Chapter XXV

Like one sick, I wandered for many days, full of heavy heartache. A fire raged in my soul, that quiet piece of land of mine, and lit it up like a meadow in the wood, and my thoughts now crawled ahead of me, together with my shadow; now dragged behind, like biting smoke. Was I ashamed or not? I do not remember and I cannot say. A black thought was born in my mind and fluttered about me like a bat. "They are Godless ones, not God-creators."

Много дней шёл я, как больной, полон скуки тяжёлой. В душе моей тихий позёмок-пожар, выгорает душа, как лесная поляна, и думы вместе с тенью моей то впереди меня ползут, то сзади тащатся едким дымом. Стыдно ли было мне или что другое — не помню и не могу сказать. Родилась одна чёрная мысль и где-то, снаружи, вьётся вокруг меня, как летучая мышь: «Безбожники, а не богостроители…»

But heavier and broader than all my thoughts, was a hollow stillness in me, lazy and deep; a certain peace like a turbid pool, in the depths of whose heart dumb thoughts swam about with difficulty, like frightened fish who struggle but cannot rise to the light from out of the oppressive depths.

Но тяжелее и шире всех дум была во мне, помню, некая глухая тишина, ленивый и глубокий, как мутный омут, покой, и в нём, в густой его глубине, тяжко и трудно плавают немые мысли, подобные боязливым рыбам, извиваются и не могут вынырнуть из душной глубины к свету, наверх.

Little reached me from the outside, and I remember my meetings with men as through a dream. Somewhere near Omsk, at a village market, I woke up. A blind man sat on the road in the dust and sang a song. His guide knelt near him and accompanied him on his accordion. The old man looked up at heaven with his empty eyes and sang the words with a faraway, rusty voice, describing the past, under the reign of Ivan Vasilef, and the accordion gave out its hollow accompaniment, "U-u-u."

Извне мало доходило до меня; как сквозь сон, помню встречи с людьми. Где-то около Омска на сельскую ярмарку попал и там проснулся… Сидит у дороги в пыли слепой и тянет песню, а поводырь, стоя на коленях около него, на гармонии подыгрывает. Старик смотрит в небо пустыми глазами и ржавым голосом выводит певучие слова, воскрешая старину: — При царе ли Иване Васильеве…

I sat down on the ground next to the blind man. He took hold of my hand, held it, let it go again, but did not stop singing: "Once there lived Ermak, a son of Timotheof." "A-a-a," the accordion repeated.

А гармония глуховато подтягивает: — У-у-у… Опустился я на землю рядом со слепым, протянул он мне руку, подержал, опустил и, не переставая, поёт: — А и жил-был Ермак, Тимофеев сын…

And around the singers a crowd collected quietly, listening thoughtfully and seriously to the story of the past, with heads bowed to the ground. A dry warmth enfolded me and I saw curiosity light up the eyes of the men, and some one asked:

— А-а-а… — вторит гармония, и вокруг песни потихоньку собирается задумчивый народ и серьёзно слушает старину, наклоняя головы к земле. Веет на меня сухим теплом, вижу лучи любопытных глаз, и кто-то спрашивает:

"Won't he sing?"

— А этот не поёт?

"He will. Wait."

— Он после, погоди!

I had often heard these robber ballads, but I never knew whose were the words nor whose the soul mirrored there. But now all at once I understood. The ancient people spoke to me with a thousand tongues. "I pardon your great sins against me, man, for your small service."

Разбойные песни я часто слыхал, но не знал, из чьих слов они сложены, чья душа светит в них, а на сей раз понял это: говорит мне песня тысячами уст древнего народа: — Я тебе, человек, и за малую твою услугу велик грех против меня прощу!

People still looked at me with, curiosity, and my spirit was aroused. The old man finished his song, and I arose and said:

Народ всё любопытнее глядит на меня, поджигая мне душу. Кончил старик песню, встал я и говорю:

"Orthodox Christians, here you have heard about a robber who plundered and robbed the people, but, afterwards, his conscience troubling him, he went away to save his soul, wishing to serve the people with his great strength. And he served them. But to-day you are living among robbers who exploit you mercilessly, and in what way do they serve the people? What good do you see in them?"

