I was very much astonished at his words. I could hardly believe them, but in the evening Mikhail confirmed them. All evening he told me about the cruel persecutions. It seemed that for such speeches as I had made thousands of people suffered death, were sent to Siberia and to the mines; yet, though the slaughter of Herod was in no way diminishing, the faithful were ever increasing in numbers.
Остался я очень удивлён его словами, не верится мне, но вечером Михайла всё подтвердил. Целый вечер рассказывал он мне о жестоких гонениях людей; оказалось, что за такие речи, как я говорил, и смертью казнили, и тысячи народа костьми легли в Сибири, в каторге, но Иродово избиение не прекращается, и верующие тайно растут.
Something grew and became clear in my soul, and the speeches of Mikhail and his comrades took on another meaning, for, first of all, if a man was ready to give up his freedom and even his life for his faith, it meant that he was a sincere believer, and he resembled the early martyrs who followed the laws of Christ.
Тогда в душе моей всё возвысилось и осветилось иначе, все речи Михайловы и товарищей его приняли иной смысл. Прежде всего — если человек за веру свою готов потерять свободу и жизнь, значит — он верует искренно и подобен первомученикам за Христов закон.
Mikhail's words grew connected and blossomed out and came close to my soul. I do not mean to say that I understood his words at once and fathomed their depths, but for the first time that evening I felt their close relationship to my heart, and the whole earth seemed to me a Bethlehem saturated with the blood of children. I grew to understand the keen desire of the Virgin Mother when, looking upon hell, she asked of the Archangel Mikhail: "Oh, Archangel, let me suffer in this fire. Let me take part in this great agony." Only that here I did not see sinners, but righteous ones, wishing to destroy the hell upon earth, for the sake of which they were serenely prepared to undergo all suffering.
Все слова Михайловы соприкоснулись друг другу, расцвели и приобщились душе моей в тот час. Не хочу сказать, что сразу принял я их и тогда же понял до глубины, но впервые тем вечером почувствовал я их родственную близость моей душе, и показалась мне тогда вся земля Вифлеемом, детской кровью насыщенной. Понятно стало горячее желание богородицы, коя, видя ад, просила Михаила архангела: — Архангеле! Допусти меня помучиться в огне! Пусть и я разделю великие муки эти! Только здесь не грешных, а праведников видел я: желают они разрушить ад на земле, чего ради и готовы спокойно приять все муки.
"Perhaps there are no longer holy anchorites," I said to Mikhail, "because man is not going away from the world, but toward the world."
— Может быть, — говорю я Михаиле, — потому и нет теперь святых отшельников, что не от мира, а в мир пошёл человек?
"The true faith," he answered, "comes out in a true movement."
— Истинная вера, — отвечает он, — необходимо является источником деяния!
"Take me into this movement," I begged of him.
— Приобщите, — прошу, — и меня к этому делу!
Everything burned within me.
Горит во мне всё.
"No," he answered. "Wait a while and consider it. It is still too soon for you. If you, with your character, should fall into the enemy's noose at present, you would be entangled in it uselessly and for a long time. On the other hand, you ought to go away after what you have said. There is much that is still not clear to you, and you are not free enough for our work. Its great beauty has captivated and allured you, but though it is displayed before you in its whole strength you stand before it as if you were standing in a square room from which you can see the temple being built, in all its immensity and beauty. But it is being built quietly and evenly day by day, and if you are not familiar with the whole plan, the sublime temple will disappear and vanish from your vision, and the vision, which was not deep in your soul, will vanish and the labor of building will seem beyond your strength."
— Нет, — отвечает. — Подождите и подумайте, рано вам! Если вы, с вашим характером, попадёте теперь же в петлю врага, то надолго и бесполезно затянете её. Напротив — после этой вашей речи надо вам уйти отсюда. Есть у вас много нерешённого, и для нашей работы — не свободны вы! Охватила, увлекает вас красота и величие её, но — перед вами развернулась она во всей силе — вы теперь как бы на площади стоите, и виден вам посреди её весь создаваемый храм во всей необъятности и красоте, но он строится тихой и тайной будничной работой, и если вы теперь же, плохо зная общий план, возьмётесь за неё — исчезнут для вас очертания храма, рассеется видение, не укреплённое в душе, и труд покажется вам ниже ваших сил.
