Chapter II

Larion had a friend, Savelko Migun, a notorious thief, and a habitual drunkard. He was beaten more than once for his thieving and even sat in jail for it, but for all that he was a remarkable person. He sang songs and told stories in such a way that it is impossible to remember them without wonder.

Был у него один дружок, Савёлка Мигун, ворище известный и пьяница заливной, не раз бит бывал за воровство и даже в остроге сидел, но, по всему прочему, — редкостный человек! Песни он пел и сказки говорил так, что невозможно вспомнить без удивления.

I heard him many times, and now he stands before me as if alive; he was dry, lively, had a sparse beard, was all in tatters; with a small phiz and a wedge-shaped, large forehead underneath which often twinkled his thievish, merry eyes like two dark stars.

Множество раз я его слыхал, и теперь вот он предо мною жив стоит: сухонький, юркий, бородёнка в три волоса, весь оборванный, рожа маленькая, клином, а лоб большой, и под ним воровские развесёлые глаза часто мигают, как две тёмные звезды.

Often he would bring a bottle of vodka, or Larion would insist on buying one, and they would sit opposite each other at the table, Savelko saying:

Бывало, притащит он бутылку водки, а то Лариона заставит купить, сядут они друг против друга за стол, и говорит Савёлка:

"Well, sexton, roll out the litany."

— А ну-ко, дьяче, валяй «Покаяние»!

Then they drank... Larion, a bit abashed, would nevertheless begin to sing, and Savelko sat as if glued to the spot, trembling, his little beard twitching, his eyes full of tears, smoothing his forehead with his hand and smiling or wiping the tears from his cheek with his fingers.

Выпьют… Ларион поконфузится немножко да и запоёт, а Савёлка сидит, как пришитый, мигает, бородёнкой трясёт, слёзы на глазах у него, лоб рукой поглаживает и улыбается, сгоняя пальцами слезинки со щёк.

Then he would bounce up like a ball, crying:

Потом подскочит, как мяч, кричит:,

"Most superb, Laria! Well, I envy the Lord God--beautiful songs are made for Him! But for man, Laria? What's man anyway, no matter how good he be or how rich his soul? It isn't hard for him to go before the Lord. But He, what does He do? Thou givest me nothing, Lord, and I give Thee my whole soul!"

— Очень превосходно, Ларя! Ну, и завидую я господу богу — хорошо песни сложены ему! Человек-то, Ларя, а? Каков есть человек, сколь он добр и богат душой, а? Ему ли уж не трудно перед богом ходить! А он — вот как — на! Ты мне, господи, — ничего, а я тебе — всю душу!

"Don't blaspheme!" Larion would say.

— Не кощунь! — скажет Ларион. — Я? — кричит Савёлка.

"I blaspheme?" Savelko would cry; "I never even thought of such a thing! How am I blaspheming? In no way at all! I am rejoicing for the Lord, that's all. And now I am going to sing you something."

— Нисколько! Даже и в помыслах нет! Где же я кощуню? Никак! Радуюсь за бога — и больше ничего! Ну, а теперь я тебе спою!

He would stand up, stretch out his arm, and begin to chant. He sang quietly and mysteriously, opening his eyes wide and moving his dry finger continually on his outstretched arm, as if it were hunting for something in space. Larion would lean up against the wall, rest his hands on the bench, and look on in open-mouthed wonder. I lay on the stove with my heart melting within me with sweet sadness. Savelko would grow black before me, only his little white teeth would glisten and his dry tongue would move like a serpent's while the sweat would rise on his forehead in thick drops. His voice seemed endless, and it flowed out and shone like a stream in a meadow. He would finish, stagger a bit, wipe his face with the back of his hand, then both would take a drink and remain silent a long time. Later Savelko would ask--

