не хочет углубиться в них так охотно, как в мысли Михайлы. Бывало, уйду незаметно от них, сяду где-нибудь в угол и тихонько беседую с гордостью своей.
I made friends with the pupils. On holidays they surrounded Uncle Peter and me like ravens around sheaves of corn. He would make some toy for them while I was bombarded with questions about Kiev, Moscow and everything I had seen. Often one of them would ask me a question which would make my eyes bulge out in astonishment. There was a young boy there called Fedia Sachkof, a quiet, serious child. Once when I was going with him through the wood, speaking to him about Christ, he suddenly said in a firm tone:
Подружился я со школьниками; по праздникам окружали они меня и дядю Петра, как воробьи снопы хлеба, он им что-нибудь мастерит, а меня дети расспрашивают о Киеве, Москве, обо всём, что видел. Но часто, бывало, вдруг кто-нибудь из них такое спросит, что я только глазами хлопаю, удивлённый. Был там Федя Сачков — тихий и серьёзный ребёнок. Однажды иду я с ним лесом, говорю ему о Христе, и вдруг он высказывает, солидно таково:
"Christ did not think of remaining a small boy all his life--for instance, a boy of my age. If He had done so, He could have lived and still have accused the rich and aided the poor, and He would not have been crucified. He would have been a small boy, and they would have been sorry for Him. But the way He did it, it is as if He had never been here."
— Не догадался Христос на всю жизнь маленьким остаться, в моих, примерно, летах! Остался бы так да и жил, обличал бы богатых, помогал бедным — и не распяли бы его, потому — маленький! Пожалели бы! А так, как он сделал, — будто и не было его…
Fedia was about eleven. His little face was white and transparent, and his eyes were critical.
Лет одиннадцать Феде, личико у него было бледное и прозрачное, а глаза недоверчивые.
There was another boy, Mark Lobof, a pupil of the last class. He was a thin, quick-tempered, sharp fellow, very impudent and a bully. He would whistle low, and pinch, beat and push the children. Once I saw him persecuting a small, quiet boy until the latter burst into tears.
Другой — Марк Лобов, старшего класса ученик, худой, вихрастый и острый парнишка, был великий озорник и всеобщий гонитель: насвистывает тихонько и щиплет, колотит, толкает ребят, словно молодой подпасок овец. Как-то, вижу я, донимает он одного смирного мальчика, и уже скоро заплачет мальчик.
"Mark," I said to him, "suppose he fought you back."
— Марк, — говорю я, — а если он тебе сдачи даст?
Mark looked at me, laughed and answered:
Взглянул на меня этот Марк и, усмехаясь, отвечает:
"He won't fight. He is gentle and good."
— Не даст! Он смирный, добрый он…
"Then why do you hurt him?"
— Так зачем же ты его обижаешь?
"Just so," he answered.
— Да так, — говорит.
He whistled and then added: "Because he is gentle."
И, посвистев, прибавил:
"Well, suppose he is?" I asked.
— Смирный он! — Ну, так что? — спрашиваю.
"What are the gentle ones made for?"
— А для чего же смирные-то живут?
He said that in a remarkably quiet tone, and it was evident that at twelve years old he was already sure that the gentle people were created for insults.
Сказал он это удивительно спокойно — видимо, человек уже в двенадцать лет уверен был, что смирные люди даны для обид.
Each child was wise in his own way, and the more I was with them the more I thought about their fate. What did they do to deserve the wretched, offensive life which awaited them?
Каждый из детей по-своему мудрец, всё больше они занимают меня, всё чаще я думаю о их судьбе. Чем заслужили дети тяжёлую обидную жизнь, которая их ждёт?
I reminded myself of Christa and my son, and remembering them, angry thoughts arose in my soul. Do you not forbid the women free birth of children because you fear that they might give birth to some one dangerous and inimical to you? Do you not violate woman's will because her free son is terrible to you, since he is not tied to you by any bonds? You have time and the right to bind your children whom you have brought up and equipped for the affairs of life; but you fear that nobody's child whom you have denied your supervision may grow up into your implacable enemy.