"Why do you quench my ardor?" I asked him with pain. "I have found a place for myself and was happy when I saw that I could be useful."
— Зачем, — с тоской спрашиваю его, — вы меня гасите? Я себе место нашёл, я — рад видеть себя силой нужной…
He answered me calmly and sadly:
А он спокойно и печально говорит:
"I do not consider that you are capable of living by a plan which is not clear to you, and I see that the consciousness of your relation to the spirit of the working class has not yet arisen in your soul. You have been sharpened by the friction of life, and you stand in advance of the thought of the people. You do not look upon yourself as one of them, but it seems to me that you consider yourself a hero, ready to give alms to the weak from the overflow of your strength; that you consider yourself something special, living for yourself, and that in yourself is the beginning and end, and that you are not a link in the exquisite and immense unending chain."
— Не считаю вас способным жить по плану, не ясному вам; вижу, что ещё не возникло в духе вашем сознание связи его с духом рабочего народа. Вы для меня уже и теперь отточенная трением жизни, выдвинутая вперёд мысль народа, но сами вы не так смотрите на себя; вам ещё кажется, что вы — герой, готовый милостиво подать, от избытка сил, помощь бессильному. Вы нечто особенное, для самого себя существующее; вы для себя — начало и конец, а не продолжение прекрасного и великого бесконечного!
I began to understand why he sent me back to earth and unconsciously felt that his words were right.
Начинаю я понимать, зачем он пригибает меня к земле, чувствую неясную мне правду в словах его.
"You should begin wandering again," he said, "to look upon the life of the people with new eyes. Do not take books along with you. Reading will give you nothing. You do not yet believe that it is not human intelligence which is found in books, but the infinite diversity of the striving of the soul of the people toward freedom. Books do not seek to master you, but give you the weapon for emancipation; you do not yet understand how to hold this weapon in your hand."
— Вам снова, — говорит, — надо тронуться в путь, чтобы новыми глазами видеть жизнь народа. Книгу вы не принимаете, чтение мало вам даёт, вы всё ещё не верите, что в книгах не человеческий разум заключён, а бесконечно разнообразно выражается единое стремление духа народного к свободе; книга не ищет власти над вами, но даёт вам оружие к самоосвобождению, а вы — ещё не умеете взять в руки это оружие!
He spoke truly. Books were strangers to me at this time. I was used to church writings, but I could not grasp worldly thought except with great difficulty. The spoken word gave me much more than the written. The thoughts which I gathered from books lay on the surface of my soul and were quickly effaced and melted away by my fire. They did not answer my principal question: What was the law which governed God, and why, if man was made in His image, did He degrade him against His will? And, moreover, whose was this will?
Верно он говорит: чужда мне была книга в то время. Привыкший к церковному писанию, светскую мысль понимал я с великим трудом, — живое слово давало мне больше, чем печатное. Те же мысли, которые я понимал из книг, — ложились поверх души и быстро исчезали, таяли в огне её. Не отвечали они на главный мой вопрос: каким законам подчиняется бог, чего ради, создав по образу и подобию своему, унижает меня вопреки воле моей, коя есть его же воля?
Side by side with this question, not antagonizing it, lived another. Was God brought down from heaven on this earth, or was He raised from earth up to heaven by the strength of the people? And here arose the burning thought that the creation of God was the eternal work of the whole people.
И рядом с этим — не борясь — другой вопрос живёт: с неба ли на землю нисшёл господь или с земли на небеса вознесён силою людей? И тут же горит мысль о богостроительстве, как вечном деле всего народа.
My heart was cut in two. I wanted to remain with these people, yet something pulled me to go away and prove my new thought and to search for this unknown something which robbed me of my liberty and confused my spirit.
Разрывается душа моя надвое: хочу оставаться с этими людьми, тянет меня идти проверять новые мысли мои, искать неизвестного, который похитил свободу мою и смутил дух мой.