— Православные! Вот, жил разбойник, обижал народ, грабил его… Смутился совестью, пошёл душу спасать, — захотел послужить народу буйной силою своей и — послужил! И ныне вы среди разбойников живёте, грабят они вас усердно, а чем служат вашей нужде? Какое добро от них видите?

The crowd thickened around me, almost embracing me, and their attention made my words grow strong and gave them tone and beauty, and I lost myself in my words. I only felt a close alliance to the earth and to the people. They lifted me up towards themselves, drawing me on by their silence: "Speak; speak the whole truth as you see it!"

Сгустились люди вокруг меня, точно обняли, растит их внимание силу слова моего, даёт ему звук и красоту, тону я в своей речи и — всё забыл; чувствую только, что укрепляюсь на земле и в людях, — поднимают они меня над собой, молча внушая: «Говори! Говори всю правду, как видишь!»

Of course a policeman arrived and cried: "Move on!" asking what was the matter and demanding my passport.

Конечно, явился полицейский, кричит: «разойдись!», спрашивает, о чём крик, требует паспорт.

The people melted quietly away, like a cloud in the sun, and the policeman questioned and made inquiries as to what I said. Some answered: "About God; about many things; mainly about God."

Народ тихонько тает, как облако на солнце; полицейский интересуется, что я говорил. Иные отвечают: — Про бога…

I saw a workingman standing apart. He leaned up against his wagon and gazed steadily at me, smiling tenderly. The policeman had taken hold of my collar, and I wanted to shake him off, but I saw that the people looked sideways at me, with half-closed eyes, as if they were asking: "Now, what are you going to say?"

— Так себе, разное… — Про бога больше… А какой-то чернорабочий человек стоит в стороне у телеги, пристально смотрит на меня и ласково улыбается. Полицейский однако за шиворот меня схватил; хочется мне стряхнуть его, но, вижу, люди смотрят на меня искоса, вполглаза, словно спрашивают: «А теперь что ты скажешь?»

I paled at their lack of faith. Conquering myself in time, I shook off the hand of the policeman and said to him:

И от их недоверия беднею я. Однако вовремя справился, отвел руку начальства, говорю ему:

"Do you want to know what I said?"

— Хочешь знать, что я сказал?

And again I began to speak about injustice in life. Again the market people gathered around me in great crowds, and the policeman was lost in them and effaced.

И снова начал рассказывать о несправедливой жизни, — снова сгрудился базарный народ большой толпой, полицейский теряется в ней, затирают его.

I recalled Kostia and the factory children, and I felt proud and happy. I became strong and as in a dream. The policeman whispered, many faces passed before me, many eyes burned; a warm cloud of people were around me, pushed me along, and I lay lightly among them. Some one took me by the shoulder and whispered in my ear: "Enough. Go."

Вспоминаю Костю и заводских ребят, чувствую гордость в себе и великую радость — снова я силён и как во сне… Свистит полицейский, мелькают разные лица, горит множество глаз, качаются люди жаркой волной, подталкивают меня, и лёгок я среди них. Кто-то за плечо схватил, шепчет мне в ухо: — Иди, иди!

They pushed and pushed me, and soon I found myself in a kind of court, and a black-bearded man was on one side of me and on the other a young boy with no cap on his head. The dark man said:

И толкают, толкают меня… Вот очутился я уже на каком-то дворе, чернобородый мужчина со мной рядом и один молодец без шапки на голове. Чёрный говорит:

"Climb over the wall."

— Лезь через плетень!

I climbed it, then went over another. It seemed to me queer, yet pleasant.

Лезу, потом — через другой; забавно и приятно мне.

"Eh," I thought, "is that who you are?"

«Ага! — думаю, вот вы как?»

The black-bearded man hurried me along. "Lively, comrade, lively!"

А чернобородый торопит: — Живо, товарищ, живо!

I asked him on the way: "Who are you?"

На ходу спрашиваю его: — Вы — из каких?

"One of yours," he answered.

— Из этаких! — говорит.

