Chapter III

After a time I began to take interest in all that surrounded me. Titoff was a silent man, tall in stature, with his head and cheeks shaved like a soldier's, and he wore a long mustache. He spoke slowly and as if he were afraid to say one word too many, or as if he were in doubt himself of what he was saying. He held his hands in his pocket or crossed them behind his back, as if he were ashamed of them. I knew that the peasants of the village and even those of the neighboring district hated him. Two years before, in the village of Mabina, they beat him with a stake. They said that he always carried a revolver with him.

Через некоторое время огляделся. Титов этот — мужчина высокий, угрюмый, стриженый, как солдат, с большими усами и бритой бородой. Говорил не спеша, как бы опасаясь лишнее сказать или сам слову своему не веря. Руки всегда за спиной, а то в карманах держал, словно стыдился их. Знал я, что мужики на селе — да и во всей округе — не любят его, а года два назад, в деревеньке Малининой, даже колом ударили. Говорили — он с пистолетом ходит всегда.

His wife, Nastasia, was handsome, tall and slender. Her face was bloodless, with two feverish, large eyes. She was often sick. Her daughter, Olga, who was three years my junior, was also pale and thin.

Жена его, Настасья Васильевна, была женщина красивая, только болела; худая, едва ходит, лицо без кровинки, а глаза большие, горят сухо и боязливо таково. Дочь у них, Оля, на три года моложе меня, тоже хилая и бледненькая.

A great silence reigned about them. Their floor was covered with thick carpet, and not a footstep could be heard. Even the clock on the wall ticked inaudibly. The lamps, which were never extinguished, burned before their holy images. There were prints stuck on the walls, showing the Last Judgment and the Martyrdom of the Apostles and of Saint Barbara. In one corner, on the low stove, a large cat, the color of smoke, looked out of its green eyes on the surroundings and seemed to guard the silence.

И всё вокруг них тихо: на полу толстые половики лежат, шагов не слыхать, говорят люди мало, вполголоса, — даже часы на стене осторожно постукивают. Пред иконами неугасимые лампады горят, везде картинки наклеены: страшный суд, муки апостольские, мучения святой Варвары. А в углу на лежанке старый кот лежит, толстый, дымчатый, и зелёными глазами смотрит на всё — блюдёт тишину.

In the midst of this awful stillness it took me a long time to forget the songs of Larion and his birds.

В тишине этой осторожной ни Ларионова пения, ни птиц наших долго не мог я забыть.

Titoff brought me to the office of the estate and showed me the books. Thus I lived. It seemed to me that Titoff watched me and followed me about in silence as if he expected something from me. I felt depressed and unhappy. I was never gay, but now I became almost morose. I had no one to speak to, and, moreover, I did not wish to speak to any one. When Titoff or his wife asked me about Larion I did not answer, but mumbled something. A feeling of unhappiness and sadness weighed upon me. Titoff displeased me by the suspicious stillness of his life.

Свёл меня Титов в контору и начал приучать к бумажному делу. Живу. Вижу — следит за мной Титов, присматривается, молчит, словно ожидает чего-то от меня. Неловко мне. Весёлым я никогда не был, а в то время и совсем сумрачен стал; говорить — не с кем да и не хочется. Мутно было на душе у меня, не нравились мне Титовы подозрительной тишиной жизни своей.

I went almost daily to the church to help the watchman, Vlassi, and also the new sexton, a handsome young man, who had been a school teacher. He was not interested in his work, but he was a great friend of the priest, whose hand he always kissed and whom he followed about like a dog. He continually reproved me, for which he was in the wrong, because I knew the holy service better than he did and always did everything according to rule.

Стал я ходить в церковь, помогать сторожу Власию да новому дьячку, — этот был молодой, красивый, из учителей какой-то; к службе лентяй, с попом подхалим, руку ему целует, собачкой бегает за ним по пятам. На меня кричит, а — напрасно, потому что я службу знал не хуже его и делал всё как надо.

It was at this time, when life became difficult for me, that I began to love God. One day when I was placing the tapers in front of the image of the Holy Virgin and her Child, before mass, I saw that they looked at me with a grave and compassionate expression. I began to weep, and, falling on my knees, I prayed for I do not know what--for Larion, no doubt. I do not know how long I remained there, but I arose consoled, my heart warm and animated. Vlassi was at the altar and he mumbled something incomprehensible. I mounted the steps, and when I was near him he looked at me.