Встанет, руку вытянет и начнёт колдовать. Пел он тихо, таинственно пел, глаза широко раскроет, зажгёт их каким-то особенным огнём, и на вытянутой руке его сухие пальцы шевелятся всегда, словно ищут чего-то в пустоте. Ларион к стене отвалится, опираясь руками о скамью, откроет рот и смотрит удивлённый; я на печи лежу, а сердце у меня замирает печально-сладостно. Потемнеет весь Савёлка, только мышиные зубы его блестят, да сухой язык шевелится, как у змеи, и пот на лбу выступит крупными каплями. Голосу у него — конца нет, так и льётся, так и светится, подобно ручью в поле. Кончит, покачивается, оботрёт лицо ладонью, выпьют оба и долго молчат. Потом Савёлка просит:

"And now Laria, 'The Ocean Waves.'"

— А ну-ко, Ларя, «Волною морскою»!

And in this way they cheered each other up all evening as long as they were not yet drunk. When that happened, Migun began to tell obscene stories about priests, landlords, and kings, and my sexton would laugh and I with them. Savelko without tiring produced one story after another, and each one so funny that he almost choked with laughter.

И так они весь вечер друг друга утешают, пока не спьянятся оба; тогда Мигун начинает похабные сказки сказывать про попов, помещиков, царей; дьячок хохочет и я тоже, а Савёлка без устали сказку за сказкой вяжет и так смешно, что впору задохнуться со смеху.

But best of all he sang on holidays in the wineshop. He stood up in front of the people, frowning hard so that the wrinkles lay deep on his temples. To look at him, one would think the songs came to his bosom from the earth itself and that the earth showed him the words and gave strength to his voice. Around him stood or sat the peasants, some with heads bowed chewing a piece of straw, others staring into Savelko's mouth, and all were radiant, while the women even wept as they listened.

А ещё лучше он по праздникам у кабака певал: встанет пред народом, зажмурится крепко, так что на висках морщины лягут, да и заведёт; смотришь на него — и словно песня в грудь ему из самой земли исходит: и слова ему земля подсказывает, и силу голосу дает. Стоят и сидят вокруг мужики; кто голову опустил и соломинку грызёт, иной смотрит в рот Савёлке и весь светится, а бабы даже плачут, слушая.

When he finished they said:

Кончит он — просят:

"Give us another, brother."

— Валяй, брат, ещё!

And they brought him drinks.

Выпить поднесут.

The following story was told about Migun. He stole something in the village, and the peasants caught him. When they caught him, they said:

Был про Мигуна такой рассказ: украл чего-то в селе, поймали его мужики да и говорят:

"Well, that finishes you! Now we are going to hang you, we can't stand you any longer."

— Ну, — кончено твоё дело! Теперь мы удавим тебя, невтерпёж нам ты!

And he, the story goes, answered:

А он будто отвечает:

"Drop it, peasants, that's a nasty job you've begun. You have already taken from me the things I've stolen, so that you have lost nothing. Anyway, you can always get new things, but where will you get such a fellow as I? Who will cheer you up when I'm gone?"

— Бросьте, мужики, не дело затеяли! Краденое вы у меня отняли, стало быть — ничего вами не потеряно, — имение всегда новое можно нажить, а такого человека, как я, — где вам взять? Кто вас утешит, как не будет меня?

"All right," they said, "talk on."

— Ладно, — говорят, — толкуй!

They took him to the wood to hang him and he began to sing on the way. When they first started out, they walked fast, then they slowed up. When they came to the wood, though the rope was ready, they waited, until he should finish his last song. Then they said to one another:

Повели его в лес вешать, а он дорогой и запел. Сначала шли торопились, потом перестали спешить, а пришли к лесу — и готова веревка, но ждут, когда он кончит последнюю песню свою, а потом говорят друг другу:

"Let him sing another song. It will do for his Last Communion."

— Пускай ещё одну споёт, это ему вместо отходной будет! Спел он и ещё, а тут солнышко взошло, оглянулись люди — ясный день с востока идёт, Мигун среди них улыбается, ожидает смерть без страха.