Uncle Peter urged me also: "You ought to go away for some time, Matvei. There has been some dangerous talk about your speech."
Дядя Пётр тоже уговаривает: — Надо тебе, Матвей, уйти на время, а то о речах твоих пошёл опасный разговор…
And soon things decided themselves without my control. One night a messenger came on horseback from a neighboring factory with the announcement that gendarmes were making house searches in their place and that undoubtedly they would soon be here.
И скоро всё решилось как бы помимо моей воли: откуда-то с другого завода прискакал ночью верховой и объявил, что у них на заводе жандармы обыски делают и что намерены они сюда явиться.
"Ah, it is too soon," said Mikhail with anger.
— Эх, рано! — говорит Михайла, огорчённый.
There was a hurrying and scurrying to and fro and Uncle Peter cried to me:
Началась некоторая суматоха, а дядя Пётр кричит мне:
"Go, Matvei, go! You have nothing to do here. You did not make the soup and you needn't eat it."
— Айда, Матвей, айда! Нечего тебе делать здесь, не ты кашу заварил, не присаживайся!
Mikhail insisted, looking straight into my face.
И Михайла настойчиво советует, глядя прямо в лицо мне:
"You had better go away from here. Your presence will help very little and may do some harm."
— Лучше вам уйти. Пользы от вашего присутствия мало, а вред может быть!
I understood that they wanted to get rid of me, and it hurt me. But at this time I felt that I was afraid of the gendarmes. I did not see them, yet I feared them! I knew that it was not right to leave people in their need, but I succumbed to their will. They sent me away.
Понимаю я, что хочется им спровадить меня, и это — обидно. Но в то же время чувствую я, что боюсь жандармов, ещё не вижу, а уже боюсь! Знаю, что нехорошо уходить от людей в час беды, и подчиняюсь их воле. Вытурили меня.
I went up the mountain to the wood through underbrush, between tree stumps. I stumbled as if I was held by my heels. Behind me a young boy hurried along, Ivan Vikof, with a great pack on his back. He was sent to hide books in the wood.
Иду в гору к лесу по зарослям между пней, спотыкаюсь, словно меня за пятки хватают, а сзади молчаливый паренёк Иван Быков спешит, с большой поноской на спине — послан прятать в лесу книги.
We ran forward to the edge of the wood. He found a hiding place and buried his burden. He was calm, but not I.
Добежали мы с ним до опушки, нашёл он свой тайник, укладывает в него ношу свою. Спокоен.
"Will they come here?" I asked him.
А мне жутко. Спрашиваю его:
"Who knows?" he answered. "Perhaps they will come here. You must hurry."
— А они сюда не придут? — Кто их знает! — говорит. — Может, и сюда придут. Надо — скорее!
He was an awkward boy, and he looked as if he were hacked out from an oak-tree with an ax. His head was large, one shoulder was higher than the other, his long arms were out of proportion, and his voice was sad.
Парень он неуклюжий, как из дубовой колоды топором вырублен, голова большая, одно плечо выше другого, руки непомерно длинны, и голос угрюм.
"Are you afraid?" I asked him.
— Ты — боишься? — говорю.
"That they will come and take you."
— А что придут и заберут?
"If they only don't find what I have hidden, I don't care what they do."
— Лишь бы спрятанного не нашли, а то — пускай!
He arranged the books with care in the pit, covered them over, smoothed the earth down and threw brush upon it. He sat down on the ground, and seeing that I was getting ready to go away, he said:
Аккуратно уложил всё в яму, зарыл, заровнял её, набросал сверху хвороста, сел на землю и говорит, видя, что я собираюсь идти:
"Some one will come with a note for you. Wait." "What kind of a note?"
— Сейчас тебе записку принесут, погоди. — Какую?
"I don't know."
— Не знаю я.
I looked out from the trees into the valley. The factory breathed heavily, like a strong man who is being choked. It seemed to me that men were being pursued in the streets and that in the darkness they ran after one another; they fought, they snarled in anger, ready to break each other's bones. And Ivan, without haste, was getting ready to go down.