В ту пору и начал я трудную жизнь мою — бога полюбил. Поправляя однажды перед всенощной свечи у иконы богородицы, вижу — и она и младенец смотрят на меня серьёзно и задушевно таково… Заплакал я и встал на колени пред ними, молясь о чём-то — за Лариона, должно быть. Долго ли молился — не знаю, но стало мне легче — согрелся сердцем и ожил я. Власий в алтаре трудился, бормочет там свои непонятные речи. Вошёл я к нему, взглянул он на меня, спрашивает:

"You look very happy," he said. "Have you found a kopeck?"

— Что обрадовался, али копейку нашёл?

I knew why he asked that question, for I often found money on the ground. But now these words left an unpleasant impression on me, as if some one had hurt my heart.

Знал я, почему он так спросил, — часто я деньги на полу находил, — но теперь неприятны показались мне слова его, как бы ущипнул он меня за сердце.

"I was praying to God," I said.

— Богу я помолился, — говорю.

"To which one?" he asked me. "We have more than a hundred here. And the living One, the true One, who is not made of wood, where is He? Go and find Him."

— Которому? — спрашивает. — Их тут у нас больше ста, богов-то! А вот где — живой? Где — который настоящий, а не из дерева, да! Поищи-ка его!

I knew the value to attach to his words. Nevertheless, they appeared offensive to me at this time. Vlassi was a decrepit old man, who could hardly walk. His limbs stuck out at the knees and he always tottered as if he were walking on a rope. He had not a tooth in his mouth, and his dark face looked like an old rag, from which two wild eyes stuck out. He had lost his reason and had commenced to rave even some time before Larion's death.

Цена его слов известна мне была, а обидели они меня в тот час. Власий — человек древний, уже едва ноги передвигал, в коленях они у него изогнуты, ходит всегда как по жёрдочке, качаясь весь, зубов во рту — ни одного, лицо тёмное и словно тряпка старая, смотрят из неё безумные глаза. Ангел смерти Власия тоже древен был — не мог поднять руку на старца, а уже разума лишался человек: за некоторое время до смерти Ларионовой овладел им бред.

"I don't watch the church," he said. "I watch cattle. I was born a shepherd and shall die a shepherd. Yes, soon I shall leave the church for the fields."

— Не церкви, — говорит, — я сторож, а скоту: пастух я, пастухом родился и так умру! Вот — скоро отойду от церкви в поле.

Every one knew that he had never watched cattle.

Известно было — скота он никогда не пас.

"The church is a cemetery," he would say. "It is a dead place. I wish to deal with something living. I must go and feed cattle. All my ancestors have been shepherds, and I also up to my forty-second year."

— Церковь, — говорит, — то же кладбище, место мёртвое, а я — к живому делу хочу, скотинку пасти надобно мне, все мои деды пастухами были, и я тоже до сорока двух лет.

Larion used to make fun of him. One day he said to him laughingly:

Ларион смеялся над ним и однажды, смеясь, спросил:

"In olden times there was a god of cattle who was called Voloss. Perhaps he was your great-greatgrandfather."

— Был в древности Велес, скотий бог, — не пращур ли твой?

Vlassi questioned him about Voloss; then he said:

Заставил его Власий рассказать про Велеса подробно, а выслушав, говорит:

"That's right. I have known that I was a god for a long time, only I am afraid of the priest. Wait a little, sexton; don't you tell it to him. When the right time comes I will tell him myself."

— Так и есть! Я давно знаю, кто я таков, да боюсь попа! Ты погоди, дьячок, не говори ему! Придёт время — я сам скажу, да…

It was impossible to get the idea out of his head. I knew that he was crazy, yet he worried me.

На этом и остановился старик. И вот, хотя знаю я безумие его, а смущает он меня.

"Take care," I said to him. "God will punish you."

— Смотри, — говорю, — разразит тебя бог! А он шамкает:

And he muttered: "I am a god myself."

— Я сам — бог!