He sang another and then another, and then the sun rose. The men looked about them; a clear day was rising from the east. Migun stood smiling among them awaiting his death without fear. The peasants became abashed.

Сконфузились мужики.

"Well, fellows, let him go to the devil," they said. "If we hang him, we might have all kinds of sins and troubles on our heads for it."

— Ну его, ребята, ко всем псам! — говорят. — Удавишь — греха да склоки разной не оберёшься.

And they decided not to touch Migun.

И порешили не трогать Мигуна.

"We bow to the ground before you for your talent," they said, "but for your thieving we ought to beat you up, all the same."

— За талан твой, — говорят, — мы те и в пояс поклонимся, а за воровство всё-таки должны бока намять.

They gave him a light beating, and then they all went back in a body with him.

Побили его легонько да вместе с ним и пошли назад.

All this might have been made up, but it speaks well for human beings, and puts Savelko in a good light. And then think of this: if people can make up such good stories, it follows they are not so bad, and in this lies the whole point.

Всё это, может быть, и выдумано, да уж очень лестно про людей говорит и Савёлку хорошо ставит. А ещё и то подумайте: коли люди этак складно сказки сказывают, стало быть — не больно плохи они, а в том и вся суть!

Not only did they sing songs together, but Savelko and Larion carried on long conversations with each other--often about the devil. They did not give him much honor.

Не только песни пели, но и о многом разговаривали Савёлка с Ларионом, часто — о дьяволе: не в чести он был у них.

Once I remember the sexton saying:

Помню, раз говорит дьячок:

"The devil is the image of your own wickedness, the reflection of your own dark soul."

— Дьявол есть образ злобы твоей, отражение духовной темноты…

"That means, he is my own foolishness?" Savelko asked.

— Глупость моя, значит? — спрашивает Савёлка.

"Just that and nothing else."

— Именно она — и больше ничего!

"It must be so," Migun said, laughing. "For were he alive, he would have snatched me up long ago!"

— Должно быть, так и есть! — смеясь, говорит Мигун. — А то, кабы он жив был, давно бы ему сцапать меня надобно!

Larion didn't believe in devils at all. I remember him discussing in the barn with the Dissenters and he shouting:

Совсем на верил Ларион в чертей; помню, на гумне, споря с мужиками-раскольниками, кричал он им:

"It is not devilish, but brutish! Good and evil are in man. When you want goodness, goodness is there; if you want evil, evil is there, from you and for you. God does not force you by His Will either to good or evil. He created you free-willed, and you are free to do both good and evil. Your devil is misery and darkness! Good is really something human, because it springs from God, while your evil doesn't come from the devil, but from the brute in you."

— Не дьявольское, но — скотское! Добро и зло — в человеке суть: хочете добра — и есть добро, зла хочете — и будет зло от вас и вам! Бог не понуждает вас на добро и на зло, самовластны вы созданы волею его и свободно творите как злое, так и доброе. Диавол же ваш — нужда и темнота! Доброе суть воистину человеческое, ибо оно — божие, злое же ваше — не дьявольское, но скотское!

They shouted at him:

Они ему кричат:

"Red-haired heretic!"

— Еретик рыжий!

But he kept on.

А он — своё.

"That's why," he said, "the devil is painted with horns and feet like a goat's, because he is the brute element in man."

— Оттого, — говорит, — дьявол и пишется рогат и козлоног, что он есть скотское начало в человеке.

Best of all Larion spoke about Christ. I always wept when I pictured the bitter fate that befell the Holy Son of God. His whole life stood before me, from the discussion in the Temple with the wise men, to Golgotha, and He was like a pure and beautiful child in His ineffable love for the people, with a kind smile for all and a tender word of consolation--always like a child, dazzling in His beauty.