The boy without the cap followed us silently. We crossed gardens, came to a ravine at the bottom of which a stream ran along, and found a footpath in the brush. The dark man led me by the hand, looked into my eyes and said, smiling:

Парень без шапки следом идёт и молчит. Прошли огороды, опустились в овраг, — по дну его ручей бежит, в кустах тропа вьётся. Взял меня чёрный за руку, смотрит в глаза и, смеясь, говорит:

"Well, good luck to you. Here, Fediok will conduct you to a good road. Go."

— Ну, благополучного пути! Вот Федюк тебя проводит до хорошей дороги, иди! Парень говорит ему:

"You had better hurry. They might get you." The dark man bent down, began crawling up the mountain, and Fediok and I went along by the stream.

— А ты сам скорей уходи — хватятся! Чёрный согнулся и полез в гору, а я и Федюк пошли вдоль ручья.

"Who is that man?" I asked him.

— Что это за человек? — спрашиваю. — Ссыльный, кузнец.

"A blacksmith. An exile--for political reasons."

Тоже за политику.

"I know such people," I answered.

— Этаких, — мол, — я знаю! Весело мне.

I felt happy, but he was silent. I looked at the young man. His face was round, his nose short. His head seemed cut out from stone, and his gray eyes bulged far apart. He spoke low, walked noiselessly and held his head forward, as if he was listening or was pulled from above by some great force. He kept his hands behind his back, as my father-in-law used to.

А он — молчит. Взглянул я на парня: лицо круглое, курносое, точно из камня высечено, а серые глаза далеко вперёд ушли. Говорит — глухо, идёт без шума и вытянулся весь, словно прислушивается или большая сила кверху тянет его. Руки за спиной держит, как, бывало, мой тесть.

"Are you a native here?"

— Ты сам — здешний?

"Yes, I am a farm hand at the priest's."

— Попов батрак.

"Where is you cap?"

— А где у тебя шапка-то?

He felt his head, looked at me and asked:

Пощупал голову, поглядел на меня и спрашивает!

"Why do you care about the cap?"

— Тебе она на что?

"Just so. It is night, and you will be cold."

— Так. Вечер, холодно будет…

He remained silent. Then he muttered unwillingly:

Помолчал он, потом неохотно ворчит:

"What does it matter about the cap as long as one's head is saved?"

— Пёс с ней, с шапкой, — была бы голова!

The ravine became deeper, the stream sounded clearer, and night rose from the underbrush.

Овраг всё глубже, ручей звенит слышнее, вечер встаёт из кустов.

My soul was unclear, yet I felt happy, and I wished to speak with the young man.

В душе у меня неясно, а приятно, и хочется мне говорить с человеком.

"Have you only one exile here?" I asked.

— Один, — спрашиваю, — ссыльный-то у вас?

Here the young man opened himself as one opens an overcoat. Slowly and low, he said:

Тут парень, точно шубу распахнул, весь открылся и медленно, глухо забубнил:

"Four. There is a nobleman from Moscow and three from the Don. Two of them are quiet fellows. They even drink vodka. But the nobleman and that Ratkof who was here before, speak, though in secret, with whomever they can. They have not yet begun to speak openly before the people. There are many of them here, many around us. I, from Birsky--Fedor Mitkof, am here five years. During this time there were eleven men here. In Olekhine there are eight; in Shishkof there are three."

— Четверо. Барин из Москвы, трое рабочих с Дона. Двое — смирные, даже водку пьют, а барин и этот, Ратьков, они — говорят! Тайно. Кое с кем. А при всём народе — не решались покамест. Их тут много. Они — кругом. Сам я бирский, Митьков Фёдор. Пятый год здесь. За это время их тут было одиннадцать. В Олехином — восемь, в Шишковой — трое…

He counted for a long time, and he reached about sixty. When he finished he became thoughtful; then began to speak, gesticulating with his finger.

Считал он долго — десятков до шести дошёл; кончив — подумал и снова говорит, шевеля пальцами:

"There are even some peasants among them. They all say the same thing; this life is unbearable; it stifles them. I lived in peace until I heard these words, and now I see I am not yet full grown and I must bow my head. Then, in truth, it must be that this life is stifling."