Suddenly my foot caught on the carpet and I fell, and I interpreted it as an omen. From that day I began to love passionately all that pertained to the church. The ardor of my childish heart was so great that everything became sacred for me--not only the images and the gospels, but even the chandeliers and the censer, whose very coals became precious in my eyes. I used to touch these objects with joy and with a feeling of great respect. When I went up the steps of the altar my heart would cease beating, and I could have kissed the flagstones. I felt that I was under One who saw everything, directed my steps and surrounded me with a supernatural force; who warmed my heart with a dazzling and blinding light, and I saw only myself. At times I remained alone in the darkness of the temple, but it was light in my heart; for my God was there, and there was no place for childish troubles, nor for the sufferings which surrounded me--that is to say, the human life about me. The nearer one comes to God, the farther one is from man. But, of course, I did not understand that at that time.

Да! И вдруг, запнувшись за подножие, едва не упал, а я понял это как знамение. Ревностно полюбил я церковное; со всем жаром сердца ребячьего окунулся в него, так, что всё священно стало для меня, не только иконы да книги, а и подсвечники и кадило, самые угли в нём — и те дороги! Ко всему прикасаюсь с трепетом, с жуткой радостью, в алтарь войду — сердце замирает, камни пола готов целовать. Чувствую себя в луче ока всевидящего, и направляет оно шаги мои, обнимая силою нездешнею, грея светом ярким, от которого глаза слепнут и не видит человек ничего кроме, как только себя. Стою, бывало, один во храме, тьма кругом, а на сердце — светло, ибо в нём — бог и нет места ни детским печалям, ни обидам моим и ничему, что вокруг, что есть жизнь человеческая. Близость к богу отводит далеко от людей, но в то время я, конечно, не мог этого понять.

I began to read all the religious works which fell into my hands. Thus my heart became filled with the divine word. My soul drank avidly of its exquisite sweetness, and a fountain of grateful tears opened within me. Often I went to the church before the other faithful ones, and, kneeling before the image of the Trinity, I wept lightly and humbly, without thinking and without praying. I had nothing to ask of God and I worshiped Him with complete self-forgetfulness. I remembered Larion's words:

Начал книги читать церковные — все, что были; читаю — и наполняется сердце моё звоном красоты божественного слова; жадно пьёт душа сладость его, и открылся в ней источник благодарных слёз. Бывало, приду в церковь раньше всех, встану на колени перед образом Троицы и лью слёзы, легко и покорно, без дум и без молитвы: нечего было просить мне у бога, бескорыстно поклонялся я ему. Помню Ларионовы слова:

"When you pray with your lips you pray to the air and not to God. God thinks of the thoughts, not the words, like man."

— Иже уста твоя моляся — воздуху молятся, а не богу; бог бо мыслям внимает, а не словам, яко человеки.

I did not even have thoughts. I knelt and sang in silence a joyful song, happy in the thought that I was not alone in the world and that God was near me and guarded me. That was a happy time for me, like a calm and joyful holiday. I liked to remain alone in the church, when the noise and the whisperings were over. Then I lost myself in the stillness and rose up to the clouds, and from that height man and all that pertained to man became more and more invisible to me.

А у меня даже и мыслей не было: просто стою на коленях и как бы молча радостную песнь пою, радуюсь же тому, что понимаю — не один я на свете, а под охраной божией и близко ему. Было это время хорошо для меня, время тихо-радостного праздника. Любил я один во храме быть, и чтобы ни шума, ни шелеста вокруг — тогда, в тишине, пропадал я, как бы возносился на облака, с высоты их все люди незаметны становились для меня и человеческое — невидимо.

But Vlassi bothered me. He dragged his feet on the flagstones, he trembled like the shadows of a tree shaken by the wind, and he muttered with his toothless mouth:

Но Власий мешал мне: шаркает ногами по плитам пола, дрожит, как тень дерева на ветре, и бормочет беззубым ртом:

"I have nothing to do here. Is it my business? I am a god, the shepherd of all earthly cattle. To-morrow I am going away into the fields. Why have they exiled me here in these cold shadows? Is this my work?"

— Не к чему мне тут быть, разве это моё дело! Сам я бог, пастырь всего скота земного, да! И уйду завтра в поле! На что загнали меня сюда, в холод, в темноту?. Моё ли дело?

He troubled me with his blasphemies, for I imagined that his profanity sullied the purity of the temple and that God was angry at his being in His house.