Лучше всего о Христе Ларион говорил: я, бывало, плакал всегда, видя горькую судьбу сына божия. Весь он — от спора в храме с учёными до Голгофы — стоял предо мною, как дитя чистое и прекрасное в неизречённой любви своей к народу, с доброй улыбкой всем, с ласковым словом утешения, — везде дитя, ослепительное красотою своею!

"Even with the wise men of the Temple," Larion said, "Christ conversed like a child, that is why in his simple wisdom He appeared greater than they. You, Motka, remember this, and try to conserve the child-like throughout your whole life, for in it lies truth."

— И с мудрецами храма, — говорил Ларион, — как дитя, беседовал Христос, оттого и показался им выше их в простой мудрости своей. Ты, Мотя, помни это и старайся сохранить в душе детское твоё во всю жизнь, ибо в нём — истина!

I would ask him:

Спрашивал я его:

"Will Christ come again soon?"

— А скоро опять Христос придёт?

"Yes, soon," he would say, "soon, for it is said that people are again looking for Him."

— Скоро уже! — говорит. — Скоро, — слышно, что люди снова ищут его!

As Larion's words now come back to me, it seems to me that he saw God as the great Creator of the most beautiful things, and man as an incompetent being, who was lost on the by-ways of the world. And he pitied this talentless heir to the great riches left to him on this earth by God.

Вспоминая теперь Ларионовы слова, кажется мне, что видел он бога великим мастером прекраснейших вещей, и человека считал неумелым существом, заплутавшимся на путях земных, и жалел его, бесталанного наследника великих богатств, богом ему отказанных на сей земле.

Both he and Savelko had one faith. I remember that an ikon appeared miraculously in our village. Once, very early on an autumn morning a woman came to the well for water, when suddenly she saw something glow in the darkness at the bottom of the well. She called the people together. The village elder appeared, the priest came, and Larion ran up. They let a man down into the well and he brought up the ikon of the "unburnt bush." They performed mass right on the spot and then they decided to put up a shrine above the well, the priest crying:

У него и у Савёлки одна вера была. Помню, икона чудесно явилась у нас на селе. Однажды рано утром по осени пришла баба до колодца за водой и вдруг видит: но тьме на дне колодца — сияние. Собрала она народ, земский явился, поп пришёл, Ларион прибежал, спустили в колодезь человека, и поднял он оттуда образ «Неопалимой купины». Тут же начали молебен служить, и решено было часовню над колодцем поставить. Поп кричит:

"Orthodox, give your offerings."

— Православные, жертвуйте!

The village elder lent his authority and gave three rubles himself. The peasants untied their purses and the women earnestly brought pieces of linen and grain of all sorts. There was rejoicing in the village and I, too, was happy, as on the day of Christ's holy Resurrection.

Земский тоже приказывает, и сам трёшницу дал. Мужики развязали кошели, бабы усердно холсты тащат и всякое жито, по селу ликование пошло, и я был рад, как в день светлого Христова воскресения.

But even during mass I noticed that Larion's face looked sad. He glanced at no one, and Savelko ran about like a mouse through the crowd and giggled. At night I went to look at the apparition. It stood above the well, giving forth an azure glow like a vapor, as if some one unseen was breathing on it tenderly, warming it with his light and heat; it gave me anguish and pleasure.

Но ещё во время молебна видел я, что лицо Ларионово грустно, и не смотрит он ни на кого, а Савёлка, словно мышь шныряя в толпе, усмехается. Ночью я ходил смотреть на явленную: стояла она над колодцем, источая дыму подобное голубовато-светлое сияние, будто некто невидимый ласково дышал на неё, грея светом и теплом; было и жутко и приятно мне.

When I came home I heard Larion say sadly,

А пришёл я домой, слышу — Ларион грустно говорит:

"There is no such Holy Virgin."

— Нет такой божьей матери!

And Savelko drawled out the following, laughing:

И Савёлка тянет, смеясь: — Я зна-аю!