— Даже некоторые мужики между ними. Все говорят одно: не годится такая жизнь! Стесняет. Покуда я этого не слыхал — жил спокойно. А теперь — вижу, ростом я не высок, а приходится голову нагибать, значит, верно, стесняет!

The young fellow spoke with difficulty, tearing each word from under his feet. He walked ahead of me and did not look at me. He was broad-shouldered and strong.

Беседует парень трудно, выдёргивает каждое слово точно из-под ног. Идёт впереди, на меня не оглядывается, широкий, крепкий.

"Can you read and write?" I asked him.

Спрашиваю: — Грамотен?

"I once knew how, but have forgotten. Now I am studying again. It doesn't matter, I know how. When one has to, one can do everything. And I have to. If it were the noblemen who spoke about the difficulty of this life, I would not take any notice of it, for their beliefs were always different from ours. But when it is your own brothers, the poor working class, then it must be true. And moreover, some of the common people go even farther than the noblemen. That means that something social and human is beginning. That is what they always say--social, human. I am human. Then it means my way lies with them, that is what I think."

— Знал, да позабыл. Теперь сначала обучаюсь. Ничего, могу. Надо, ну и можешь. А — надо… Ежели бы только господа говорили о стеснении жизни, так и пёс с ними, у них всегда другая вера была! Но если свой брат, бедный рабочий человек, начал, то уж, значит, верно! И потом — стало так, что иной человек из простых уже дальше барина прозревает. Значит, это общее, человечье началось. Они так и говорят: общее, человечье. А я — человек. Стало быть, и мне дорога с ними. Вот я и думаю…

I listened to him and said to myself: "Learn, Matvei."

Слушаю я его и говорю сам себе:

"What is the use of thinking about such a thing?" I said to him. "It is God's affair."

«Учись, Матвей»… А потом говорю ему: — Что же, — мол, — думать? Это дело — божье!

He stopped, suddenly standing stiff upon the ground, so that I almost fell upon Iris back. Then he turned his face towards me and asked sternly:

Он встал — колом воткнулся в землю, так что я его в спину толкнул, повернул ко мне лицо и строго спрашивает:

"Is it really God's affair? Here is what I think about it. This is why they say, 4 Honor your father.' And they say the authorities are also from God. And this they confirm by miracles. But then if the old laws are changed, new miracles should have come. But where are they? There were no signs when new laws came, none whatever. Everything is as it was. In Nijni they discovered relics which performed miracles. But then a rumor arose that they were not true relics, for Seraphim's beard was gray and this one was red. The question is not the beard, but the miracle. Were there any miracles? There were, but they don't want to admit it. They call all signs false, or they say faith creates miracles. There are times when I want to beat them to stop their confounding my soul."

— То-то, божье ли? Вот я и думаю. Потому что указано — чти отца! И власти — они тоже, сказано, от бога. Это подтверждено знамениями. Значит, ежели старый закон изменяется, — тоже должны быть даны знамения! А где они? В сторону новых законов — нет чудес! Никаких. Всё по-старому. Вон в Нижнем мощи открыли — и даны чудеса; говорят: не те мощи, борода, дескать, у Серафима седая была, а показывают — рыжую. Да дело-то не в бороде, а в чуде. Были чудеса? Были! Они этого не признают. Считают обманом все признаки. Или говорят — это вера творит чудеса. И бывает так, что хочется мне перебить их, чтобы не смущали.

Again he stopped, and around him the night rose from the earth. The path fell more steeply, the stream flowed on more hastily, and the brush rustled, moving quietly.

Снова стоит он, и вокруг его — ночь поднимается с земли. Круче падает тропинка, торопливее бежит ручей, и, тихо качаясь, шелестят кусты.

"Go on, brother," I said to him, low.

Я тихонько говорю человеку: — Иди, брат!

He went forward. He did not stumble in the darkness but I almost fell on his back every step I took. He seemed to roll down like a stone, and his strange voice resounded in the stillness.