Тревожил он меня кощунством своим, — думалось мне — нарушает он чистоту храма, и богу обидно видеть его в доме своём.

People began to notice my piety and my religious zeal. When the priest met me he grunted and blessed me in a special way, and I had to kiss his hand, which was always cold and covered with sweat. Although I envied his being initiated into the divine mysteries, I did not love him and was even afraid of him.

О ту пору замечено было благочестие и рвение моё, так что поп стал при встрече как-то особенно носом сопеть и благословлял меня, а я должен был руку ему целовать — была она всегда холодная, в поту. Завидовал я его близости к тайнам божиим, но не любил и боялся.

Titoff's little, dull eyes, like buttons, followed me with increasing vigilance. Every one treated me carefully, as if I were made of glass. More than once little Olga would ask me, in a low voice:

А Титов всё зорче смотрел на меня маленькими, тусклыми, как пуговицы, глазками. Все они обращались со мной осторожно, словно я стеклянный был, а Ольгунька не раз тихонько спрашивала меня:

"Will you be a saint?"

— Ты святой?

She was timid even when I was kind, when I told her religious stories. On winter nights I read aloud the Prologue and the Minea. Gusts of snow blew over the country, groaning and beating against the walls. In the room silence reigned and no one stirred. Titoff sat with head bowed, so that his face could not be seen. Nastasia, who was sleepy, sat with her eyes fixed on me. When the frost crackled she trembled and glanced about her, smiling gently. When she did not understand the meaning of a Slavic word she would ask me. Her sweet voice resounded for an instant, and then again there was quiet. Only the flying snow sang plaintively, wandering over the fields seeking repose.

Робела она предо мною, даже когда я ласков с нею бывал и рассказывал ей жития или что другое, церковное. Зимою по вечерам я пролог или минею вслух читал. За окнами вьюга бесприютная по полю мечется, в стены стучит, стонет и воет, озябшая. В комнате тихо, все сидят, не шелохнутся; Титов голову низко опустит, не видать его лица, Настасья неподвижными глазами смотрит на меня, Ольгунька дремлет, ударит мороз — она вздрогнет, оглянется и тихонько улыбнётся мне. Иной раз, не поняв какое-нибудь слово церковное, переспросит она — прозвенит мягкий голосок её, и снова тихо, только вьюга крылатая жалобно поёт, ищет отдыха, по полю летая.

The holy martyrs, who fought for the Lord and celebrated His greatness by their life and by their death, were especially dear to my soul. I was touched also by the merciful and pious men who sacrificed everything for love of their neighbors. But I did not understand those who left the world in the name of God and went away to live in a desert or in a cave. I felt that the devil was too powerful for the Anchorites and the Stylites, that he made them flee before him. Larion had denied the devil. Nevertheless, the life of the saints forced me to recognize him. And, besides, the fall of man would be incomprehensible if one did not admit the existence of the devil. Larion saw in God the one and omnipotent Creator, but then from where came evil? According to the life of the saints, the author of all evil is the devil. In this rôle I accepted him. God, then, was the creator of cherries, and the devil the creator of burrs; God the creator of nightingales and the devil the creator of owls. However, although I accepted the devil, I did not believe in him and was not afraid of him. He was useful to me in explaining the existence of evil; but at the same time he bothered me, for he lessened the majesty of God.

Те святые мученики, кои боролись за господа, жизнью и смертью знаменуя силу его, — эти были всех ближе душе моей; милостивцы и блаженные, кои людям отдавали любовь свою, тоже трогали меня, те же, кто бога ради уходили от мира в пустыни и пещеры, столпники и отшельники, непонятны были мне: слишком силён был для них сатана. Ларион отвергал сатану, а надо было принять его, жития святых заставили — без сатаны непонятно падение человека. Ларион видел бога единым творцом мира, всесильным и непобедимым, — а откуда же тогда безобразное? По житиям святых выходило, что мастер всего безобразного и есть сатана. Я и принял его в такой должности: бог создает вишню, сатана — лопух, бог жаворонка, сатана — сову. Но вышло как-то так, что хоть я и признал сатану, а не поверил в него и не убоялся; служил он для меня объяснением бытия зла, но в то же время мешал мне, унижая величие божие.