Поглядываю я из-за деревьев в лощину — хрипит завод, словно сильного человека душит кто-то. Кажется, что по улицам посёлка во тьме люди друг за другом гонятся, борются, храпят со зла, один другому кости ломают. А Иван, не торопясь, спускается вниз.
"Where are you going?"
— Ты куда?
"They will take you."
— А схватят?
"I am not long in the movement, and they do not know me. And if they take me, there is no harm done. People come out wiser from prison."
— Я недавно в деле, меня, наверно, не знают, а и схватят — не беда. Из тюрьмы люди умнее выходят.
Here some one loudly and clearly asked me: "How is it, Matvei? You are not afraid of God, and yet you fear the gendarmes."
Вдруг кто-то громко и ясно спросил меня: — Как же это ты, Матвей, бога не боишься, а жандармов боишься?
I looked at Ivan. He was standing and gazing down thoughtfully.
Гляжу я на Ивана — стоит он и задумчиво смотрит вниз.
"What did you say?" I asked.
— Ты, — мол, — что сказал?
"You read many books in prison."
— В тюрьме — много читают книг…
"Is that all?"
— Больше ничего?
"Isn't that enough?"
— А разве этого мало?
There were several lies that were rotting within me, and shameful questions shot up with piercing sparks. The night was cold, but I burned.
Тлеет внутри меня некая ложь, и колючими искрами вспыхивают стыдные вопросы. Ночь прохладная, а мне жарко.
"I am going with you."
— Я тоже с тобой пойду!
"You must not," Ivan said sternly. "They will certainly arrest you. This whole trouble began on account of your speech."
— Не велено тебе! — строго говорит Иван. — Тебя же обязательно заберут, — ведь из-за твоих речей суматоха-то начата!
"A priest in Verkhotour gave it away."
— Поп донёс в Верхотурье.
I sat down on the ground and said to myself:
Сел я на землю, а сам говорю:
"Then I have to go."
— Тогда — надо мне идти!
But fear took hold of me.
Но страх мой держит меня.
"Some one is running," Ivan whispered low.
— Бежит кто-то сюда! — тихо шепчет Иван.
I looked down from the mountain. Thick shadows were crawling over it. The sky was clouded, the moon in its last quarter now showed itself, now hid itself in the clouds. The whole earth about me moved, and from this noiseless movement something oppressive and fearful fell on me. I watched the torrents of shadows which flowed over the earth and which covered up the undergrowth and my soul with black veils.
Смотрю под гору — вверх по ней тени густо ползут, небо облачно, месяц на ущербе то появится, то исчезнет в облаках, вся земля вокруг движется, и от этого бесшумного движения ещё более тошно и боязно мне. Слежу, как льются по земле потоки теней, покрывая заросли и душу мою чёрными покровами.
A head moved among the brush, jumping like a ball among the branches. Ivan whistled low and said:
Мелькает в кустах чья-то голова, прыгая между ветвей, как мяч. Иван тихонько посвистывает и говорит:
"It is Kostia!"
— Это — Костя!
I knew Kostia. He was a boy of about fifteen, blue-eyed, blond and weak. He had finished school two years ago. Mikhail was preparing him to be his assistant.
Знаю Костю, — мальчик лет пятнадцати, голубоглазый и беловолосый, слабосильный. Два года тому назад кончил в школе учиться. Михайла готовит его в помощники себе, тоже в учителя.
I understood that I was thinking about these little details on purpose, for I wanted to put my thoughts aside and stifle my shame and my fear.
И понимаю, что нарочно думаю об этом: хочу посторонними мыслями свой стыд и страх заглушить.
Kostia arrived panting, his voice broken.
Выскочил Костя, запыхался, голос рвётся.
"They have arrived. They have asked for you, Monk. Here, Uncle Peter wrote a note and told me to take you to the Lobanofsky monastery. Let us go."
— Приехали! Тебя спрашивают, монах! На… Дядя Пётр велел мне проводить тебя в Лобановский скит, идём!
I rose and said to Ivan: "Good-by, brother. Greet them all for me and ask them to forgive me."