Пошёл он. И во тьме не спотыкался, а я то и дело тыкаюсь в спину ему. Катится он вниз, подобно камню, и в тишине гудят жуткие слова:

"If I believed them, it would be an end of everything. I am not especially kind-hearted. I had a brother in the military, and he hanged himself. My sister worked as a servant in a farmer's house near Birsky, and she gave birth to a child who is lame. It is four years old now and cannot walk. It means that a girl's life was ruined on account of a man's caprice. Where should she go now? My father is a drunkard and my elder brother has taken all the land. I have nothing."

— Ведь ежели я поверю — тогда шабаш! Я — немилостив, нет! У меня брат в солдатах был — удавился; сестра у кумысников под Бирском в прислугах жила — ребёнок у неё от них кривоногий: четыре года, а не ходит. Значит пропала девка из-за баловства. Куда её теперь? Отец — пьяница, а старшой брат всю землю захватил. Весь я тут…

We turned into the underbrush in the gray darkness. Now the stream went away from us into the depth, now again it flowed at our feet. Over our heads the night birds flew noiselessly, and above them were the stars.

Вертимся мы с ним среди кустов в сырой тьме; ручей то уходит от нас в глубину, то снова под ноги подкатится. Над головами — бесшумно пролетают ночные птицы, выше их — звёзды.

I wanted to walk fast, but the man in front of me did not hurry and muttered to himself unceasingly, as if he were counting his words, and taking their weight.

Хочется мне скорее идти, а человек впереди меня не спешит и непрерывно бормочет, как бы считая мысли свои, взвешивая их тяжесть.

"That dark one, Ratkof, is a good man. He lives according to the new law and takes the part of the oppressed. A policeman once beat me with a club and he immediately felled the policeman to the ground. He had to sit fourteen days for it. 'How can you fight the authorities?' I asked him when he came out. He immediately explained his law to me. I went to the priest, and the priest said, 'Ah, are these the thoughts you are plaiting?' Ratkof was sent to the prison in the city. He sat three months, and I nineteen days. 'What did he say?' they asked me there. 'Nothing.' 'What did he teach?' 'He taught nothing.' I am no fool myself. Ratkof came out. 'Forgive me,' I said to him, 'I was a fool.' But he laughed. 'It was nonsense,' he said."

— Этот, чёрный, Ратьков, хороший человек! Живёт уже по новому закону. За обиженного — вступается. Меня урядник палкой бил — сейчас он урядника об землю. Посадили его на пятнадцать дён. Первое наше знакомство. Вышел он, я его спрашиваю: «Ты как это можешь выступать против начальства?» Он мне сейчас рассказал свой закон. Я к попу. А поп говорит: «Ага! ты вот какие мысли крутишь!» Ратькова в город отвезли в тюрьму, три месяца сидел, а я девятнадцать дён. Спрашивают там меня: «Он что говорил?» — «Ничего». «Чему учил?» — «Ничему не учил». Я, тоже, не дурак! Воротился Ратьков. Я говорю: «Прости меня, дурак я был». Он — только смеётся. «Ерунда», говорит.

My guide remained silent, and then, in a new voice, and lower, he continued:

Помолчал мой путеводитель и тише, новым голосом, продолжает:

"Everything is nonsense to him. He spits blood, that is nonsense; he starves, that too is nonsense."

— У него — всё ерунда! Кровью харкает — ерунда! Есть нечего — ерунда!

Suddenly he began to swear grossly, turned about and faced me, and hissed through his teeth:

Вдруг выругался по-матерному, обернулся грудью ко мне и сквозь зубы свистит:

"I can understand everything. My brother died--that happens in the military. My sister's case is not a rare one. But why do they torture that man to death? That I cannot understand. I go like a dog wherever he sends me. He calls me Earth. 'Eh, you Earth,' he says and laughs. But the fact that they are always torturing him, that is like a knife in my heart!"

— Я всё могу понять. Брат пропал — это бывает в солдатах. И сестрино дело — не редкое. А зачем этого человека до крови замучили, этого не могу понять. Я за ним, как собака, побегу, куда велит. Он меня зовёт «земля»… «Земля», — говорит, — и смеётся. И что его всегда мучают, это мне — нож!