I forced myself not to think of this problem, but Titoff continually made me think of sin and of the power of the devil. When I read, he questioned me curtly, without raising his eyes.

Старался я об этом не думать, но Титов постоянно наводил меня на мысли о грехе и силе дьявола. Читаю я, а он, вдруг и не показывая глаз, спрашивает:

"Matvei, what does that last word mean?"

— Матвей, что значит — камо?

And I explained it.

Отвечаю:

Then after a second of silence, he would say:

— Куда… Помолчав, он говорит:

"Where can I hide before Thy countenance? Where can I flee before Thy wrath?"

— Камо гряду от лица твоего и от гнева твоего камо бегу?

His wife would sigh deeply and look at him, still more frightened, as if she expected something terrible. Olga blinked her blue eyes and suggested:

Жена его глубоко вздохнёт и ещё более испуганно смотрит на меня, чего-то ожидая. И Ольга, мигая синими глазками, предлагает:

"In the forest."

— А — в лес?

"Where can I flee before Thy wrath?" he repeated.

— Гряду — значит иду? — спрашивает Титов. — Да.

This time I remember he took his hands from his pockets and twirled his long mustache, and his eyebrows trembled. He hid his hands and said:

Вынул он, помню, руки из карманов и стал крутить обеими свои длинные усы, а брови на лбу у него дрожат. Потом быстро спрятал руки и говорит:

"It was King David who asked, 'Where can I flee?' Yes, he was a king and he was afraid. You see that the devil was stronger than he. He was anointed of God and the devil conquered him. 'Where can I flee?' To hell--that is certain. We lesser people, we have nothing to hope for if the kings themselves go there."

— Это царь Давид спрашивал — камо бегу! Царь, а боялся! Видно, дьявол-то много сильнее его был. Помазанник божий, а сатана одолел… Камо гряду? К чёрту в лапы грядёшь — и спрашивать нечего! Вот оно как! Значит нам, холопам, нечего и вертеться, коли цари туда поспевают.

He frequently returned to this subject. I did not always understand his words; nevertheless, they produced a disagreeable impression upon me.

Ходил он по этой тропе часто, и хотя я речей его не понимал, неприятны они мне были всегда.

People began to speak more and more about my piety. One day Titoff said to me:

О благочестии моём всё больше говорили, и вот Титов начал внушать мне:

"Pray zealously for my whole family, Matvei. I beg of you, pray for us. You will thus repay me for having gathered you to me and treated you like a son."

— Молись усердно за меня и за всю мою семью, Матвей! Очень я тебя прошу — молись! Пусть это будет платой твоей за то, что приютил я тебя в тепле и в ласке.

But what did that mean to me? My prayers were without object, like the song of a bird which he pours out to the sun. Nevertheless, I began to pray for him and for his family, and especially for little Olga, who had become a very pretty young girl, sweet and tender. I borrowed the words of the Psalms of David and all the other prayers which I knew. I liked to repeat the sing-song and cadenced phrases, but from the time when I said in praying for Titoff: "Lord, in Thy grace, have pity on Thy servant, Yegor," my heart closed. The spring of my prayers became dry, the serenity of my joys was disturbed. I was ashamed before God and could not continue. Lowering my eyes before the countenances of the holy saints I arose, overcome with a feeling of anger and embarrassment. It troubled me. Why should I feel like that? I tried to understand it, but could not, and I was sorry for the joy which had been destroyed on account of this man.

А мне что? Молитва моя без содержания была, вроде птичьей песни солнцу, — стал я молиться за него и за жену, а больше всего за Ольгуньку, очень хорошая девочка росла, тихая, красивая, нежная. Обращался я к богу словами псалмов Давидовых, а также всеми другими молитвами, какие знал, и было приятно мне твердить про себя складные, певучие слова, но как только вспомню Титова, скажу: «Помилуй, господи, велиею милостию твоею раба твоего Георгия…» — и вдруг остынет сердце, и как бы иссякнет ручей молитвословия моего, замутится ясность радости, словно стыдно мне перед богом, — не могу больше! И, потупя глаза, чтобы не видеть лика на иконе, встаю на ноги, не то — огорчён, не то — сконфужен. Беспокоило это меня — почему так случается? Старался понять и не мог, а жалко было мне, когда исчезала радость моя, разбиваясь об этого человека.