Встал я, говорю Ивану: — Прощай, брат, кланяйся всем; скажи, чтобы простили меня!
But Kostia pushed me and commanded me severely:
А Костя толкает и строго командует:
"Go along! Whom are you greeting? They are all taken like hens for the market."
— Ты — иди! Кому кланяться? Всех, наверно, заберут, как курят на базар!
We went along. Kostia went ahead, telling me in a low voice all that he saw below, and I followed him. But I was pulled from all sides, by my hands and the skirts of my coat, as if some one were asking me:
Пошли. Костя впереди идёт, тихонько рассказывая, что он видел там, внизу; я шагаю за ним, и со всех сторон меня дёргает за полы, за рукава, словно спрашивает кто-то:
"Where are you going? You have entrapped people and you yourself are escaping."
«Куда? Запутал людей, а сам уходишь?»
I spoke aloud, to myself: "So on account of me people were lost!"
Рассуждаю вслух, как бы сам с собой: — Значит — это за меня люди попали…
The boy answered: "Not on account of you, but on account of truth. Are you truth? What a queer fellow!"
Мальчик отвечает: — Не за тебя, а за правду! Ты разве правда? Ишь, какой хват!
His words were funny and he himself was small, but still they struck home. I wanted to set myself right before him, and I laid out my thoughts as a beggar lays out the crumbs from his bag.
Забавны его слова, и сам он мал, но чем-то задевает меня. Хочется мне оправдать себя пред ним, и начал было я выкладывать мысли мои, как нищий кусочки из сумы.
"Yes," I said, "it is evident that a great untruth lives within me."
— Да, — мол, — видно, что великая неправда живёт во мне…
He muttered, answering each one of my words like a conscience:
А он ворчит, возражая на каждое слово моё, как совесть:
"Why great? You must always have something greater in you than any one else."
— Ну уж и великая! Всё бы тебе больше других!
"Those are not his words," I thought. "He has copied them from some one."
«Это — чужие слова», — думаю я. — Недаром, — говорит, — Костин тебя колокольней назвал; не такой, которая в своё время к обедне зовёт, а которая звонит сама себе, оттого, что криво строена и колокола на ней плохо привязаны…
"Kostin was right when he called you a bell tower. But you are not the kind that rings only for mass, but one which rings by itself, because it was built crooked and the bells are badly hung."
He remained silent, and then he added:
Помолчал и вдруг объявляет:
"I don't like you, Monk. You are so strange."
— Не люблю я тебя, монах! — За что?
"I don't know. Are you really a Russian? I don't think you are good."
— Не знаю… Не русский, что ли, ты? Нехороший…
At any other time I would have become angry, but now I was silent. I became suddenly weak, tired unto death. Night and the wood were around us. Between the trees the gray darkness fell thickly and became dense. It w as difficult to tell which was night and which was tree. The moonbeams glistened above, broke themselves upon the body of the darkness and vanished. It was quiet. All these people, beginning with Juna, bore no fear. Some were filled with anger, others were always gay, and most of them were quiet, modest people, who seemed to be ashamed to show their goodness.
В другое время я рассердился бы на него, а тут — молчу. И как-то обессилел вдруг, устал до смерти. Ночь вокруг и лес. Между деревьев густо налилась сырая тьма и застыла, и не видно, что — дерево, что — ночь. Блеснёт сверху лунный луч, переломится во плоти тьмы — и исчезнет. Тихо. Только под ногами ветки хрустят и поскрипывает сухая хвоя. Не боится мальчик правду сказать. Все люди этой линии, начиная с Ионы, не носят страха в себе. У одних много гнева, другие — всегда веселы; больше всего среди них скромно-спокойных людей, которые как бы стыдятся показать доброе своё.
Kostia walked along the path, and his blond head shone like a light before me. I recalled the youth of Bartholomew, the God-child Alexei and others. No, that was not the right!
А Костя шагает по тропе, тихо светит мне его белая голова. Вспоминаю житие отрока Варфоломея, Алексея божия человека и других. Не то…
My thoughts were like water-hens in a puddle, jumping from stump to stump.
Думы мои, словно кулики по болоту, с кочки на кочку прыгают.