And again he began to swear like a drunken monk.

И снова похабно выругался, точно пьяный монах.

The ravine opened, broadened its walls down into the field, leveled them and vanished into the darkness.

Раскрылся овраг, развернул свои стены по полю и, наклонив их, слил с темнотой.

"Well," said my guide, "good-by."

— Ну, — говорит мне провожатый, — прощай теперь!

He pointed out to me the road to Omsk, turned back and disappeared. He was still without his cap.

Рассказал дорогу, повернул назад и скрылся во тьме. Без шапки.

When his heavy steps died in the stillness I sat down, not desiring to go farther. The night lay heavily on the earth and slept, fresh, and thick, like oil. There were no stars in the heavens, no moon, no light about. But there was warmth and light within me.

Как погасли в тишине его тяжёлые шаги, сел я, не хочу дальше идти! Плотно легла на землю ночь и спит, свежая, густая, как масло. В небе ни звёзд, ни луны, и ни одного огня вокруг, но тепло и светло мне.

The heavy words of my guide burned within my memory. He was like a bell that had lain a long time on the earth, and had been covered by it and eaten out by rust, and though his tone was dull yet there was a new sound in it.

Гудят в моей памяти тяжёлые слова провожатого, и похож он на колокол, который долго в земле лежал, весь покрыт ею, изъеден ржавчиной, и хотя глухо звонит, а по-новому.

The village people stood before my eyes as they listened to my speech seriously and wonderingly. Their troubled faces passed before me as they dragged me away from the police.

Стоит предо мною сельский народ, серьёзно и чутко слушая мою речь, мелькают озабоченные лица, оттирая меня в сторону от начальства.

"Is that the way it is?" I thought, marveling, and I could scarcely believe what had happened to me.

«Вот как?» — удивлённо думаю я, и трудно поверить, что это было.

Again I thought. "This young man seeks signs and omens. He himself is a miracle. It is a miracle to preserve love for man in this horrible life. And the crowd who heard me, that, too, was a miracle, that it should not be deaf or blind, though many for a long time have tried to deafen and blind it. And a still greater miracle were Mikhail and his comrades."

И снова думаю: «Парень этот ищет знамений, — он сам чудо, коли мог сохранить, в ужасах жизни, любовь к человеку! И толпа, которая слушала меня, — чудо, ибо вот — не оглохла она и не ослепла, хотя долго и усердно оглушали, ослепляли её. И ещё большее чудо — Михайла с товарищами!»

My thoughts flowed calmly and easily. I was unaccustomed to it and did not expect it. I examined myself carefully, searched my heart quietly, wishing to find there anxiety and troubled doubt.

Спокойно и плавно текут мои мысли, необычно это для меня и неожиданно. Осторожно разглядываю себя, тихонько обыскиваю сердце — хочу найти в нём тревоги и спорные недоумения.

I smiled in the silent darkness and feared to move, lest I drive away the unwonted joy which filled my heart to the very brim. I believed and yet did not believe this marvelous fulness of my soul, this unexpected Godsend which I found in me.

Улыбаюсь в безгласной темноте и боюсь пошевелиться, чтобы не расплескать незнакомую радость, коей сердце по края полно. Верю и не верю этой удивительной полноте души, неожиданной находке для меня.

It was as if a white bird, who was born long before, had slept in the shadow of my soul, and I had not known it or felt it. I stroked it accidentally and it awoke and began to sing quietly within me and flutter its light wings in my heart, and its hot song melted the ice of doubt and turned it into grateful tears.

Словно некая белая птица, давно уже рождённая, дремала в сумраке души моей, а я этого не знал и не чувствовал. Но вот нечаянно коснулся её, пробудилась она и тихо поёт на утре — трепещут в сердце лёгкие крылья, и от горячей песни тает лёд моего неверия, превращаясь в благодарные слёзы.

I wanted to say something, to arise, to sing, to meet human beings and to embrace them. I saw before me the shining face of Juna, the kind eyes of Mikhail, the stern wit of Ivostia. All the familiar, dear and new people became alive to me, united in my breast and broadened it with happiness till it ached.