"I know, Moses lived long before Christ. Why! the scoundrels! A miracle, what? Oh, but you peasants are queer!"

Чай, Моисей-то задолго до Христа был! Каковы жулики? Чудо, а? Ах вы, чудаки!

"For this the elder and the priest ought to go to jail," Larion said in a very low voice. "Let them not kill the God in man just to slack their own greed."

— В тюрьму бы за это и земского и попа! — тихо-тихо говорит Ларион. Чтобы не убивали они, корысти своей ради, бога в людях!

I felt uneasy at this conversation and I asked from the stove:

Я чувствую — неприятен мне этот разговор, и спрашиваю с печи:

"What are you talking about, Uncle Larion?"

— Вы про что говорите, дядя Ларион?

They were silent, then they whispered to each other; evidently they were disturbed. Then Savelko cried:

Замолчали они, шепчутся оба, видимо, обеспокоились. Потом Савёлка кричит:

"What is the matter with you? You yourself complained that the people were fools, and now you are shamelessly making a fool of Matveika! Why?"

— Ты — чего? Сам на людей жалуешься — дураки, и сам же, без стыда, дурака делаешь из Матвейки? 3ачем?

He jumped over to me and said:

Подскочил и говорит мне:

"Look, Motka, here are matches. I rub them between my hands, see? Put out the light, Larion."

— Гляди, Мотька, вот — спички! Вот — я их растираю в руках… Видишь? Гаси огонь, Ларион!

They put out the lamp, and I saw Savelko's two hands glow in the darkness with the same blue phosphorescence as the miraculous ikon. It was terrible and offensive to see.

Погасили лампу, и, вижу я, в темноте две Савёлкины руки сияют тем же дымом голубым, как и явленная икона. Страшно и обидно было видеть это.

Savelko said something, but I crouched in a corner of the stove, closed my ears with my fingers, and remained silent. Then they crawled in by my side, took vodka along, and for a long time they took turns in telling me about true miracles and of the faith of man sacrilegiously betrayed. And so I fell asleep while they talked.

Савёлка чего-то говорит, а я в угол печи забился и уши себе пальцами заткнул. Тогда влезли они оба ко мне — водку тоже взяли — и долго, наперебой, рассказывали мне об истинных чудесах и обманном надругательстве над верою людей. Так я и заснул под их речи.

After two or three days, many priests and officials arrived, arrested the ikon, dismissed the village elder from his post, and the priest, too, was threatened with a law-suit. Then I believed the whole thing had been a fraud, though it was hard for me to admit that it was done for the purpose of getting linen from the women and some pennies from the men.

А через два-три дня приехало множество попов и чиновников, икону арестовали, земского с должности сменили, попа тоже настращали судом. Тогда и я поверил в обман, хоть и трудно было мне согласиться, что всё это только для того сделано, чтобы у баб холсты, у мужиков пятаки вытянуть.

When I was six years old, Larion began to teach me the abcs in the Church-tongue and when two winters later a school was opened in our village, he sent me there. At first I grew somewhat apart from Larion. I liked to study, and I took to my books zealously, so that when he asked me my lessons, as sometimes happened, he would say, after hearing me,

Ещё когда минуло мне шесть лет, начал Ларион меня грамоте учить по-церковному, а через две зимы у нас школу открыли, — он меня в школу свёл. Сначала я несколько откачнулся от Лариона. Учиться понравилось мне, взялся я за книжки горячо, так что он, бывало, спросит урок у меня и, прослушав, скажет:

"Fine, Motka."

— Славно, Мотька!

Once he said:

А однажды сказал:

"Good blood boils in you. It's plain your father was no fool." And I asked,

— Хорошая кровь в тебе горит, видно, не глуп был твой отец! Я спрашиваю:

"But where is he?"

— А где он?

"Who can know!"

— Кто ж это знает!