"Have you read the 4 Lives of the Saints'?" I asked the boy.
Спрашиваю мальчика: — Ты читал жития святых?
"I read them when I was little. My mother made me. Why?"
— Маленький был — читал. Мать заставляла. А что?
"Did you like those chosen ones of God?"
— Нравятся тебе божий угодники?
"I don't know. Ponteleimon I liked; and George also. He fought with the dragon. But I don't know what good it did the people to have dozens of them made holy."
— Не знаю… Пантелеймон — нравится, Егорий тоже. Со змием дрался. Не знаю я — какая людям радость, коли десятеро из них святы стали?
Kostia grew in my eyes.
Растёт Костя на моих глазах.
"If a Czar's daughter or a rich man's daughter believed in Christ and underwent martyrdom for her belief, neither the Czar nor the kingdom were ever better to the people for it? It is not spoken of in the legends that the tyrant Czars became good."
— Ежели, — говорит, — царская или богатого дочь во Христа поверит, да замучают её — ведь ни царь, ни богач добрее к людям от этого не бывали. В житиях не сказано, что исправлялись цари-то, мучители!
Then, after a silence, he said:
Потом, помолчав, говорит:
"Nor do I know of what good Christ's martyrdom was. He wanted to conquer suffering, and what came of it?"
— Не знаю тоже, на что Христу муки нужны были. Пришёл он горе победить, а вышло…
He grew thoughtful and then added:
Подумал и добавил:
"Nothing came of it."
— Ничего и не вышло!
I wanted to embrace him. Pity arose in my heart for Kostia, for Christ, for all the people who remained in the village, for the whole human world. And what of me? Where was my place? Where was I going?
Обнять захотелось мне его: жалко Костю, и Христа жалко, и тех людей, что остались в посёлке, — весь человеческий мир. И себя. Где моё место? Куда иду?
The darkness of the short night was lifting, and from above a quiet light came through the branches of the pine trees.
Редеет тьма короткой летней ночи, сквозь ветви сосен ручьями льётся сверху тихий свет.
"You are not tired, Kostia?"
— Ты не устал, Костя?
"I?" the small boy answered proudly. "No. I like to walk in the night. It seems to me then that I walk through wonderland. I love fairy tales."
— Я? — говорит мальчик бодро. — Нет. Я люблю ночью ходить, будто сквозь её проходишь, как особенную страну.
At dawn we lay down to sleep. Kostia fell asleep quickly, as if he had dived into a river, but I circled around my thoughts like a Tartar beggar around a Christian church in winter. It is stormy and cold in the street, but it is forbidden by Mohammed to enter the temple.
На рассвете мы с ним легли спать. Костя в сон, как в речку, нырнул, а я в мыслях моих хожу, как нищий татарин вокруг церкви зимой. На улице вьюжно и холодно, а во храм войти — Магомет не велит.
I decided upon something towards morning, and when the boy awoke, I said to him:
К утру что-то надумал и, когда мальчик проснулся, говорю ему:
"Forgive me that I made you walk with me for nothing. I am not going to the monastery. I don't want to hide."
— Ты прости, что зря шагал со мной, — не пойду я в скит, не хочу прятаться!
He looked at me seriously and said:
Он же серьёзно взглянул и замечает:
"You have already hidden." Then, without looking at me, he began to wave a twig.
— Да ты уж спрятался! И, помахивая веткой, не смотрит на меня.
"Well, good-by, dear."
— Ну, прощай, голубь!
He bowed his head: "Good-by," he answered.
Кивнул головой: — Прощай!
I went away, then looked back. He stood there among the trees following me with his eyes.
Пошёл я прочь. Оглянулся — стоит он меж деревьев, провожает меня.
"Eh," he cried, "good-by!"
— Эй! — кричит. — Прощай!
It pleased me that he said it with more tenderness this time.
И мне стало приятно, что повторил он слово это ласковее.
Public domain in Canada and Hong Kong, where copyright ends fifty years after the author’s death. It may still be under copyright elsewhere: not for use or redistribution outside Canada or Hong Kong.