Хочется мне говорить какие-то слова, встать, идти и петь песню да человека встретить бы и жадно обнять его! Вижу пред собой лучистое лицо Ионы, милые глаза Михайлы, строгую усмешку Кости: все знакомые, милые и новые люди ожили, сошлись в моей груди и расширяют её — до боли хорошо!

So it had happened before while saying Mass at Easter, that I loved people and myself. I sat down, and thought tremblingly:

Так я, бывало, в заутреню на пасху бога, себя и людей любил. Сижу и, вздрагивая, думаю:

"O Lord, is it not Thou, this beauty of beauties, this joy and this happiness?"

«Господи, не ты ли это? Не ты ли это, красота красот, радость моя и счастие?»

Darkness reigned about me, and in it were the shining faces of the Believers sitting quietly. But my heart sang unceasingly.

Кругом — тьма, и в ней светлые лица верующих, тихо кругом, только моё сердце немолчно поёт.

I stroked the earth with my hand, I patted it with my palm, as if it were a horse, which understood my caress.

И глажу я землю руками, глупо похлопываю ладонями по ней, точно она конь мой и чувствует ласку.

I could not sit still. I arose and walked on through the night. I remembered Kostia's words. I saw before me the look of childish sternness in his eyes, and I Went on, drunk with joy, walking over the earth towards the very end of autumn, gathering up into my soul its precious new gifts.

Не могу сидеть, встал и пошёл, сквозь ночь, вспоминая Костины слова, видя пред собою детскую строгость его глаз, — пошёл и, опьянённый радостью, до поздней осени ходил по миру, собирая душой щедрые и новые даяния его.

At the station in Omsk I saw emigrants, Little Russians. A great part of the earth was covered with their bodies, those friends of labor. I walked among them, heard their soft speech and asked them:

В Омске на вокзале переселенцев видел, хохлов; много земли покрыли они телом своим — великая дружина трудовой силы! Ходил между ними, слушая их мягкую речь, спрашивал:

"Are you not afraid to lose yourselves, so far away?"

— Не боитесь так далеко забросить себя?

A man gray and bent by work, answered me:

Один из них, седой и согнутый работой, ответил:

"As long as we have a piece of land under our feet, we do not care how far it is. It is suffocating on earth when a man has to live by his own labor."

— Лишь бы была под ногами земля, а на ней — всё недалеко! Тесно на земле, человек, тому, кто своим трудом должен жить; тесно, эх!

Formerly the words of pain and sorrow fell like ashes on my heart, but now they were keen sparks which lit it up, for every sorrow was my sorrow, and I too suffered from the want of liberty, as did the people.

Раньше слова горя и печали пеплом ложились на сердце мне, а теперь, как острая искра, зажигают его, ибо всякое горе ныне — мое горе и недостаток свободы народу утесняет меня.

There is no time nor place for general spiritual growth, and this is bitter and dangerous to the one who outstrips the people, for he remains alone in advance of them, and the people do not see him and cannot strengthen him with their strength; and alone and uselessly he burns himself up in the fire of his desires.

Нет людям места и времени духовно расти — и это горько, это опасно опередившему их, ибо остается он один впереди, не видят люди его, не могут подкрепить силою своей, и, одинокий, бесполезно истлевает он в огне желаний своих.

I spoke in Little Russian, for I knew this tender language.

Говорю я хохлам, зная их ласковый язык:

"For ages the people have wandered over the earth, hither and thither, seeking a place where they may in freedom build up a righteous life with their own strength, and for ages you have wandered over the earth, its lawful masters, and why? Who is it that gives no room to the people, the real Czar of the earth? Who has dethroned them? Who has torn the crown from their heads and driven them from country to country, these creators of all labor, these exquisite gardeners who planted all the beauty on the earth?"

— Века ходит народ по земле туда и сюда, ищет места, где бы мог свободно приложить силу свою для строения справедливой жизни; века ходите по земле вы, законные хозяева её, — отчего? Кто не даёт места народу, царю земли, на троне его, кто развенчал народ, согнал его с престола и гонит из края в край, творца всех трудов, прекрасного садовника, возрастившего все красоты земли?