"Is he a peasant?"

— А он — мужик?

"All one can say for sure is that he was a man. His caste is unknown. However, he could hardly have been a peasant. By your face and skin, not to mention your character, he seems to have been from the gentry."

— Наверное одно можно сказать — мужчина. А насчет сословия неизвестно. Едва ли мужик однако! По лицу твоему да по коже — кроме характера — из господ, видать!

Those casual words of his sank deep into my mind and they didn't do me much good. When they called me a foundling at school, I balked and shouted to my comrades:

Запали эти случайные слова его в память мне и не принесли добра. Назовут меня в школе подкидышем, а я — на дыбы и кричу товарищам:

"You are peasant children, but my father is a gentleman!"

— Вы — мужичьи дети, а мой отец — барин!..

I became very firm about this. One must protect oneself somehow against insults, and I had no other protection in my mind. They began to dislike me, to call me bad names, and I fought back. I was a strong youngster and could fight easily. Complaints grew about me, and people said to the sexton:

Очень я утвердился на этом — надо обороняться чем-нибудь против насмешек, а иной обороны не было на уме. Не взлюбили меня и уж начали зазорно звать, а я — драться стал. Парнишка крепкий был, дрался ловко. Пошли на меня жалобы, говорят дьячку люди, отцы и матери:

"Quiet that bastard of yours!"

— Уйми своего приблудного!

And others without bothering to complain, pulled my ears to their hearts' content.

А иные и без жалоб, сами за уши драли, сколько хотелось.

Then Larion said to me:

Тогда Ларион сказал мне:

"You may be a son of a general, Matvei, but that isn't of such great importance. We are all born in the same way and therefore the honor is the same for all."

— Может ты, Матвей, даже генеральский сын, только это — не велика важность! Все родятся одинаково, стало быть, и честь одна для всякого.

But it was too late. I was twelve years old at the time and felt insults keenly. Something pulled me away from people and again I found myself close to the sexton. All winter we wandered together in the wood, catching birds, and I became worse in my studies.

Но уж опоздал он — мне в ту пору было лет двенадцать, и обиды я чувствовал крепко. Потянуло меня в сторону от людей, снова стал я ближе к дьячку, целую зиму мы с ним по лесу лазили, птиц ловили, а учиться я хуже пошёл.

I finished school at thirteen, and Larion began to think what he should do with me. I would go rowing with him in a boat, I at the oars and he steering, and he led me in his thoughts over all the paths of human fate, telling me of the various vocations in life.

Кончил я школу на тринадцатом году; задумался Ларион, что ему дальше делать со мной? Бывало, плывём мы с ним в лодке, я — на вёслах, а он — на руле, и водит он меня в мыслях своих по всем тропам судьбы человеческой, рассказывает разные планы жизни.

He saw me a priest, a soldier, an employee, and nowhere was it good for me.

И попом он меня видит, и солдатом, и приказчиком, а везде нехорошо для меня!

"What should it be then, Motka?" he would ask.

— Как же, Мотька? — спрашивает.

Then he would look at me and say, laughing,

Потом поглядит на меня и скажет, смеясь:

"Never mind, don't get frightened. If you don't fall down, you will crawl out. Only avoid the military. That's a man's finish."

— Ничего, не робей! Коли не сорвёшься, так вылезешь! Только солдатства избегай, там человеку — крышка!

In August, soon after the Day of Assumption, we went together to the lake of Liubushin to catch sheat-fish. Larion was a bit drunk and he had wine along with him. From time to time he sipped from the bottle, cleared his throat and sang so that he could be heard over the whole water.

В августе, вскоре после успеньева дня, поехали мы с ним на Любушин омут сомят ловить, а был Ларион малость выпивши, да и с собой тоже вино имел. Глотает из бутылки понемножку, крякает и поёт на всю реку.