Вспоминаю Христю и сына моего, вспоминаю — и возникает в душе злая мысль: «Не потому ли запрещаете вы женщине свободно родить детей, что боитесь, как бы не родился некто опасный и враждебный вам? Не потому ли насилуется вами воля женщины, что страшен вам свободный сын её, не связанный с вами никакими узами? Воспитывая и обучая делу жизни своих детей, вы имеете время и право ослеплять их, но боитесь, что ничей ребёнок, растущий в стороне от надзора вашего, — вырастет непримиримым вам врагом!»
There was such a nobody's child in the factory. His name was Stepa. He was black as a beetle, pockmarked, and without eyebrows. His eyes were little and sharp, and he was quick at everything, and very gay.
Был на заводе и такой ничей человек — звали его Стёпа, — чёрный, как жук, рябой, без бровей, с прищуренными глазами, ловкий на все руки, весёлый паренёк.
Our acquaintance began with his coming up to me one holiday and saying:
Знакомство наше началось с того, что однажды в праздник подошёл он ко мне и спрашивает:
"Monk, I heard you are illegitimate. Well, so am I." And he walked alongside of me.
— Монах! Ты, слышь, незаконный? Ну вот, и я тоже! И пошёл со мной рядом.
He was thirteen, had already finished school and was working in the factory. He walked along, blinked his eyes, and asked:
Было ему лет пятнадцать, уже школу кончил и на заводе работал. Идёт, прищурив глаза, и расспрашивает:
"Is the earth large?"
— Велика земля-то?
I explained to him as best I could. "Why do you want to know?" I asked.
Объяснил, как умел. — А тебе, — мол, — на что?
"I need to know. Why should I stick in one place? I am not a tree. As soon as I learn the locksmithing trade, I am going far into Russia, to Moscow, and farther still. I am going everywhere."
— Надо! Чего я на одном месте буду торчать? Не дерево. Вот как научусь слесарить — пойду в Россию, в Москву и — ещё куда там? — везде пойду!
He spoke as if he were threatening some one. "I am coming!"
Говорит он так, как будто грозится кому-то: «Я — приду!»
I watched him closely after this meeting. He had a serious streak in him. He was always where Mikhail's comrades talked, and he listened and squinted his eyes as if taking aim where to send himself. He had a special way of playing tricks. He teased only those who stood near to the boss.
Стал я после этой встречи наблюдать за ним; вижу — мальчика тянет к серьёзному: где Михайловы товарищи ведут свой разговор, там и он трётся, слушает и щурит глаза, как бы прицеливаясь, куда себя направить. И озорничает особенно: старается что-нибудь испортить тем людям, которые к начальству стоят ближе, — инструмент спрячет, сломает что-нибудь, песку подсыпает в станки. Однажды, во время обеда, говорит мне:
Once at dinner, he said: "It is dull here, monk."
— Скучно, монах, здесь!
"I don't know, but they are a rotten lot. Work and trouble, nothing more. As soon as I learn my trade I am going to get out of here, quick."
— Не знаю. Жидковато люди живут! Работа да забота! Скорее бы научиться мне — отчалил бы я отсюда прочь!
Whenever he spoke of his future wanderings his eyes became large and he glanced boldly and had the look of a conqueror, who staked his all on his own strength.
И когда он говорил о будущем походе своём, то глаза его, открываясь, смело глядели вперёд, а вид он имел завоевателя, который ни во что, кроме своей силы, не верит.
I liked this creature, and I felt something mature in his speech. "He won't get lost," I thought to myself as I looked at him.
Нравилось мне это существо, и в речах его чувствовал я зрелость. «Этот — не пропадёт!» — думаю, бывало, поглядывая на него.
My soul ached for my own son. How was he and what was going to happen to him on this earth?
И душа заноет о сынишке моём: каков он, чем будет на земле?
Public domain in Canada and Hong Kong, where copyright ends fifty years after the author’s death. It may still be under copyright elsewhere: not for use or redistribution outside Canada or Hong Kong.