The eyes of the people burned. The human soul which was just awakened in them glowed, and my own glance also became wide and keen. I saw the question on each face and immediately answered it; I saw doubt and I fought with it. I drew strength from the hearts which were opened about me, and I united this strength into one heart.

Разгораются очи людей, светит из них пробудившаяся человеческая душа, и моё зрение тоже становится широко и чутко: видишь на лице человека вопрос и тотчас отвечаешь на него; видишь недоверие — борешься с ним. Черпаешь силу из открытых перед тобою сердец и этой же силою объединяешь их в одно сердце.

When you speak to people some word which touches them as a whole, which lies buried secretly and deep in each human soul, then their eyes shine with glowing strength and fill you and carry you above them. But do not think that it is your strength which carries you. You are winged with the crossing of all strength in your heart. It surrounds you from without; you are strong by its strength just as long as the people fill you up with it; but should they go away, should their spirit vanish, you again fall back to the level of all.

Если, говоря людям, заденешь словом своим общее всем, тайно и глубоко погружённое в душе каждого истинно человеческое, то из глаз людей истекает лучистая сила, насыщает тебя и возносит выше их. Но не думай, что это твоя воля подняла тебя: окрылён ты скрещением в душе твоей всех сил, извне обнявших тебя, крепок силою, кою люди воплотили в тебе на сей час; разойдутся они, разрушится их дух, и снова ты — равен каждому.

So I began my teaching modestly, calling the people to a new service in the name of a new life, though I did not know how to name my new God. In Zlatout on a holiday I spoke in the square, and again the police interfered, and again the people hid me.

Так начал я скромный свой благовест, призывая людей к новой службе, во имя новой жизни, но ещё не зная бога нового моего. В Златоусте, в день какого-то праздника, на площади говорил, и опять полиция вмешалась, ловили меня, а народ — снова скрыл.

I met many splendid men and women. One whose name was Yashka Vladikine, a student in a theological seminary, is now a good friend of mine and will remain so for all my life. He does not believe in God, but he loves church music to tears. He plays psalms on the organ and weeps, the dear wonder-child.

Познакомился я там с великолепными людьми; один из них, Яша Владыкин, студент из духовного звания, и теперь мой крепкий друг и на всю жизнь таким будет! В бога не веруя, церковную музыку любит он до слёз: играет на фисгармонии псалмы и плачет, милейший чудак.

I asked him laughing: "What are you howling at, you heretic, atheist?"

Я его спрашиваю, смеясь: — Отчего же ты ревёшь, еретик, афеист?

He cried out, tremblingly: "From joy at the knowledge of the great beauty which some day will be created. If already in this worldly and wretched life beauty has been created with the insignificant strength of individuals, what will be created on earth when the whole spiritual world shall be free and shall begin to express the order of its great spirit in psalms and music?"

Кричит мне, потрясая руками: — От радости, от предчувствия великих красот, кои будут сотворены! Ибо — если даже в такой суетной и грязной жизни ничтожными силами единиц уже создана столь велия красота, — что же будет содеяно на земле, когда весь духовно освобождённый мир начнёт выражать горение своей великой души в псалмах и в музыке?

He began to speak about the future, which stood out with blinding clearness to him, and he was himself surprised at his visions.

Начнёт он говорить о будущем, ослепительно ясном для него, и сам удивляется видениям своим!

I have much to be grateful for to this friend of mine, as much as to Mikhail.

Многим я обязан этому другу своему, равно как и Михайле.

I have seen marvelous people by tens, for they send me to one another from city to city. I go as with fiery signals, and each one is kept burning by the same faith. It is impossible to enumerate the various people and to describe the joy at seeing the spiritual unity which lies in all. Great is the Russian people and indescribably beautiful is life.

Десятки видел я удивительных людей — один до другого посылали они меня из города в город, — иду я, как по огненным вехам, — и все они зажжены пламенем одной веры. Невозможно исчислить разнообразие людей и выразить радость при виде духовного единства всех их. Велик народ русский, и неописуемо прекрасна жизнь!