His boat was bad, it was small and unsteady. He made a sharp turn, the bow dipped, and we both found ourselves in the water. It was not the first time that such a thing happened, and I was not frightened. I rose and saw Larion swimming at my side, shaking his head and saying to me:

Лодка у него плохая была, маленькая и валкая, повернулся он в ней резко, зачерпнула она бортом, — и очутились мы оба в воде. Не первый раз случилось это, и не испугался я. Вынырнул — вижу, Ларион рядом со мной плавает, трясёт головой и говорит:

"Swim to the bank and I'll push the damned tub there."

— Плыви на берег, а я окаянное корыто буду гнать туда!

It was not far from the bank and the current was weak. I swam tranquilly, when suddenly I felt as if something pulled at my feet, or as if I had struck a cold current, and looking back, I saw that our boat was floating bottom up, and Larion was not there. He was nowhere.

Недалеко от берега было, течение слабое, я плыву совсем спокойно, но вдруг, словно за ноги меня дёрнуло или в студёную струю попал, обернулся назад: идёт наша лодка вверх дном, а Лариона — нет. Нет его нигде!

Like a stone striking my head, terror hit my heart. A cramp seized me and I sank to the bottom.

Словно камнем, ударило меня страхом в сердце, передёрнуло судорогой, и пошёл я ко дну.

An employee from the estate, Yegor Titoff, who was crossing the field, saw how we capsized. He saw Larion disappear and when I began to drown, Titoff was already on the bank undressing. He pulled me out, but Larion was not found until night.

В тот час ехал полем приказчик из экономии, Егор Титов, видел он, как перевернулись мы, видел, как Ларион пропал; когда я стал тонуть — Титов уже раздевался на берегу. Он меня и вытащил, а Лариона только ночью нашли.

His dear soul was extinguished, and immediately it became both dark and cold for me. When they buried him, I was sick in bed, and I could not escort the dear man to the cemetery. When I was up, the first thing I did was to go to his grave. I sat there, and could not even weep, so great was my sorrow. His voice rang in my memory, his words lived again, but the man who used to lay his tender hand on my head was no longer on this earth. Everything became strange and distant. I sat with my eyes closed. Suddenly somebody picked me up. He took me by the hand and picked me up. I looked and saw Titoff.

Погасла милая душа его, и сразу стало для меня темно и холодно. Когда его хоронили, хворый я лежал и не мог проводить на погост дорогого человека, а встал на ноги — первым делом пошёл на могилу к нему, сел там и даже плакать не мог в тоске. Звенит в памяти голос его, оживают речи, а человека, который бы ласковую руку на голову мне положил, больше нет на земле. Всё стало чужое, далёкое… Закрыл глаза, сижу. Вдруг — поднимает меня кто-то: взял за руку и поднимает. Гляжу — Титов.

"You have nothing to do here," he said. "Come." And he led me away. I went with him.

— Нечего, — говорит, — тебе делать тут, идём! И повёл меня. Я — иду.

He said to me:

Говорит он мне:

"It seems you have a good heart, youngster, it remembers the good."

— Видно, сердце у тебя, мальчонка, хорошее, добро помнит.

But this did not make me feel any better. I was silent. Titoff continued:

А мне от этого не легче. Молчу. Дальше говорит Титов:

"Even at the time when you were abandoned, I thought to myself, I shall take the child to me, but I came too late. However, it seems it is God's wish. Here He again puts your life into my hands. That means you will come to live with me."

— Ещё в то время, как подкинули тебя, думал я — не взять ли ребёнка-то себе, да не успел тогда. Ну, а видно, что господь этого хочет, — вот он снова вручил жизнь твою в руки мне. Значит, будешь ты жить со мной!

It was all the same to me then, whether to live, not to live, how to live or with whom.... Thus I passed from one point in my life to another without realizing it myself.

Мне тогда всё едино было — жить, не жить, и как жить, и с кем… Так я и встал с одной точки на другую незаметно для себя.